Текст книги "Старатель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Он медленно поднял руку и сделал короткий, отрывистый жест. Не нам, а куда-то в сторону, в чащу.

И из-за деревьев, бесшумно, как призраки, вышли еще двое. Такие же молчаливые, одетые в такую же потертую синюю ткань. Они встали по бокам от первого, завершая картину безмолвного, но абсолютного превосходства. Их трое. Нас – тоже трое. Но они были здесь хозяевами.

Тот китаец, что вышел первым, наконец пошевелился. Он кивком головы показал на мое ружье, лежащее на земле, потом на себя, и снова на лес перед нами. Жест был ясен: «Идите за нами. Без оружия».

Я посмотрел на Степана и Кондратия. В глазах Степана был ужас. В глазах Горбуна – холодная готовность принять любую судьбу. Я глубоко вздохнул. Мы прошли болото и ловушки, чтобы найти их. Отступать было поздно.

Я кивнул.

– Хорошо. Ведите.

Первый китаец развернулся и бесшумно пошел вглубь леса. Двое других пропустили нас вперед и встали сзади, замыкая шествие. Мы направились, окруженные молчаливым конвоем, в самое сердце владений «людей-теней», не зная, ведут ли нас на переговоры или на казнь.

* * *

Нас провели через лагерь, который больше походил на временное стойбище. Десять-пятнадцать человек, все – китайцы, смотрели на нас откровенно враждебно. Никто не улыбался, не здоровался. Взгляды были уставшими, настороженными и жесткими. Лагерь был обустроен с предельной, спартанской простотой: несколько низких, крытых корьем и берестой шалашей, несколько растянутых для просушки шкур соболя и белки, дымок от костра. Ни лотков, ни шлюзов, ни тачек – ничего, что говорило бы о золотодобыче. Они занимались здесь чем-то другим, но чем именно, было неясно.

Нас подвели к одному из шалашей, у входа в котором на колоде сидел человек. Он был старше остальных, лет пятидесяти, с лицом, испещренным морщинами, но с прямым, твердым взглядом. Одет так же бедно, но в позе читается неоспоримая власть. Вожак.

Я остановился перед ним, слегка кивнул.

– Здравствуйте. Нихао.

Старик медленно поднял на меня глаза. Его взгляд был тяжелым и проницательным.

– Здравствуй, – ответил он с сильным китайским акцентом, с трудом выговаривая букву «р». – Зачем пришел?

– Меня зовут Александр Громов. Мы ищем… союзников.

– Зачем?

– К вам приходили казаки? Шестеро всадников, во главе с есаулом Дьяковым.

Лицо старика осталось непроницаемым, но в его глазах что-то мелькнуло.

– Приходили. Сказали уходить.

– И мне сказали то же самое. Утром они вернутся. Если найдут мой лагерь на месте – убьют всех.

Старик пожал узкими плечами, словно речь шла о погоде.

– Такова жизнь. Это твои проблемы.

Ах эта тонкая китайская философия жизни… Я скривился.

– Сейчас – да, мои проблемы. Но как только они расправятся с нами, они придут за вами. Вы – на их земле. Они так считают. Они не оставят вас в покое.

– Мы уйдем. Спрячемся. Лес большой.

– Лес большой, но они найдут. К чему все время бежать? Я предлагаю объединиться. Вместе мы сможем дать им отпор. Заставить их отступить.

Вожак покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде презрения.

– Нет. Не нужно проблем. Мы уйдем.

– Я заплачу, – сказал я, чувствуя, что стандартные аргументы не работают. – Золотом. Хорошо заплачу за вашу помощь.

Насмешливая усмешка тронула губы старика.

– Деньги? – он снова пожал плечами. – Мы… в силах заработать сами. – Он обвел рукой лагерь, и его жест показывал не гордость, а нечто иное. Упрямую, выстраданную самостоятельность.

Наступила пауза. Тупик. Я чувствовал, как Степан за спиной нервно переминается с ноги на ногу. Кондратий же, стоявший сбоку, молча изучал лагерь. Его взгляд скользнул по заштопанной в нескольких местах одежде китайцев, по их худым, но жилистым телам, по тому, как они двигались – быстро, без лишних движений, с привычной осторожностью.

Вдруг Кондратий наклонился ко мне и прошептал так тихо, что услышал только я:

– Они каторжные, барин. Беглые. Смотри – шрамы на шее у того, что справа, от кандалов. И другого. И движенья… я их знаю. Настороженные. Такая настороженность с годами вырабатывается – когда все время ждешь удара плетью от надзирателя. С карийских рудников таких привозили. Эти может с других. Но точно каторжане.

Ледяная ясность озарила меня. Всё встало на свои места. Их скрытность. Их нежелание идти на контакт. Их спартанский быт. Это не простые охотники или старатели. Беглые каторжане. Поэтому и не хотят ни с кем связываться. Им лучше найти новое место, чем связываться с властью. Поэтому и к нам не полезли, просто наблюдали за нами, чтобы понять – несем ли мы для них опасность или нет.

Я снова посмотрел на вожака. Не упрямство дикаря, а осторожность загнанного зверя, у которого за спиной – годы неволи и погони.

– Вам не деньги нужны, – тихо, но четко сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Вам нужна безопасность. Уйти – значит снова бежать. Снова прятаться. А казаки будут искать. Всегда будут искать беглых с каторги. Особенно таких… организованных.

Я сделал паузу, давая ему понять, что я раскусил их.

Его лицо не дрогнуло, но в глубине глаз плеснулась тревога.

– Они расправятся с нами, – продолжал я, – а потом начнут прочесывать тайгу. И найдут вас. И тогда – не просто прогонят. Тогда – смерть. А может, и хуже. Обратно на рудники.

Я видел, как мои слова бьют в самую цель. Он молчал, и в его молчании была тяжелая, бездонная дума.

Наконец, он медленно поднялся с колоды.

– Войди, – кивнул он в сторону своего шалаша. – Поговорим.

Он первым скрылся в темном входе. Я посмотрел на Кондратия, тот ответил коротким кивком. Оставив Степана снаружи под присмотром двух китайцев, мы с Горбуном согнулись и вошли внутрь.

Хижина была тесной, пропахшей дымом очага, сушеными травами и потом. В центре, в ямке, тлели угли, дым уходил в отверстие в потолке. Свет проникал сквозь щели в стенах из жердей, затянутых берестой, выхватывая из мрака скудные детали: грубо сколоченную полку с глиняной посудой, свернутые в углу оленьи шкуры.

Вожак молча указал нам на низкую колоду напротив себя. Мы с Кондратием уселись, чувствуя себя скованно в этом тесном, душном пространстве. Хозяин, не глядя на нас, протянул нам деревянную чашу с водой. Жест был скорее ритуальным, чем гостеприимным.

Именно тогда мой взгляд упал на небольшой выступ в стене, служивший полкой. На нем стояло несколько небольших фигурок. Они были вырезаны из какого-то желтовато-кремового материала, гладкого и явно древнего. Лось, медведь, какая-то фантастическая птица с длинным хвостом. Резьба была поразительно тонкой, живой, каждая деталь проработана с ювелирной точностью. Это было высокое искусство, грубому быту явно чуждое.

Вожак заметил мой взгляд.

– Сами делаем. Продаем. На жизнь зарабатываем, – коротко бросил он, следя за моей реакцией. – Купцы берут. Мало материала. Но… живем.

– Вы бежали? – тихо спросил я, уже зная ответ.

Он кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула старая, незаживающая боль.

– С Хэйлунцзяна. С каторги. Рудники. Там… смерть. Здесь – свобода. Воевать не хотим. Хотим жить тихо.

– Но придется, – мягко, но настойчиво сказал я. – Иначе свободы не будет.

Он опустил голову, и в его позе прочиталось отчаяние. Я понимал его. Любой шум, любое столкновение с властями грозило им страшной расплатой.

И вдруг, глядя на эти изящные фигурки, меня осенило. Мысль, яркая и четкая. Кажется, нащупал!

Я медленно протянул руку, взял одну из фигурок – оленя, застывшего в горделивом изгибе. Она была удивительно тяжелой для своего размера, прохладной и идеально отполированной.

– Вы… живете с этого? – переспросил я, вращая фигурку в пальцах.

– Да. Мало кость. Трудно искать. Но другого нет.

Я поднял на него взгляд, и на моем лице появилась улыбка. Улыбка человека, нашедшего ключ к самой сложной задаче.

– А если бы у вас было много такого материала? – спросил я. – Очень много кости. Не граммы, не кусочки… а действительно много. Вы смогли бы работать. Смогли бы… жить без страха, что он кончится.

Глаза старика сузились. В них вспыхнул не то интерес, не то подозрение.

– Много… это сколько?

– Ну, скажем, три телеги, – сказал я, не моргнув глазом. – До верха. И, возможно, еще больше. Я дам вам его. В качестве платы за вашу помощь. Как жест мира и желания союза, – я посмотрел ему прямо в глаза. – Чтобы и вы, и мы могли остаться здесь и спокойно работать.

Он замер, его мозг, привыкший к выживанию и расчету, обрабатывал сейчас мое предложение. Материал был для них всем – кровом, едой, надеждой. А я предлагал им целое состояние.

– Какой материал? Качество? – наконец выдавил он, и в его голосе впервые прозвучала не отстраненность, а жадная, живая заинтересованность.

Я поднял фигурку оленя так, чтобы свет из щели упал на нее, подчеркнув ее древнюю, благородную фактуру.

– Самый хороший. Ведь это же бивень мамонта, правда?

Воцарилась абсолютная тишина. Даже Кондратий перестал дышать. Старик посмотрел на меня, и каменная маска на его лице окончательно рассыпалась. В его глазах было изумление, потом – быстрое переосмысление, и, наконец – холодный, хищный расчет.

Он медленно кивнул.

– Да. Мамонт. Древний слон. Кость его… ценится высоко. И хорошо для обработки. – Он замолчал, и пауза затянулась. Потом он резко встал, его тень заколыхалась на стенах хижины. – Три телеги… Ты не обманешь?

– Это не в моих интересах, – я поднялся и протянуло руку. – Ну так что, по рукам?

Глава XI

Рассвет только начинал размывать серые краски ночи, когда мы услышали знакомый, мерный топот. Они возвращались. Ровно, как и обещали.

Есаул Дьяков во главе своего отряда въехал в наш лагерь с тем же надменным спокойствием. Лицом – победитель. Его казаки рассредоточились по периметру, блокируя все выходы. Дьяков окинул взглядом наш лагерь – шлюзы стоят нетронуты, вещи не собраны. На моем лице не было и тени покорности.

– Ну что, купчина? – голос Дьякова зазвенел. Казак даже не слез с седла, смотря на меня сверху вниз. – Готов исполнить приказ? Что-то я не вижу, чтобы ты собирался.

Я стоял перед ним, спокойно сложив руки на груди. Позади меня, у землянок, столпились мои рабочие.

– Я уже дал тебе ответ, есаул, – сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. – Мы остаемся. Это наша земля.

Дьяков усмехнулся, коротко и презрительно.

– Твоё упрямство будет стоить тебе жизни. Жаль. Делать нечего…

Он сделал было жест рукой, чтобы отдать приказ, но я его опередил.

– Советую тебе подумать дважды, прежде чем отдавать приказы.

– Советуешь? Мне? – есаул громко рассмеялся.

– А я, между тем, не один, – ответил я.

И подал знак.

Лагерь тут же ожил.

Из-за каждого шалаша, из-за каждого ствола, из-за самого частокола, словно из-под земли, выросли молчаливые фигуры в синих куртках. Они появлялись бесшумно, занимая позиции, окружая казаков плотным, безмолвным кольцом. В руках каждого – длинная, с легким изгибом, сабля дао с широким клинком, идеальным для мощного рубящего удара. Солнце, пробиваясь из-за гор, играло на отполированной стали, и эти блики были красноречивее любых угроз.

Лицо Дьякова, еще секунду назад такое самоуверенное, стало маской изумления и ярости. Он ошеломленно оглядел внезапно появившуюся армию.

– Китайцы? – просипел он, не веря своим глазам. – Беглые! И вы еще посмели выйти против меня⁈ Да я вас…

Бешенство затмило ему разум. С диким криком он рванулся ко мне, срывая с пояса нагайку. Длинный кнут со свистом взметнулся в воздух.

И тут же раздался сухой, костяной щелчок тетивы.

С тонким свистом в воздухе метнулась стрела. Острый наконечник с размаху вонзился Дьякову в руку, державшую нагайку, пробив рукав мундира и намертво пригвоздив его к собственному седлу. Есаул взревел от боли и неожиданности.

– Ни с места! – раздалась гортанная команда из рядов китайцев.

Один из казаков, сидевший сзади, яростно выхватил шашку. Но он даже не успел поднять ее – в следующее мгновение еще одна стрела впилась в живот противника.

Казаки замерли, понимая, что любое движение будет расценено как начало резни, и в этой резне у них нет шансов. Они были в окружении, а против их шашек и двух винтовок, были десятки кривых сабель, невидимые в укрытиях лучники и явное численное превосходство людей.

Я медленно подошел к Дьякову. Он стоял, скрючившись от боли, с лицом, перекошенным злобой и унижением. Его рука была пришпилена к седлу, кровь медленно сочилась по рукаву. Он пытался освободить конечность, но стрела держала его крепко.

– Сволочь… – захрипел он, глядя на меня горящими ненавистью глазами. – Контрабандист… С беглыми ублюдками…

Я остановился прямо перед ним, глядя сверху вниз.

– Я мог бы тебя убить, есаул. И всех твоих людей. А тела отдать на съеденье диким зверям. И никто бы не нашел ваших костей в этой тайге. – Я сделал паузу, давая ему осознать эту простую истину. – Но я не убийца. И не разбойник. Я – хозяин. И я тебя отпускаю. Но с одним условием – сюда ты больше не сунешься. А если появишься… Тогда о бедном есауле Дьякове уже больше никто и никогда не узнает.

Я знаком приказал одному из китайцев. Тот быстрым движением переломил древко стрелы и выдернул наконечник из руки Дьякова. Есаул снова застонал, хватаясь за рану.

– Слезайте с лошадей, – скомандовал я казакам. – И убирайтесь отсюда. Пешком.

– Лошади… – попытался было возразить один из них.

– Лошади теперь мои, – холодно отрезал я. – В счет морального ущерба и расходов на оборону. А эти люди, – я кивнул на китайцев, – мой гарант, что вы больше сюда не сунетесь.

Казаки, бледные и злые, подчинились. Они помогли своему есаулу подняться.

Я подошел к Дьякову.

– Заруби себе на носу, есаул, – сказал я ему вслед. – Что эта земля теперь имеет название. Если осмелишься вернуться – твой череп украсит частокол. Теперь это – Форт Громов!

* * *

Вода под плоским дном китайской лодки была тёмной и неподвижной, словно расплавленное стекло. Мы плыли вниз по течению, оставляя за спиной Форт Громов и все его тревоги. В лодке нас было трое: я на корме, Ваня у вёсел, и наш новый союзник – китаец по имени Ли Вэй, тот самый вожак «теней».

Он сидел на носу, его скуластое лицо было спокойно, а пальцы с застарелыми мозолями резчика перебирали маленькую деревянную болванку, которую он с утра начал обрабатывать ножом. Ли Вэй пробовал материал, который я ему отдал. И судя по довольному лицу бивень мамонта его полностью удовлетворял.

После победоносной стычки с казаками, я предложил Ли Вэу сделку. Зачем возвращаться обратно в лес, когда можно жить в Форте, где есть все необходимые условия и удобства?

– Хранить это у себя в лесу – непрактично, – кивнул на гору бивней. – И работать вам там же, оглядываясь на каждый шорох, – тоже.

Он смотрел на меня, ожидая продолжения.

– Перебирайтесь в мой лагерь. Стройте себе нормальные мастерские. Места хватит всем. Ваше дело – резать. Моё – добывать золото и обеспечивать вас этим, – я похлопал по бивню. – А попутно… Форт будет нуждаться в охране. Ваши люди умеют держать оружие. Дайте им причину его держать. Дайте им дом, который они захотят защищать от непрошенный гостей и врагов.

Ли Вэй долго смотрел то на меня, то на кость, в которой видел не просто материал, а будущее. Потом медленно кивнул.

– Дом… – повторил он, пробуя это слово на вкус. – Да. Мы согласны.

Вот так Форт Громов получил еще одних жителей. Я не сомневался, что сделал все правильно – охрана и в самом деле нам нужна. А «тени» прекрасно с этим справляются. К тому же у них нет интереса к золоту, которое они едва ли смогут где-то сдать в городе. Их интерес заключается в другом – жить спокойно и не оказаться вновь на нарах.

Я посмотрел на Ли Вэя. Он закончил обработку болванки, и теперь в его руках рождался изящный конь с развевающейся гривой.

– Спасибо, – вдруг тихо сказал Ли Вэй, не отрывая взгляда от работы. – Ты… решил большую проблему. Врага и… материал. Мои люди теперь могут спать спокойно и никуда не бежать.

– Мы решили её вместе, Ли Вэй, – ответил я. – Вы нам помогли, мы вам. Так и должно быть.

Ваня, налегая на вёсла, хрипло фыркнул, но в его фырканье не было неприязни, скорее – смиренное принятие нового порядка вещей.

В корзине у моих ног лежало наше золото – тяжёлый, туго набитый замшевый мешок. А рядом, аккуратно упакованные в стружку в деревянном ящике, покоились первые готовые изделия Ли Вэя и его мастеров – несколько десятков изящных фигурок и гребни из мамонтовой кости. Мы плыли в город, чтобы сдать и то, и другое. Золото – для пополнения казны и новых закупок. Поделки – чтобы найти покупателей и оценить их настоящую стоимость.

Начало нового этапа – подумал я, невольно улыбаясь. Из разрозненной группы старателей и банды беглых каторжан мы превращались в нечто большее – в общину, в предприятие. У каждого была своя роль. И эта лодка, плывущая по водам Амура, везла в город не просто добычу, а доказательство того, что наша авантюра начинает приносить плоды. Очень разные, но одинаково ценные.

* * *

Мы устроились в самой невзрачной гостинице на окраине, сняв один номер на троих. Идти домой я не решился – не хотел, чтобы вообще хоть кто-то знал, что я вновь в городе. Чем меньше об этом ведает людей, тем лучше. Тем более с таким богатством на руках.

Запах дешёвого табака, скрипучие половицы и вечно запотевшие окна – идеальное укрытие. Замшевый мешок с золотом и ящик с резными фигурками Ли Вэя стояли под кроватью, и я ловил себя на том, что взгляд сам туда тянется. Доверять больше было некому. Прошлый визит в казённую приемную Горного управления едва не закончился для нас всех гибелью. Чиновник с бесстрастным лицом оказался подлым стукачом. Значит, система гнила, и даже казённые стены не были гарантией. А значит нужно придумать что-то другое.

Я сел у окна, глядя на вечерний город, и мысленно перебирал варианты. В голове, словно на невидимом совещании, выстраивались аргументы и контраргументы.

Государственный банк… – первое, что приходит на ум. Надёжно. Легально. Монополист. Сдал золото в казну – и спи спокойно. Но именно там всё и началось. Кто гарантирует, что в отделении Благовещенска не сидит такой же бледный чинуша, как в Горном управлении? Один намёк управляющему банка о крупной партии – и по нашему следу снова выйдут какие-нибудь казаки. Нет. Пока мы не окрепли, казённый дом – опасность. Легальность хороша, когда за твоей спиной есть сила или покровитель. У нас пока есть только Форт Громов и два десятка верных людей. Нас просто сотрут, как муравьёв, под предлогом «нарушения регламента» или «сомнений в происхождении золота».

Частные банки… Сомнительно. У них должны быть лицензии, разрешения. Крупный частный банк в Благовещенске? Вряд ли. А если и есть, то они наверняка тесно связаны с теми же казёнными структурами. Рискнуть могут, но опять же – информация утечёт. Слишком много глаз, слишком много вопросов. Им наш объём покажется подозрительным. Начнут копать – откуда? У какого купца? С какого прииска? Слишком много слабых мест.

Торговые дома… Возможно, но только для поделок. С золотом они не работают. Но какой именно торговый дом? Там я никого не знаю. Нужен кто-то, кто работает с Китаем, с экспортом. Кому можно предложить эти самые фигурки…

Мысль зацепилась за последнее. Фигурки. Ли Вэй. Его искусство. Оно уникально. Оно требует своего, особого покупателя. И тут меня осенило.

Нужно не искать нового скупщика. Нужно создать своего. Вернее, найти не покупателя, а партнёра. Человека, который будет заинтересован в долгосрочных, взаимовыгодных и, что главное, тихих поставках. Кому выгодна наша стабильность. Кто будет брать золото, не задавая лишних вопросов, и сбывать его через свои каналы, возможно, даже за границу. И кому мы будем поставлять поделки из кости, открывая ему доступ на китайский рынок предметов роскоши.

Интересная бизнес-модель. Золото – наш основной актив, дающий быстрые деньги. Резьба Ли Вэя – наш козырь, наш пропуск в мир больших денег и связей.

* * *

Я надел тот самый тёмно-синий сюртук, в котором когда-то являлся к губернатору. Ткань легла по фигуре идеально, скрывая под собой не купца-старателя, а респектабельного дельца. В кармане лежали хрустящие ассигнации. Сегодня мне предстояло добыть куда более ценный ресурс – связи.

На одной из колонн у входа в гостиницу алела афиша: «ГАСТРОЛИ ИТАЛЬЯНСКОЙ ТРУППЫ. ДЖ. ВЕРДИ, „РИГОЛЕТТО“».

Идеально. Опера – место, где собирается вся городская элита. Там можно сблизиться с нужными людьми. Я купил билет в самый дорогой партер, на самое видное место. Это тоже важно. Толпиться среди обычного люда нет смысла.

Зал сиял огнями люстр, дамы в шелках и бриллиантах, мужчины во фраках и мундирах. Я занял своё кресло, чувствуя на себе любопытные взгляды. Кто этот новый, незнакомый господин? Я отвечал на них спокойной, чуть отстранённой улыбкой.

Рядом со мной разместились двое мужчин. Один – полный, с окладистой седой бородой и умными, пронзительными глазами, одетый с небрежной, но дорогой элегантностью. Второй – сухопарый, с жидкими бакенбардами и вечно озабоченным выражением лица, в строгом вицмундире какого-то ведомства.

Музыка полилась, заполняя зал. Я смотрел на сцену, но мозг работал иначе. Я вспоминал обрывки документального фильма из прошлой жизни, смотренного когда-то от скуки. Это сейчас важно.

В антракте, когда зал наполнился гулом голосов, мой сосед с бородой обернулся ко мне.

– Прекрасное исполнение, не находите? – сказал он бархатным, поставленным голосом. – Хотя баритон, на мой взгляд, несколько форсирует верхние ноты.

– Согласен, – кивнул я, делая вид, что размышляю. – Но в этом есть своя драматургия. Он проживает ярость и отчаяние Риголетто. Вы обратили внимание на его работу с тембром в сцене с Спарафучиле? Имитация шепота на опоре дыхания – блестяще. Прямо по Станиславскому.

Оба моих соседа уставились на меня с неподдельным интересом. Фраза «по Станиславскому» прозвучала для них как заклинание из другого мира, но общий смысл и глубина замечания были очевидны.

– Позвольте представиться, – бородач протянул мне руку. – Павел Игнатьевич Морозов, коммерции советник. Винодельни, поставки. А это мой друг, Сергей Петрович Зарубин, чиновник особых поручений при канцелярии генерал-губернатора.

«Джекпот», – пронеслось у меня в голове. Прямой выход на финансы и на власть в одном флаконе.

– Александр Громов, купец первой гильдии, – ответил я, пожимая ему руку. – Золотопромышленность. Очень приятно.

– Вы, я вижу, большой знаток музыки, Александр… – Зарубин смерил меня оценивающим взглядом.

– Ценитель, – скромно поправил я. – Как и любого настоящего искусства. Будь то музыка, живопись или… тонкая работа по кости.

– По кости? – оживился Морозов.

Я ожидал от него такой реакции, потому что еще до начала первого акта обратил внимание на его костяные запонки.

– Если хотите, можем обсудить, но времени в антракте слишком мало, – улыбнулся я. – А пока не желаете ли пропустить по бокалу шампанского? Я как раз заметил буфет.

– Отличная мысль! – Морозов хлопнул меня по плечу. – Сергей Петрович, идёмте, вытащим из затворничества этого меломана!

Мы направились к буфету.

* * *

Шампанское в хрустальных бокалах искрилось, как и наша беседа. Я старался держаться легко, рассказывая о суровых, но живописных красотах приамурской тайги, умело обходя тему золота. Наконец, разговор сам собой зашел о ремеслах и диковинках здешнего края.

– Места здесь дикие, но богатые не только пушниной, – заметил я, слегка вращая бокал. – Порой находишь удивительные вещи. Вот, например, местные мастера, китайцы, возродили старинное искусство. Режут из кости удивительные вещицы.

– Прям таки из кости? – Морозов, прихлебывая шампанское, поднял бровь. – Резьба по кости – дело тонкое. Что за кость?

– Непростая, – я сделал многозначительную паузу. – Мамонтовая. Той самой древности, что в вечной мерзлоте спала.

Зарубин, до этого больше молчавший, проявил интерес.

– Мамонт? Любопытно. Работа качественная?

– Судите сами, – я с изящным жестом достал из внутреннего кармана сюртука небольшую фигурку коня, которую Ли Вэй дал мне «на образец». Она была упакована в бархатный мешочек. Я положил её на ладонь.

Морозов взял фигурку. Его пальцы, привыкшие оценивать качество товара, бережно повертели её. Глаза коммерции советника загорелись профессиональным азартом.

– Чёрт побери… – прошептал он. – Работа… работа исключительная. Чистота линий, проработка деталей… Это уровень столичных мастеров. Вы говорите, китаец резал? Удивительно.

– У него и его людей руки и глаз натренированы поколениями, – пояснил я. – Таких мастеров днём с огнём, как говорится.

– И материал… – Морозов поскрёб ногтем по кости. – Аутентичный, древний. Качество, конечно, выше всяких похвал. Это ценится. У меня в Москве как раз есть клиентура, которая подобные редкости собирает. Банкиры, сановники… Сейчас это модно, нечто вроде пропуска или отличительного знака для светского высшего общества, мол я один из ваших. Говорят, сам государь Александр Александрович коллекционирует такие поделки. Партию можно?

Я сделал вид, что раздумываю.

– Мастеров немного, работа кропотливая… Но, полагаю, договориться можно. Партию, скажем, из десяти-пятнадцати штук в месяц?

– Месяц? – Морозов махнул рукой. – Да они у меня за неделю разлетятся! Нет, больше нужно! Обсудим завтра? Пообедаем в «Европейской»? В час?

– В час, – кивнул я, стараясь скрыть внутренний триумф. – Буду рад.

– Отлично! – Морозов поднял бокал. – За начало взаимовыгодного сотрудничества!

Мы чокнулись. В этот момент к нашей группе, рассекая толпу, как бульдог, направился знакомый тучный силуэт. Огнев. Его лицо было пурпурным от сдерживаемой ярости. Он конечно же успел увидеть меня.

– Морозов! Зарубин! – просипел он, едва кивнув мне. – Что это вы с неизвестными в компании?

– Николай Семёнович, всегда рады, – холодно парировал Морозов, чья дружелюбность мгновенно испарилась. – Знакомься, Александр Громов. Как раз обсуждаем с ним интересный бизнес.

Огнев медленно, с ненавистью перевел взгляд на меня.

– Громов… – произнёс он так, словно имя было ему противно. – О, мы с господином Громовым уже имели… удовольствие познакомиться, – холодно произнес Огнев, и его глаза, словно две ледышки, уставились на меня. – Очень, очень опасный человек. Вы даже не представляете насколько.

Морозов, всё ещё вертя в пальцах костяного конька, снисходительно хмыкнул.

– Опасный? Николай Семёнович, да вы на него сами взгляните – дипломат, эстет. В опере разбирается лучше иных столичных критиков. Опасность его, полагаю, лишь в остроте ума.

Зарубин, до этого молча наблюдавший, поддержал Морозова сухим, чиновничьим тоном:

– Ум – редкость в наших краях. И ценится на вес золота. Гораздо грубой силы.

Огнев медленно, как змей, повернул голову к своим собеседникам. Его губы растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты.

– Ум… – он пренебрежительно бросил слово, словно плюнул. – Ум, господа, это ещё не показатель доброты. Напротив. Глупец опасен своей глупостью, её можно предугадать. Умный же опасен тем, что ты никогда не знаешь, что у него на уме. И какие цели он преследует, улыбаясь вам в лицо и рассуждая об опере.

Он снова перевёл взгляд на меня, и в его глазах заплясали злые огоньки.

– Так что будьте осторожны, господа. Как бы ваше новое «ценное приобретение» не оказалось волком в овечьей шкуре.

Он повернулся ко мне.

– Слышал, ты в наших краях обосновался. Осторожней бы тебе. Места здесь… опасные. Могут чужака и не принять.

Я удержал на своем лице лёгкую, безразличную улыбку.

– Благодарю за заботу, Николай Семёнович. Но я, как видите, уже нахожу общий язык с обществом. И, кажется, меня принимают. Значит, не такой я и чужак.

– Конечно не чужак! Свой! – воскликнул Морозов, явно не понимая что происходит. – Николай Семенович, давайте выпьем шампанского?

Я намеренно поднял свой бокал, снова обращаясь к Морозову и Зарубину.

– Господа, выпьем за это!

Я отпил шампанского, демонстративно повернувшись к Огневу спиной, и направился к выходу из буфета.

* * *

Кабинет в «Европейской» выглядел дорого, я бы даже сказал чересчур дорого, был обит тёмным дубом и красным бархатом. Морозов сидел за массивным столом, потягивая сигару.

– Ну-с, Александр Андреевич, – начал он, выпуская облачко дыма. – Фигурку, которую вы мне вчера дали, я показал нужным людям. Реакция превосходная. Тридцать штук в месяц – вот мое слово. По цене, о которой договорились. Качество должно быть таким же.

– Качество будет безупречным, – кивнул я, отпивая кофе из тонкой фарфоровой чашки. – Мастера – люди педантичные. Дали слово – сдержат.

– Отлично. – Морозов отложил сигару, сложив руки на животе. – А теперь, будем откровенны. Кость мамонта – дело тонкое и выгодное. Но…

Он сделал паузу, давая мне понять, что разговор переходит в иную плоскость.

– Вы человек умный, Александр Андреевич. Я это вижу. К тому же Огнев это подтверждает. Вон вчера как взъелся на вас!

Морозов рассмеялся.

– Он с первой нашей встречи меня не возлюбил, – честно признался я.

– Он никого не любит, кто успешнее его. И все же… У вас, я чувствую, есть не только кость. Есть… что-то еще. Все это, – он кивнул на кость, – было не просто так. Правда?

А Морозов не дурак. Это видно. Догадался. Что ж, нужно рисковать.

– Вы весьма проницательны, Павел Игнатьевич, – начал я осторожно. – Я, собственно, к вам и обратился не только по поводу поделок. Есть у меня… один знакомый. Дальний родственник, можно сказать. Человек старой закалки, живёт в глуши. Ему по наследству достался небольшой, но очень старый прииск. Дедушкин, ещё с сороковых годов.

Морозов не моргнул, лишь его пальцы слегка постучали по ручке кресла.

– Понятно. Наследство. И что же, прииск ещё жив?

– Как ни странно, да. Заброшенный был, почти забытый. Но он… вдохнул в него жизнь. Работает там с горсткой верных людей. Намывает. Немного, но стабильно. И столкнулся с проблемой.

– С которой? – Морозов наклонился вперёд, и в его глазах загорелся чисто деловой, хищный интерес.

– С реализацией, – развёл я руками. – Вести золото в казённую палату… вы понимаете. Вопросы, бумаги, внимание. А он человек частный, нелюдимый. Шума не любит. Да еще эти бумаги, налоги, оформить, выписать… Ему бы сдать тихо, по хорошей цене, и чтобы о нём… забыли. Чтобы золото его растворилось, так сказать, без лишних следов.

Я замолчал, дав Морозову переварить. Он медленно потянулся за сигарой, затянулся, выпустил дым кольцом.

– Растворилось… – повторил он задумчиво. – Знакомая ситуация. Наш край богат такими… частными наследниками. – Он улыбнулся, посмотрел на меня. – И много ли этого золота у вашего… родственника?

– Не потоки, – сказал я, сохраняя нейтральный тон. – Но ежемесячно – стабильно. Полпуда. В хороший месяц – больше.