Текст книги "Старатель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Annotation

Я был директором строительной фирмы... а попал в тело барина, которому вдруг выпал шанс построить свою золотую империю. И я этим шансом воспользуюсь! Для начала нужно наладить прииск, найти и организовать рабочих, построить для них поселок, проложить торговые маршруты... А самое главное – сохранить жизнь и не угодить на съеденье диким зверям и столь же диким местным дельцам и купцам, которым такое соседство явно не по нраву.

Но я с этим справлюсь. Золото Амура будет моим!

Амурский самородок. Том 1. Старатель

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Амурский самородок. Том 1. Старатель

Глава I

Все началось с эвенка.

Точнее, с самородка золота, который притащил мне этот эвенк.

Впрочем, если до конца быть откровенным, то все началось гораздо раньше – с того самого момента, когда я умер.

* * *

Что это за запах? Приятный. И еще что-то сладковатое, приторное. Не мои дорогие брендовые духи. Пахнет скорее, как в церкви или в старой-престарой квартире прабабушки, куда я ездил в детстве на лето.

Я открыл глаза. И сразу же закрыл. Слишком уж ярко, даже сквозь веки. Режущие лучи, пробивающиеся сквозь огромные щели в каких-то темных занавесках.

Что происходит?

Я попытался привстать на локтях и обомлел. Под рукой был не мой привычный матрас с эффектом памяти. Вместо этого что-то невероятно жесткое и скрипучее. Я лежал на широкой кровати под тяжелым, стеганым покрывалом.

Ничего не понимаю…

Секунду я просто тупил, пытаясь собрать в кучу обрывки мыслей. Так, вчера был корпоратив… мы отмечали сделку… пили виски… потом поехали куда-то еще… и все. Провал. Похмелье? Но голова-то не болит. Вообще. Тело было ватным и чужим, но голова – ясная.

Я медленно, с опаской огляделся.

Какая-то комната, незнакомая мне. Огромная, с высоким потолком, темными деревянными стенами. В углу стоит массивный шкаф с резными узорами, напротив – комод с мраморной столешницей, на нем огромный медный таз и кувшин. У стены притулилось кресло, весьма красивое, с гнутыми деревянными ручками и медными ставками. Винтаж какой-то? На стенах – темные картины в рамах, какие-то пейзажи. Блестящий в солнечном свете оклад иконы в красном углу…

Так, это точно не моя квартира.

Телефон! Надо позвонить помощнику и выяснить все. Явно что-то не то произошло. Может, таксист увез не туда? Или розыгрыш какой-нибудь?

Я повернул голову, но вместо телефона увидел на тумбочке у кровати… подсвечник с оплывшей свечой! Причем, явно не парафиновой. Восковой! Желтая такая свечка.

Паника, холодная и липкая, начала подползать к горлу.

Дверь в комнату скрипнула, и в проеме возникла женская фигура. Полная, дородная женщина в синем сарафане и белом платке, повязанном под подбородком. Увидев, что я не сплю, вошедшая всплеснула руками.

– Барин! Слава тебе Господи, очнулись! А я уж думала, опять до вечера проспите после вчерашнего-то.

Она подошла ближе, озабоченно хмурясь. Я не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел на нее, ощущая себя актером, который забыл не только текст, но и название пьесы.

– Чего глядите так, барин? Вставать пора.

– Ты кто? – прохрипел я не своим голосом.

Девушка удивленно посмотрела на меня.

– Вы чего, шутить изволите? Аль не узнаете, барин? Я же, Авдотья, ваша кухарка, – женщина покачала головой. – Ничего, ничего, после хорошей попойки всегда так. Отоспитесь, капустного рассолу выпейте – и в себя придете. Эх, сколько раз говорю – жениться вам надо, барин. А вы все по гулянкам.

Женщина принялась поднимать с пола одежду, аккуратно складывать ее на стул.

– Вы уж извините, что беспокою, но там к вам Ванька инородец пришел. Очень уж просится. Дело, говорит, срочное.

Я продолжал молчать, переваривая этот поток слов. Барин. Попойка. Инородец. Мой мозг отчаянно пытался найти логичное объяснение. Может, это розыгрыш? Съемка скрытой камеры? Видел такое пару раз по телевизору.

– Ванька? Инородец говоришь? – выдавил я. Голос прозвучал хрипло и непривычно низко.

Вроде в гости никакого Ивана я не ждал. Да и знакомых с таким именем не было.

– Ну да, Ванька-то, – Авдотья удивилась моему тону. – Эвенк который, с верховий. Уж больно встревоженный он, весь перемазанный, с дороги, небось. Говорит, дело есть, срочное. А сам трясется. Понятно какое дело. Прикажете прогнать?

Эвенк?

Ничего из сказанного Авдотьей не вписывались ни в одну из возможных версий происходящего. Розыгрыш? Тогда слишком уж достоверно. Да и кому меня разыгрывать? И что тут вообще может быть смешного?

А может, у этого самого Вани и узнать что к чему?

– Нет, не прогоняй, – голос все еще казался чужим. – Подожди… Подожди, Авдотья. Пусть заходит. Или лучше… дай сам выйдут.

Я откинул тяжелое одеяло и с трудом поднялся. Голова закружилась, во рту было сухо. Тело слушалось плохо, ватное и неповоротливое. Надежда на розыгрыш таяла с каждой секундой.

Авдотья кивнула, вышла, а я, пошатываясь, направился к двери. Она вела не в коридор моей квартиры, а в сени – темноватое помещение, пахнущее землей и луком. Еще одна дверь, скрипящая на кованых петлях, – и я оказался во дворе.

Свет ударил в глаза, заставив щуриться. Воздух был чистым, холодным и непривычно свежим, без обычной городской примеси бензина и пыли. И… громким. Наполненный совсем другими, непривычными мне звуками: где-то хрипло кукарекал петух, квохтали куры, копошась в пыли у бревенчатого забора, мычала корова за дальним плетнем, спорила пацанва.

Деревня какая-то что ли?

Я обернулся, оглядывая помещение, где очнулся. Дом был неказистым, но крепким, одноэтажным, бревенчатым, с резными наличниками на маленьких окнах. К нему примыкали какие-то хозяйственные постройки: сарай, завозня. Пахло навозом, сеном и дымом из печной трубы.

Сюрреализм происходящего достиг апогея.

Тот самый Иван, про которого говорила Авдотья, сидел на корточках у калитки, прислонившись к столбу. И в самом деле эвенк. Или якут. Сложно так определить. Мужчина невысокого роста, приземистый, скуластый, с темной, обветренной кожей и черными, как смоль, прямыми волосами. На госте была потрепанная малица из оленьей шкуры, мехом наружу, и такие же поношенные камусные сапоги – унты.

Увидев меня, эвенк резко вскочил и, почти не глядя, бросился вперед, чтобы упасть в ноги. Я инстинктивно отпрянул.

– Барин! Большой барин! – хрипло произнес он. – Пожалей, барин! Помираю! Дай монету! Одна монета нужна! На водку. Погибаю совсем. Дай! Христос тебя благослови!

От него пахло потом, дымом и чем-то кислым-перебродившим. Похмелье, видимо, было нашим общим состоянием.

– Постой… встань, – я с трудом подбирал слова. – Ты кто такой?

Он поднял на меня мутный полный страдания взгляд.

– Я ж Ванька, барин! Ванька инородец! – улыбнулся тот. – Ты ж меня нанимал, на Олекме, золото мыть в прошлом году! Не помнишь что ли? Я ж тебе песца того… шкурки привозил! – он говорил с сильным, непривычным акцентом, растягивая гласные и картавя: «на Олекмее», «шкуркы», «прывозил».

В голове стучало. Ничего не понимаю! Может, я того, с ума сошел?

– Ладно, встань, – буркнул я, чувствуя, как меня сейчас вывернет. Рука почти сама собой полезла в карман просторных штанов, в которые я был одет. Мучить человека с похмелья – последнее дело. Денег не жалко. В кармане я нащупал кругляш. Вытащил его.

И замер.

На моей ладони лежала монета. Не привычная круглая железка с надписью «10 рублей», а толстый, увесистый кружок из серебряного металла. По краю шла насечка. На одной стороне был изображен герб – двуглавый орел, на другой – вензель, который я с трудом опознал как «А» и «III». А под ним – дата.

1883 год…

* * *

Я вспомнил.

Вспомнил все. Но стало ли от этого мне легче?

Однозначно нет. Напротив, только все усугубило.

…Мы отметили сделку. Ту самую, за которой гонялись полгода. Моя строительная фирма подписала контракт, который должен был все изменить. Строительство элитного торгового центра. Финансирование… такие цифры даже в слух не называют. Это позволит моей фирме не только рассчитаться со всеми долгами, но еще и взлететь вверх.

Подписанный договор лежал в кармане. Дорогой ресторан, дорогой виски, притворные улыбки партнеров, чьи руки я бы с удовольствием не пожимал. Но бизнес есть бизнес.

Закончили праздновать глубоко за полночь. Вышли на улицу ночного города, полного неоновых огней и гула машин. Все разошлись по машинам. А я… я остался. Не хотелось ехать в свою пустующую студию в центре, где тебя ждут только холодильник с дорогой едой и большой телевизор. Жены нет. Детей нет. Одни договора и счета. Решил пройтись пешком, несколько кварталов, чтобы проветрить голову и немного отойти от алкоголя. Тем более тут было не далеко. Отпустил охрану. Потопал.

Качало. Ночной сквозняк приятно холодил голову.

Шел, засунув руки в карманы пальто, слушал медленную тихую музыку в наушниках и смотрел на огни. Метрах в ста от ресторана услышал что-то. Сначала сквозь музыку пробился крик. Сорванный, испуганный женский голос.

– Отстаньте! Отдайте!

Я сдернул наушники. Крик повторился, доносясь из узкого проулка между двумя глухими стенами офисных центров.

Разум сразу предложил стандартные варианты: «Не лезь, вызови полицию, проблемы не нужны». Но ноги сами понесли меня в темноту переулка. Адреналин моментально сжег остатки опьянения. Пока приедет полиция будет уже поздно… Надо помочь.

Их было трое. Парни в спортивных костюмах. Но ребята не из серьезных пацанов, так, шелуха. Они окружили хрупкую девушку, прижали ее к стене, один пытался вырвать у нее сумку.

– Эй! – крикнул я, и мой голос гулко отдался в каменном мешке. – Отстаньте от нее!

Они обернулись. В свете единственного тусклого фонаря я увидел злые, возбужденные лица.

– Пошел к черту, дед, не лезь! – процедил самый крупный из них, делая шаг в мою сторону.

Дед? Да мне пятьдесят четыре только!

– Уходи! Скорее! – скомандовал я испуганной девушке.

Повторять не пришлось – она рванула так быстро, что никто даже не успел отреагировать. Вот и хорошо. Правда самому теперь надо как-то выпутываться…

Договориться явно не получится. Поэтому… Я не думал. Движения, отточенные годами тренировок в спортзале – 90-е тому способствовали, – сработали сами. Короткий, хлесткий удар в челюсть тому, кто был ближе.

Тот рухнул, как подкошенный.

Второй опешил на секунду, и этого хватило, чтобы я поймал его размашистый кулак и ударил локтем под дых. Противник согнулся, захрипев.

Я уже почувствовал прилив той самой, знакомой по молодости уличной ярости. Казалось, сейчас добью этих ублюдков, и…

И потерял на мгновение из виду третьего.

А тот оказался сзади. Короткий звонкий удар в затылок. Дзынь! Бутылка. Я даже боли не почувствовал. Только противный звон в ушах. Горизонт тут же накренился, поплыл. Я почувствовал, как падаю на асфальт, и по лицу разлилось что-то теплое и липкое. Я попытался перевернуться, но не смог.

Последнее, что я увидел перед тем, как все поглотила темнота, – грязные кроссовки рядом с моим лицом. И нож в руках бандита.

Темнота.

* * *

Цифры пылали на солнце, будто выжженные. Я вглядывался в них снова и снова, пытаясь найти подвох, может быть следы современной чеканки, но не находил. Монета выглядела старой, настоящей.

1883 год.

А вензель «А» и «III» – это видимо Император Александр Третий…

В голове что-то щелкнуло, и мир перевернулся. Это не розыгрыш. Это не сон. Это…

В отблеске метала я увидел собственно отражение. Точнее, чужое.

Это был не я. Совсем не я.

На меня смотрел мужчина лет сорока. Лицо квадратное, с густой темной бородой. Широкий, слегка приплюснутый нос. Но больше всего поразили глаза. Небольшие, глубоко посаженные, темные и уставшие. Они смотрели на меня с немым вопросом и какой-то затаенной, привычной печалью. На лбу и у внешних уголков глаз залегли резкие морщины – следы не то забот, не то частого хмурого выражения лица. Волосы, темные и густые, с сильной проседью на висках, были небрежно зачесаны назад, кое-где выбиваясь непослушными прядями.

Я невольно принялся хлопать себя по телу – чтобы стряхнуть это дурное наваждение. В нагрудном кармане обнаружил какую-то плотную бумажку. Достал ее.

КУПЕЧЕСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО – значилось вверху. Это что-то вроде паспорта что ли? Чуть ниже, под убористым мелким текстом крупно: Александр Андреевич ГРОМОВ. Я невольно усмехнулся – надо же, полный тезка!

«Только вот лицо совсем другое…»

– Барин? – жалостливо протянул эвенк, все еще стоя на коленях и с надеждой глядя на деньги в моей замершей руке. – Монету дашь?

Я, не глядя, почти машинально, сунул ему монету, будто пытаясь избавиться от нее, совравшей мне с внешностью. Эвенк схватил ее, прижал ко лбу, что-то быстро пробормотал на своем языке, потом стремительно вскочил, кинулся к калитке и пулей вылетел за ворота, даже не поблагодарив.

А я остался стоять посреди двора, под кудахтанье кур и мычание коровы, сжимая и разжимая пустую ладонь и пытаясь осознать одну простую и чудовищную истину.

Я был в прошлом. В 1883 году. И, судя по всему, я здесь – барин.

* * *

– Александр Андреевич? Вы ли это?

Я услышал этот голос, когда гулял вдоль забора того дома, где я очнулся. Нужно было собраться с мыслями, осознать произошедшее. Все-таки не каждый день я переселяюсь в другие тела! Подумать только… Попахивает безумием и откровенным сумасшествием. А может я и в самом деле…

– Александр Андреевич! Постойте!

Я обернулся.

Ко мне направлялась какая-то барышня лет пятидесяти. Платье строгое, тёмное, с кружевным воротником. Лицо холёное и хитрое. И глаза… такие лисьи, смотрят пронзительно. Так и хочется укрыться от этого взгляда и поскорее уйти в тайгу, где эвенк золото нашел. Чутье подсказало, что есть большой риск того, что все сейчас и закончится. Именно из-за этой женщины.

– Не узнаёте? – женщина недобро усмехнулась. – Аграфена Петровна я, Черепанова. Соседка ваша по имению. По прошлой жизни.

Сердце ёкнуло и остановилось.

– По какой прошлой жизни? – очень осторожно спросил я. Вот и раскусили меня. Понятно, что долго эта аномалия не может оставаться в тайне. Сейчас меня в психушку и определят на всю оставшуюся жизнь.

– Вы всегда были таким странным! – рассмеялась Аграфена Петровна.

Ее смех мне не понравился.

– Извините, я просто… Немного устал, не сразу признал вас, – попытался я разговорить даму. Все-таки сначала нужно понять какую реальную угрозу она представляет. – Не ожидал вас тут увидеть.

– Не ожидали? – она перевела взгляд на дом. – Я, признаться, тоже. Думала, вы давно уже в Петербурге или в Москве. А вы – здесь. В этой…

Она не договорила, но красноречиво брезгливо поморщилась.

– Обстоятельства, – коротко ответил я.

– Обстоятельства, – с укором повторила она. – У вас всегда были обстоятельства, Громов. Я помню, как ваш батюшка, царствие небесное, с вами мучился. «Александр, то не делай, Саша, это не тронь, Громов, ты разоришь нас». А вы не слушали. И разорили.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что любой ответ был опасен. Сейчас единственное разумное – это именно молчать и слушать, пытаясь сориентироваться в происходящем.

– И что в итоге? Батюшка ваш оказался прав. Продали вы его имение, – продолжала она. – Продали за долги, вчистую. С молотка пустили. Я слышала, вы в карты проигрались. Или не в карты? Говорили по-разному.

Так, теперь, кажется, становится немного понятно. «По прошлой жизни» – это значит, когда у «старого» Громова был отчий дом и вот эта соседка Аграфена Петровна, явно любящая лезть не в свои дела.

– Каждый ошибается, – уклончиво ответил я, думая, как бы поскорее избавиться от этой особы.

Дама вдруг сухо рассмеялась.

– Каждый ошибается! Но не ценой же имения!

– Аграфена Петровна, я, признаться, сильно занят и мне пора…

– Вы даже говорить стали иначе. Изменились, – дама вдруг начала ко мне приглядываться, словно не узнавая. – Сильно изменились.

Она шагнула ближе ко мне. Я едва инстинктивно не отступил.

– Вы вообще какой-то другой, Громов, – прищурилась она. – Вроде и лицо то же, и голос ваш, а что-то… Не так.

– Постарел, – усмехнулся я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Болел. Годы, знаете ли.

Что будет, если она раскусит меня и поймем, что я – это не тот Громов? Поверят ли ей другие? Вполне, потому что и другие знакомые «старого» Громова могут дать те же показания, увидев явные изменения. И тогда… Что тогда? Думаю, самое безобидное – это именно лечебница. Кардинальное изменение личности, воспоминания из будущей жизни, переселение душ – это же все звучит как диагноз, который только электричеством и лечить с кровопусканием. Причем до скончания жизни.

– Годы? – Аграфена Петровна покачала головой. – Вы, батюшка, в тридцать восьмом году. Это какие годы? Вы и болеть-то толком не болели. Говорят, у вас лошадь копытом в грудь ударила – так вы назло всем через неделю в седло сели. А теперь – «болел». Смешно. Впрочем, вроде беда у вас с коленом была? Та же лошадь ударила.

Она перегнулась через забор, разглядывая двор.

– А где Авдотья? Жива?

– Жива, у печки, – кивнул я. – Хлопочет.

– Авдотья, – повторила она, словно пробуя имя на вкус. – Помню, как вы её из своей деревни привезли. Матери вашей, покойницы, служанкой была. А вы её – в кухарки. Она тогда плакала. Горько. К матери, говорила, хочу. А вы сказали: «Молчи, дура, я теперь тебе хозяин».

Я похолодел.

Этого я не знал.

– Это было давно, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Я был молод и глуп.

– Были, – она кивнула. – А теперь, значит, умный и добрый.

Она усмехнулась, и в усмешке просквозило что-то обидное, уничтожающее.

– Только вот, Громов… Почему раньше умным не были? Когда имение шло с молотка? Когда мать ваша в чахотке лежала, а вы в карты резались? Когда сестру вашу, Верочку, за первого встречного выдали, потому что приданого не было?

Я молчал. Потому что не знал ни про какую Верочку. Потому что правда настоящего Громова могла быть любой – и эта женщина сейчас выкладывала её как пасьянс.

– Не помните? – она подняла бровь. – Или не хотите помнить?

– Помню, – выдавил я. – И не горжусь.

– Не гордитесь, – эхом отозвалась Черепанова. – Это новость! Раньше вы бы так не сказали. Нет, в самом деле, что случилось? Вы больны? Вас словно подменили!

Она перекинула свёрток из-под мышки под другую руку. Вновь присмотрелась.

– Аграфена Петровна…

– Не надо, – она подняла руку, останавливая меня. – Объяснений не надо. Может, вы и вправду болели. Может, переболели чем-то, что человека меняет до основания. Может, смерть матери вас наконец проняла. Бог весть.

Она посмотрела мне прямо в глаза – долго, в упор, так, что захотелось отвернуться.

– Вы и пиджак носить стали иначе.

– Что? – вновь ее фраза выбила у меня почву из ног.

– Я говорю вы пиджак иначе носить стали, – сказала она. – Раньше левый борт всегда поверх правого застёгивали, как военные. А теперь – как все.

Я опустил взгляд. Врёт или нет – неважно. Если она заметила это – заметила и остальное.

– Наспех одевался, – первое, что пришло в голову ответил я.

– Угу, – покачала головой Аграфена Петровна.

Вот ведь навязчивая какая! Нужно как можно скорее ее проваживать.

– Аграфена Петровна, мне и в самом деле пора, спешу. Очень рад был вас повидать…

– Вы, часом, не двойник? Не подставной? А то у нас в купечестве всякое бывает.

Я почувствовал, как по спине бежит холодный пот.

– Что⁈ Двойник⁈ – я попытался сыграть удивление. Вышло так себе. – Вы верите в двойников, Александр Андреевич?

– У нас в Благовещенске, – сказала она, – по четвергам собираются образованные дамы. Одна дама, мадам Феншуй сеансы дает, спиритизма. Духи с ней говорят. И знаете, что они говорят?

– Что?

– Что у каждого человека есть двойник. Где-то в мире живёт тот, кто точь-в-точь как он.

Я чуть не поперхнулся. Спокойно. Она не знает. Она просто пересказывает слухи.

– Бред, – сказал я, пожав плечами.

– Может, и так, – она не отвела взгляда. – Но вы, Громов, на себя посмотрите. Вы и ходите иначе, и говорите иначе. И смотрите… не так. Я вас двадцать лет знаю. Двадцать лет, батюшка.

– Двадцать лет – большой срок, Аграфена Петровна, – я заложил руки за спину, чтобы она не видела, как дрожат пальцы. – Люди меняются.

– Меняются, – согласилась она. – Но не до такой же степени.

На мое счастье из избы раздался голос Авдотьи.

– Барин! Самовар вскипел!

– Аграфена Петровна, мне пора! – выдохнул я, и не успела дама опомниться, как я рванул в дом, крикнув напоследок: – Был рад вас видеть! Привет мужу!

– Я вдова! – возмущенно ответила та.

* * *

Я захлопнул калитку, прошёл в сени. Прислонился спиной к холодной бревенчатой стене и закрыл глаза. Руки всё ещё дрожали. Я посмотрел на них – чужие, крупные, на тыльной стороне левой кисти старый шрам.

Угораздило же…

«Впрочем, а что бы я выбрал, имей такой выбор? – вдруг подумал я. – Умереть окончательно, или переродиться сейчас? Уж лучше, что имею».

– Аграфена Петровна… – вслух произнес я, усмехнувшись.

Чуть не попался. Но плюс, хоть и совсем маленький, все же в произошедшем все же есть. Я осознал, что надо мной сейчас висит реальная угроза. И эту угрозу нужно как-то убирать. Если заметила изменения эта тетка, то заметят и другие. Будут всматриваться, выспрашивать. Каждое моё слово сравнивать с теми, что говорил прошлый Громов. Каждый жест сопоставлять.

И это сравнение будет явно не в мою пользу, потому что я не знаю, как он здоровался с прислугой, курил ли, какие имел привычки.

И каждое действие как минное поле. Я могу трижды быть прав, а на четвёртый раз оступиться на пустом месте. Сказать «извините» там, где Громов плюнул бы в лицо. Промолчать там, где он заорал бы в ответ. Усмехнуться не в ту сторону.

Я осмотрелся. Сени. Полумрак. На крюке висит старый полушубок, сильно побитый молью. На лавке коромысло. Под потолком связка сушёных трав. Всё здесь чужое. И я здесь чужой.

«Спрятаться бы, – подумал я. – Хоть в лес не беги!»

И словно услышав меня, Судьба вскоре преподнесла мне еще один сюрприз, научив в последствии одной важной вещи – тайга своих не выдает.

* * *

Эвенк вернулся через час. Трезвый и еще более хмурый.

Я сидел на ступеньках, все еще пытаясь переварить шок от воспоминаний и осознания, где нахожусь, когда скрипнула калитка. Я поднял голову, ожидая увидеть Авдотью.

Но нет. Это был Ванька. На этот раз, помимо похмелья, лицо выражало злость и обиду.

– Барин, – хрипло произнес он, без всяких поклонов. – Дай денег.

– Опять? Я же тебе уже давал, – ответил я, позавидовав такой наглости эвенка. – Ты только что ушел.

– Нету! – он с силой тряхнул головой, и черные волосы растрепались. – Обманули! Отобрали! Мишка обманул! Дай еще!

Я тяжело вздохнул. Картина прояснялась. Типичная история. Ему, пьяному и не от мира сего, просто не дали дойти до кабака. Обнюхали, как шакалы, и отняли монету.

– И те деньги, что я дам, ты опять потеряешь, – констатировал я. – Или у тебя снова отнимут. Иди лучше проспись, или рассолу выпей.

Он помолчал, сжимая и разжимая кулаки, будто обдумывая, как быть дальше. Идти спать он явно не хотел. Потом его скуластое лицо вдруг исказилось какой-то хитрой, отчаянной гримасой.

– Тогда, если просто так не дашь, может… купишь сэргэ? За монеты?

Я уставился на него в полном недоумении.

– Что?

– Ну, сэргэ! Хэвэн бака! – повторил он, уже с ноткой отчаяния, видя, что я не понимаю.

Я только развел руками. Эти слова не значили для меня ровным счетом ничего.

Он зло выругался на своем языке, резким движением сбросил с плеча потертый, сшитый из шкур рюкзак, и, порывшись в нем, протянул мне какой-то завернутый в грязную тряпку предмет.

– Сэргэ! Вот! – эвенк развернул тряпку. – Купи!

– Что это…

Едва я глянул, как у меня тут же перехватило дыхание.

На пыльных жилистых пальцах эвенка лежал камень. Но не простой. Тяжелый, массивный и… желтый. Шершавая бугристая поверхность блестела на солнце ослепительным, жирным блеском. Тот самый блеск, который видел каждый, кто хоть раз держал в руках настоящее золото.

Это был самородок. Огромный, размером со сливу. Я, не отрывая глаз, медленно приблизился к эвенку. Рука сама потянулась к самородку. Я коснулся поверхности. Металл был прохладным и невероятно плотным. Я попытался его приподнять. Тяжелый!

– Сэргэ! Вот! – повторил эвенк, протягивая мне сверток. – Купи!

– Сэргэ… – пробормотал я, прикидывая сколько он может стоит. Выходило – много. – Ты где этот камушек взял, Ваня?

Эвенк мотнул головой в сторону бескрайней тайги, что начиналась сразу за окраиной.

– Там. В земле. Много такого. Купишь, барин? Да?

Хватка бизнесмена сыграла первой. «Много такого»? Х-м-м…

Шанс ухватить удачу за хвост дается очень редко, порой за всю жизнь он не выпадает. Но сегодня мне повезло. Чертовски повезло. И я не мог не воспользоваться этим шансом.

– Хорошо, – сказал я. – Куплю у тебя этот… сэргэ. Но не только его.

– У меня больше ничего нет! – пожал плечами эвенк. – Сумка возьми?

– Нет. Нужно кое-что другое. Я куплю у тебя информацию о месте, где ты этот сэргэ нашел. Договорились? Отведешь меня туда, где это нашел. Понял? Или покажешь на карте как пройти. Ну, что скажешь?

Эвенк нахмурился, его быстрые глаза сузились. Он явно понимал, что информация теперь стоила дороже самого куска золота. Он почесал затылок, раздумывая.

– Двадцать монет, – выдохнул он, смотря куда-то мимо меня. – Как та, первая. Двадцать – и все твое. И камень, и место.

Двадцать? Я не знал, много это или мало по здешним меркам, но инстинкт подсказывал – он запросил заведомо больше, ожидая торга. По хитрым глазам видно, что заломил цену. В кармане у меня была одна-единственная монета. Где взять остальные?

– Куда тебе столько? Упьешься ведь! Пять, Ваня, – ответил я, стараясь выглядеть уверенно. – Пять монет сейчас. И еще пять, когда ты отведешь меня на это место и я все проверю. Итого десять. Неплохая сделка. Соглашайся.

Ванька замер, что-то бубня себе под нос, подсчитывая, на сколько дней запоя хватит десяти монет. Судя по плохо скрываемой радости на лице выходило, что много. Жадность боролась с желанием получить хоть что-то прямо сейчас.

– Ладно, – буркнул он наконец, плюнув в пыль. – Давай пять. Сейчас.

– Жди здесь, – я поднялся, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Не уходи.

Я шагнул в сени, затем в избу. Авдотья возилась у печи. Так, монеты… Должны быть…

– Авдотья, – окликнул я ее. – Где у меня… деньги хранятся?

Она обернулась, уставилась на меня с таким искренним изумлением, что стало ясно – вопрос идиотский.

– Барин, аль совсем разум потеряли? – всплеснула она руками. – В сундуке же! Под кроватью! Как всегда! Ключ у вас на поясе!

Я опустил взгляд. На кожаном поясе, поверх штанов, и вправду висел небольшой старинный ключ. Я кивнул и прошел в спальню. Сгреб покрывало с кровати и заглянул под нее. Там стоял неказистый, окованный железными полосами сундук. Сердце заколотилось.

Я вставил ключ в скважину, повернул. Замок щелкнул с сухим, громким звуком. Откинул тяжелую крышку.

Только бы была нужная сумма…

Внутри лежало несколько ассигнаций – бумажных денег, аккуратно перевязанных бечевкой, сумма совсем скромная. И… все. Больше ничего. Ни мешочка с золотом, ни россыпи серебра. Только какие-то бумаги залога. М-да, а барин не богач.

Я порылся глубже, под бумагами. Повезло. На дне сундука лежало еще несколько монет – медных, пятаков и копеек. И мешочек, в котором оказалось ровно десять серебряных кругляшей. Ух, повезло! Последнее.

Десять монет. Ровно столько, сколько я ему пообещал. И это было всё. Последнее, что у меня есть. «Барин», у которого кухарка и, видимо, какой-то дом, оказался на мели. Возможно, та самая «вчерашняя попойка» и была попыткой забыть хотя бы на время о финансовой яме. Знаем – проходили.

Меня передернуло от неприятного осознания. Ставки оказались выше, чем я думал. Я либо сорву куш, либо останусь здесь нищим, без гроша в кармане.

Рядом с деньгами лежала сложенная в несколько раз плотная бумага. Я развернул ее. Карта. Самодельная, нарисованная от руки, с кривыми реками, условными обозначениями сопок и редкими надписями: «заимка Петрова», «станок Якутский», «трога на Олекму». То, что нужно!

Я взял монеты и карту. Снова захлопнул сундук.

Выйдя на двор, я молча протянул Ваньке половину монет. Тот жадно схватил их, прикусил каждую зубами, кивнул и сунул в какой-то потаенный карманчик на малице.

– Теперь покажи на карте где-то место, – сказал я, дождавшись, когда эвенк наконец нарадуется своей удачной сделке.

Мы уселись на ступеньки, рзвернули карту. Ванька, проявив интерес, начал тыкать грязным пальцем в извилистую линию реки.

– Вот… наша речка. Вот твой дом. – Его палец пополз вверх по течению. – А тут… день пути на лодке. Потом пешком. Сопка, как спина лежащего оленя. Видел?

Я кивнул, стараясь запомнить каждую деталь.

– Там… я копал землю, – голос его внезапно стал тихим, хриплым, все пьяное бахвальство куда-то испарилось. – Могилу.

Я вздрогнул.

– Могилу?

Он мотнул головой, его глаза стали пустыми, уставшими.

– Мой друг… Олечек. Мы с ним ходили на соболя. Он… заболел. Жар, потом кашель, потом… кровь пошла. За два дня сгорел. Как лучина. Не дотащил бы до стойбища. Решил похоронить там, у реки, под хорошей сосной.

Он замолчал, глотая воздух, и потянулся за кисетом, чтобы свернуть цыгарку. Руки его слегка дрожали.

– Копал. Земля твердая, каменистая. Лопата ударила во что-то… звонкое. Не по-каменному. Я думал, корень или еще что. Стал раскапывать руками. А это… это.

Он мотнул головой в сторону самородка, лежавшего в тряпке.

– Сияет. Я его выковыривал, он большой, тяжелый. А под ним… еще. Мелочь, как песок, но желтая. Я… я даже перестал копать. Сел, смотрю. А рядом… Олечек лежит, завернутый в полог.

Он затянулся, и едкий дым заклубился вокруг его сурового лица.

– Я его похоронил. Положил его туда, где нашел этот камень. Получилось, что сэргэ – это его подушка. Или камень на могилу. Не знаю. Потом взял этот кусок и ушел. Думал, продам, водки куплю… чтобы забыть.

Он закончил свой рассказ и уставился куда-то в сторону леса, ничего не видя.

– Ты никому не говорил про свою находку? – спросил я тихо.

Он покачал головой.

– Кому? Придешь в поселок – отнимут. Или убьют. Ты первый… ты дал монету. Не прогнал. Ты хороший. Всегда даешь деньга. Я подумал… может, тебе можно сказать.

Я посмотрел на карту, затем на эвенка.

– Вот что, Ваня. Сегодня пей, а завтра мы с тобой на рассвете сходим туда вместе. Отведешь меня. Покажешь лучше сам, чем по карте. Я заплачу тебе еще сверху. Но это место должно остаться нашей тайной. Понял?

Он медленно кивнул, его темные глаза наконец сфокусировались на мне.