Текст книги "Старатель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Мы побрели к нашему лагерю, вернее, к тому, что теперь с гордостью можно было назвать становищем.

Ужин прошел шумно и оживленно, а самое главное сытно – спасибо за это Кондратию, который вновь поймал пару зайцев. Даже угрюмый Степан после плотно ужина отпустил пару шуток. Люди, уставшие до изнеможения, но окрыленные успехом, быстро разошлись по своим нарам. Ваня, помолившись своим духам, ушел следом.

У потухающего костра остались только мы с Горбуном. Мы сидели на колодах, молча, потягивая из жестяных кружек густой, горьковатый чай из таежных трав. Тишина была непривычной и густой после дневного грохота воды и людских голосов. Лишь изредка потрескивали угли, да где-то вдали кричала ночная птица.

Я наслаждался этим миром, глядя на отблески огня в черной воде Амура. Успех окрылял, отгоняя прочь все тревоги.

И вдруг Горбун, не поворачивая головы, сказал совсем тихо, почти шепотом, вползающим в эту тишину:

– Место это… нехорошее, барин.

Его слова прозвучали так неожиданно и так не вязались с моим настроением, что я сперва не понял.

– Что? – переспросил я. – Место золотоносное, жила богатая. Какое уж тут «нехорошее».

Горбун медленно покачал головой, его горб отбрасывал на землю причудливую, прыгающую тень.

– Не в золоте дело. Оно… оно здесь столько лет лежало. Никто не трогал. Неспроста.

Меня покоробило. После триумфа с шлюзом, после первого серьезного заработка – эти суеверия… Сначала эвенк наговаривал, теперь вот Кондратий. Словно сговорились.

– Кто, по-твоему, тут есть? Медведь? Тигр? Духи, как Ваня говорит?

Я ожидал, что он назовет того же «Абаахи» или еще какого-нибудь духа, в которых они тут все верят. Но Горбун лишь глубже втянул голову в плечи и снова замолчал, уставившись в темноту за линию костра. Он словно ушел в себя, погрузился в какую-то тяжелую, невеселую задумчивость.

И в эту самую секунду, будто в ответ на его немой вопрос, с реки донесся звук.

Не всплеск рыбы. Не шлепок ветки.

Тяжелый плеск. Словно что-то очень крупное и массивное не то нырнуло, не то вынырнуло. Звук был глухим, влажным. Он прокатился по тихой воде и замер, оставив после себя звенящую, настороженную тишину.

Мы оба разом подняли головы и уставились в темноту, на черную маслянистую гладь реки, по которой расходились круги.

Я посмотрел на Горбуна. Он не шелохнулся, но все его тело выражало предельную собранность. Он не испугался. Он… прислушивался. Как будто ждал, что этот звук повторится.

И в его каменном, непроницаемом лице я впервые с момента нашей встречи прочел не цинизм каторжника и не преданность слуги, а нечто иное – древний, первобытный страх перед чем-то, что было здесь задолго до нас и, возможно, останется здесь навсегда.

* * *

Следующее утро встретило нас прохладой и бодрящим запахом хвои. После вчерашнего успеха люди работали с удвоенной энергией. Но радость была приправлена тревогой, посеянной вчерашним ночным разговором.

Собрав всех, я объявил новые задачи.

– Степан, твоя бригада делится надвое. Первая – Артем, Завьялко, Федот – продолжают работу на шлюзе под началом Кондратия. Вторая – ты и Грива – займётесь вторым шлюзом и укреплением лагеря.

Степан, привыкший лишь к физическому труду, нахмурился:

– Второй шлюз – дело ясное, производительность поднимем. А жилище зачем укреплять, барин? Не понимаю. Крыша есть, дождь не намочит – и ладно. Не в палатах же царских живём.

Толпа одобрительно хохотнула. Оно и понятно – эти люди привыкли к суровым условиям и не видели смысла в излишествах.

Я посмотрел на него строго, вспоминая и леденящий взгляд тигра из чащи, и недавние слова Горбуна.

– Защита нужна не от дождя, Степан. От зверей. Волки, медведи… Нам нужны не дома, а крепость.

По лицам рабочих пробежала тень. Они были готовы к тяжёлому труду, но мысль о постоянной угрозе извне заставила их задуматься.

– Так точно, барин, – наконец кивнул Степан, теперь уже с полным пониманием. – Сделаем. Чтобы ни один зверь не сунулся.

Работа закипела с новой силой. Одни под руководством Горбуна продолжали намывать золото, другие взялись за укрепление лагеря.

Я наблюдал за работой, и на душе стало спокойнее. Теперь наш лагерь превращался в настоящий оплот в этом диком краю. Каждый вбитый кол, каждое укреплённое бревно были нашим ответом тайге, заявкой на то, что мы здесь не просто гости, а хозяева.

Стук топоров и скрежет пил наполняли воздух, сливаясь с вечным гулом Амура. Мы с Степаном и Гривой поднимали и вкапывали очередное толстое бревно, укрепляя северную стену самой постройки. Работа была тяжелой, пот лил с нас ручьями, но на душе у всех было спокойно – дело спорилось.

– Вот так бы всегда, – хрипло выдохнул Степан, вытирая лоб грязным рукавом. – Работаешь, и знаешь, что за труды твои – медяк честный получишь. А не… – он махнул рукой, не договорив.

– А не как раньше? – осторожно подсказал я, вставляя клин для следующего бревна.

Степан посмотрел на меня исподлобья, оценивающе. Потом тяжело вздохнул, будто решившись.

– Да уж, барин, не как раньше.

– А что случилось то? Что ты да такого дошел – в переулках людей грабить начал?

– Докатился я, знаете ли… чего уж и говорить… – он помолчал, прислушиваясь к ритмичным ударам молотка Горбуна у шлюза. – Был я человеком семейным. В деревне под Воронежом. Землю пахал, как отец, как дед. Да господская земля, сами знаете, какая… еле-еле брюхо на ней набить можно было. А тут ещё неурожайные года подряд… голод.

Он замолчал, уставившись в стену тайги, но взгляд его был обращен куда-то далеко, в прошлое.

– Детишки… трое. Мал мала меньше. Жена, Катюха… Хорошая была баба. Терпеливая. С голоду пухли. Я на отхожий промысел пошел, на завод. Уголь рубил. Каторжная работа, но платили. Копейку. Я всё домой, всё домой… А потом… – голос его дрогнул, и он с силой вогнал лом в землю. – Письмо пришло. От соседа. Холера, мол, у вас… Всех… всех скосила. И Катюху, и ребятишек…

В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина. Даже Грива перестал стучать молотком.

– Я… я как с ума сошел. Не помню, как до дому добрался. Одни могилки… свежие… – Степан сглотнул ком в горле, его корявые, сильные пальцы сжали черенок лома так, что кости побелели. – Что мне после этого делать? Зачем? Опоился, как скотина. С завода выгнали. Пошёл по миру. Бродягой. А потом… В порт. А там… знаете, всякое отребье сбивается в стаи. Голод – не тётка. Сначала просто воровал, что плохо лежит. Потом… потом уже и на большую дорогу вышли. Грабили, кто послабее. Совесть, она, знаете ли, когда живот подведён, молчит. Только вот… с каждым разом всё противней себе становился.

Он умолк, переводя дух. Его рассказ был простым и страшным в своей обыденности. Судьба тысяч и тысяч людей, сломленных одной бедой.

– А тут… слух пошел про золото на Амуре. Про то, что тут каждый может разбогатеть. Мы с корешами – дай, думаем, попытаем счастья. Добрались сюда, а здесь… та же голытьба, те же шишки. И пошло опять по старой колее. Пока на вас не наткнулись.

Он посмотрел на меня прямо, и в его глазах, помимо усталости, читалась какая-то облегченная откровенность, будто он сбросил с души тяжкий груз.

– Вы тогда… не просто побили нас. Вы… выбор дали. Как будто встряхнули нас своими кулаками, словно разбудили. Как будто свет в конце тоннеля показали. Я уже и не надеялся, что можно по-другому. Честно.

Я кивнул, понимая его как никогда. Я и сам был беглецом, только из другого времени, и тоже отчаянно искал свой шанс начать всё с чистого листа.

– Прошлое – оно как шрам, Степан, – тихо сказал я. – Не исчезнет. Но можно сделать так, чтобы оно не болело. Ты сейчас не грабишь. Ты строишь. Защищаешь. Зарабатываешь. Это и есть тот самый другой путь.

Степан молча кивнул, снова взявшись за лом. И принялся работать, на этот раз шибчее раза в три.

Работа по укреплению лагеря кипела, как вдруг с реки донесся настоящий вопль, полный такого суеверного ужаса, что у нас у всех похолодело внутри. Это был голос Вани. За ним послышались возбужденные, испуганные голоса других рабочих.

– Барин! Идите сюда! – закричал кто-то. – Тут такое!

Мы с Степаном бросили бревно и побежали к шлюзу. Горбун уже стоял там, мрачный и настороженный, глядя на группу людей, столпившихся у самой воды. Ваня метался перед ними, его лицо было искажено страхом, он размахивал руками и что-то выкрикивал на своем языке, бросая тревожные взгляды на что-то черное, лежавшее на земле.

– Что случилось? – резко спроси я, подходя. – Ранен кто?

– Хуже, барин, хуже! – обернулся ко мне Артем, его глаза были круглыми. – Кость нашли! Страшенная!

Люди расступились, и я увидел. На мокром от воды и глины берегу лежала кость. Но не оленья, не медвежья. И даже не человеческая. Она была огромной, тяжелой, почти черного цвета, испещренной трещинами времени. Её длина была чуть ли не в полтора метра, а толщина у основания – с моё бедро. Она напоминала гигантское, неестественно прямое ребро или обломок бивня.

Ваня, увидев меня, бросился ко мне, хватая за рукав.

– Хозяин! Это Чулюгден! Кость Чулюгдена! – выпалил он, задыхаясь от ужаса. – Духи великанов, они под землей спят! Мы потревожили их логово! Мы разгневали духов земли! Это конец! Уйдем отсюда, пока они не проснулись и не растоптали нас! Очень плохая примета! Самая плохая!

Его паника начала передаваться другим. Люди перешептывались, крестились, смотря на кость с суеверным страхом. Даже видавший виды Степан смотрел на неё с нескрываемым опасением.

Я подошел ближе, опустился на корточки. Все затаили дыхание. Я стер пальцами комок глины, прилипший к кости. Она была невероятно массивной, древней. В голове что-то щелкнуло – воспоминания из школьных учебников, походы в краеведческий городской музей в другой жизни. Гигантские размеры, характерная структура, цвет…

Я поднял голову и посмотрел на перепуганные лица своих людей.

– Успокойтесь все! Это не кость великана.

Я обвел взглядом круг и, позволив себе легкую, ободряющую улыбку, закончил:

– Это… бивень мамонта!

Глава VIII

– Вы, что, в школе не учились? – спросил я, и тут же осекся, видя лица парней. Ну какая школа? Пришлось пояснять: – Это – мамонт.

Слово повисло в воздухе, никому ничего не говорящее. Мужики переглянулись в полном недоумении.

– Ма-монт? – с трудом выговорил Степан. – А это… чё оно такое, барин? Зверь такой?

– Зверь, – кивнул я. – Огромный. С бивнями, на слона похожий, и шерстью, как у медведя, только длиннее. В старину, давным-давно, когда мир был моложе, они по этой самой земле ходили. Тысячи их тут было. А потом – вымерли все. Остались только кости в земле. Это – одна из них.

– Вымерли? – переспросил Гришка, самый молодой. – А… а отчего?

– Ледник их сковал, а может, люди древние всех перебили, – пожал я плечами. – Неважно. Важно, что это – просто старые кости. Такие же, как у лося или кабана, только очень большие. Они не опасны. Ваня, ты разве не видел их раньше? – спросил я, повернувшись к эвенку.

– Видел, – хмуро ответил тот. – Но мы всегда опасались их – плохой знак. Думали, кости великанов.

– Великанов! – усмехнулся я. – Придумаете же!

Я подошел к кости и толкнул ее ногой. Впрочем, а что им еще думать? Здоровенная какая.

– Видите? Обычная кость. Только древняя. Теперь, Артем, Грива, возьмите-ка её, оттащите в сторонку, к амбару, чтобы не мешалась тут. Аккуратно, не разломайте. Пусть лежит.

Мужики немного помедлили, но видя мое спокойствие, послушно подошли. Они с трудом, кряхтя, подняли тяжеленную находку и понесли ее, как бревно. Напряжение спало. Ваня, все еще бледный, но уже не истеричный, смотрел на удаляющуюся кость с осторожным любопытством.

– Мамонт… – пробормотал он, словно запоминая новое слово. – Значит, не дух…

– Не дух, – подтвердил я. – И золоту она не помеха. Так что берите лопаты!

Моя уверенность подействовала лучше всяких заклинаний. Степан первым хлопнул в ладоши и крикнул:

– Чего встали, как пни? Барин сказал – работать! Раз древний зверь золоту не мешал, и нам мешать не будет!

Работа закипела с новой силой. Но теперь в воздухе витало не суеверное отчаяние, а возбужденное ожидание. И когда через пару часов из-под пласта глины показался огромный, изогнутый, как серп месяца, второй желтоватый бивень, его встретили не криками ужаса, а дружным, полным изумления возгласом.

– О-о-ох! Гляди-ка! Еще один!

– Целый! Почти целый!

– Да больше первого! Видать отец его!

– Вроде с ноги? Глянь. У коровы такая же лопатка, только меньше.

Мы аккуратно извлекли находку и уложили рядом с первой костью. Потом нашли часть черепа, несколько позвонков, каждый – с добрую колоду.

К вечеру мы не только намыли свой обычный надел шлиха, но и собрали целую груду костей исполина. А рядом, гордый и новый, стоял второй шлюз, готовый с утра удвоить наши усилия. Запустить его мы не успели – стемнело слишком быстро. Придется на завтра делить команду надвое – одни будут работать на первом шлюзе, вторые – запускать еще одну линию.

* * *

Ужинали притихшие. Даже найденные кости мамонта и удачный день не могли полностью развеять мрачное предчувствие, которое, словно туман, поднималось от реки с наступлением темноты. Ночь тут, в этих диких местах, была такая же дикая, таящая в себе… черт его знает что таящая, но явно не дружественное.

Угли костра потрескивали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на бревна нашей хижины. Ваня, обычно болтливый, сидел, насупившись, и ковырял палкой в земле.

Решили поставить дозорных – Артема и Гриву на первую смену, с ружьем и свистком для тревоги. Остальные завалились спать. Я долго ворочался на своем жестком ложе, прислушиваясь к ночным звукам. Каждый шорох за стеной, каждый треск угасающего костра заставлял сердце замирать.

И вот, сквозь тяжелый, беспокойный сон, мне почудился крик. Короткий, обрывающийся, словно кто-то резко захлопнул дверь в кромешной тьме. Я мгновенно открыл глаза. В ушах стояла звенящая тишина. Приснилось? И сквозь нее – приглушенный, панический голос Гривы за стеной:

– Ребята! Вставайте! Артема нету!

Нет, не приснилось…

Мы высыпали из хижины, как ошпаренные, хватая кто топор, кто ружье. Ночь была лунной, но беззвездной, и от этого казалась еще более черной и густой. Грива, бледный как полотно, трясущимися руками показывал на край частокола.

– Стояли мы тут… Вдруг – шорох. Я обернулся к Артему, а его… уже нет! Только… только будто тень мелькнула, большая-пребольшая…

Мы зажгли смоляные факелы. Их трепещущий свет выхватил из мрака ужасную картину. У самого частокола, на мятой траве, темнело большое пятно – липкое и черное в отсветах пламени. Кровь. А от него, в высокий бурьян, уходил четкий, кровавый след. Волочащийся…

А еще я почувствовал знакомый звериный дух, густой и плотный.

Сердце у меня упало куда-то в сапоги. Мы молча, сжав в белых от напряжения пальцах оружие, двинулись по этому следу. Он вел вдоль реки, петляя между коряг и кустов. Пятна крови становились все чаще. В воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах свежей крови.

Мы прошли не больше ста шагов. След обрывался на небольшой поляне. Факелы осветили то, от чего у меня свело желудок. Клочья окровавленной одежды, да разбросанные, обглоданные останки – вот и все, что осталось от Артема. Быстро, молниеносно и с чудовищной силой расправился с ним зверь.

Все стояли в оцепенении, не в силах вымолвить и слова.

Ваня подошел ближе, его лицо в свете факелов было похоже на маску из старого, темного дерева. Он окинул взглядом место бойни, потом посмотрел на нас. Я удивился, потому что в его глазах не было ни страха, ни удивления. Лишь горькая уверенность.

– Тигр…

– Тот самый? – спросил я.

Эвенк кивнул. И еще тише добавил:

– Попробовал человечьего мяса. Теперь другое он есть не будет. Он теперь знает наш вкус. Он вернется. Обязательно вернется. За следующим.

Эти слова повисли в ночном воздухе, холодные и тяжелые, как свинец.

Мы молча, не глядя друг на друга, собрали то, что осталось от Артема, завернули в брезент и побрели обратно к лагерю. Похоронили тут же, на краю становища, всыпав в могилу несколько горстей того самого золота, ради которого он сюда пришел. Стояли над свежим холмиком, и каждый думал о своем. О том, что никакое золото не стоит этой цены. О том, что мы здесь не хозяева, а всего лишь мишени…

Вернувшись к костру, мы сидели, не находя слов. Спать не хотелось. Да и опасно. Частокол, который еще днем казался надежной защитой, теперь выглядел жалкими зубочистками против той силы, что пришла из ночи. Что можно было придумать? Капканы? Такие, чтобы удержать зверя в полтора-два центнера весом? Их просто не существовало. Ямы? Рвы? На их устройство уйдут недели, а тигр придет завтра. Или даже сегодня.

– Нужно дежурить не по двое, а по трое, – хрипло сказал Степан, ломая молчание. – С ружьями. Не спать.

– Он подкрадется неслышно, – безразлично возразил Ваня. – Как к Артему подкрался. Ты его и не услышишь.

– Так что же делать? – взорвался Гриша, вскочив. – Ждать, пока он нас по одному не перетаскает⁈ Бросить всё и бежать⁈

– Бежать? – я посмотрел на него, и голос мой прозвучал устало, но твердо. – Куда? Он пойдет по следу. В тайге, на плоту… он все равно найдет. Он уже не отстанет. Пока не перебьет всех. Или…

Я замолчал. В голове, сквозь пелену усталости и страха, медленно, как луна из-за туч, начала проступать мысль. Отчаянная, безумная. Но единственная.

– Или мы не будем ждать, пока он придет за нами, – тихо закончил я.

Все взгляды устремились на меня.

– А что? – не понял Степан. – Что мы будем делать?

– Мы пойдем к нему сами, – сказал я, и в моих словах прозвучала та самая, окончательная решимость. – На охоту. На охоту за ним.

* * *

Я собрал всех до рассвета. Лица были серые, невыспавшиеся, у некоторых тряслись руки. Страх витал в воздухе, осязаемый, как запах дыма.

– С сегодняшнего дня добыча золота приостанавливается, – объявил я, и в моем голосе не было места для возражений. – Все силы – на безопасность. Пока мы не обезопасим лагерь, каждый из нас – просто дичь на потраве.

Я окинул взглядом испуганные, но готовые слушать лица и начал выкладывать план, который выстроил за бессонную ночь.

– Первое. Наш лагерь должен стать крепостью. Степан, бери людей и руби колья. Длинные, прочные. Мы вобьем их по всему периметру, вплотную друг к другу. Высота – минимум в два человеческих роста. Верхушки – заострить, как копья. – Я посмотрел на эвенка. – Ваня, найди колючий стланик, дикую малину – всё, что колется. Обложи этим частокол у основания. А еще… – я указал на пустые жестянки. – Собери их все. Привяжем на веревки и развесим на кольях. Любой, кто заденет веревку ночью, поднимет тревогу. Тигр не любит шума. Да и нам будет сигнал еще издали – успеем проснуться и быть готовыми.

Люди закивали, в их глазах появилась искра понимания и надежды. Конкретные дела были лучше парализующего страха.

– Второе. Огонь. Ночью гаснуть ничего не должно. Главный костер – вот здесь, в центре. И еще три поменьше – по углам лагеря. Дежурные следят, чтобы они не тухли. К кострам должен быть запас дров. Его собрать в светлое время суток. И нужно придумать настил, чтобы в случае дождя не затухло ничего. Плюс факелы. Много факелов. Их можно воткнуть в землю по периметру. Зверь хитер, но огня все равно боится.

Все вновь закивали.

– Третье. Еда. Никаких объедков под ногами. Все пищевые отходы – либо в костер, либо закапываем в глубокую яму в стороне от лагеря. Мясо, запасы – убираем в бочки и подвешиваем на высоких, крепких суках. Подальше от наших землянок. Запах крови и еды – это приглашение для него. Мы его больше не шлем.

Я сделал паузу, глядя на них. Самый важный пункт.

– Четвертое. Сторожевая вахта. Ночью спят не все. Двое дежурных у главного костра. Один бодрствует, второй дремлет, но в полной готовности. Сменяемся каждые четыре часа. Все шестеро, включая меня и Кондратия, – в очереди. Ружье наготове, рожок для тревоги на шее. Уснул на посту – подвел всех. Цена такой ошибки – жизнь.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием утреннего костра. План был суровым, он отнимал силы и время, но был логичным и вселял хоть какую-то уверенность.

– Вопросы? – спросил я.

– Нет, барин, – хрипло ответил Степан. – Всё ясно. Дело говорите.

– Тогда за работу. Грива, Федот – за лопаты, копаем ямы для кольев. Степан, Гришка – за топоры. Ваня, обходи периметр, ищи колючки. Кондратий, проверь все ружья, приготовь патроны и дрова.

Лагерь ожил, но это была уже не та, золотодобывающая суета – размеренные, четкие действия осажденного гарнизона, готовящегося к долгой и страшной осаде. Стук топоров, хруст веток, звон жестянок. Мы строили границу между жизнью и смертью. И каждый понимал, что от прочности этих бревен и бдительности дежурных зависит, по какую сторону этой границы он окажется следующей ночью.

* * *

На следующий вечер зверь пришел снова.

Мы сидели у костров, напряженно вслушиваясь в ночь. Жестяные банки на веревках позванивали от ветра, факелы трещали, отбрасывая ненадежные круги света. И вдруг – тишина. Звон банок с одной стороны частокола резко оборвался. Потом послышался глухой удар о бревно, скрежет когтей по дереву и низкое, глубокое ворчание, от которого кровь застыла в жилах.

Тигр был уже здесь, за частоколом, и нашел слабое место – где мы не успели навесить колючки.

– Тревога! – заорал Гришка, сорванным голосом, и затрубил в рожок.

Мы схватили ружья, бросились к частоколу, стреляя в темноту, в ту сторону, откуда доносился звук. Принялись палить, без разбору, наугад, видя лишь мелькнувшую в отблесках огромную, полосатую тень, которая бесшумно отпрыгнула от частокола и растворилась в кромешной тьме. Зверь ушел.

После этого в лагере воцарилось откровенное уныние. Никакое золото уже не могло обрадовать работников, когда вокруг гуляет тигр, желающий только одного – сожрать тебя.

Нужно было решать проблему кардинально.

Я размышлял как поступить, когда Кондратий, молчавший все это время, вдруг подошел ко мне.

– Он не уйдет, – хрипло и тихо произнес Горбун. – Зверь не уйдет. Пока не перебьет всех или пока его не убьют. Дайте мне ружье. Я пойду и подстрелю его.

Я посмотрел на него, на этого изможденного, изуродованного жизнью человека, в чьих глазах горел холодный, смертельный огонь. Я помнил, какой меткостью обладал Кондратий, но отправлять его на охоту одного – верная смерть.

– Одному идти опасно, – отрезал я. – Пойдем… вместе!

Это было единственным верным решением. Я – хозяин этих земель и я взял ответственность за этих людей. Значит мне и решать эти проблемы.

Горбун кивнул, не удивляясь моему решению. И только остальные выпучили глаза, когда я сообщил что иду на охоту.

Мы взяли два самых надежных ружья, набили полные патронташи. Я прихватил еще и револьвер за пояс. Мы вышли из лагеря, когда ночь только-только начала отступать, уступая место предрассветной, серой мути. Самое опасное время.

Кондратий двинулся первым. Его глаза, казалось, впитывали каждый сломанный былинок, каждую вмятину на влажной земле. Он читал звериный след, как книгу. Годы, проведенные в бегстве в лесу, давали о себе знать. Я невольно подивился.

– Сюда, – бросил Кондратий через плечо. – Тут он был. Прошел вдоль ручья. Воду любит. Скрывает след.

Я попытался рассмотреть следы, но ничего не увидел. И как только Кондратий смог хоть что-то приметить? Впрочем, если быть особенно внимательным, то можно разглядеть сломанную травинку. А вон там чуть примята почва.

Мы двинули дальше. Кондратий то замирал, показывая мне рукой на едва заметный отпечаток лапы на мшистом камне – огромный, с четкими оттисками пальцев. То опускался на колено, разглядывая примятую траву.

– Не спешит, – прошептал он. – Крадется. Чувствует, что за ним идут. А может, просто сытый.

След вел нас не по прямой, петляя. Вот здесь тигр остановился, постоял, принюхивался – Кондратий показал на два четких отпечатка, стоящих рядом. Вот здесь перепрыгнул через упавшее бревно, даже не задев его. Я смотрел на его сгорбленную спину и понимал, что вся его жизнь – бегство, охота, выживание в самой суровой школе – подготовила его для этого момента.

Мы углубились в самую чащу, где царил полумрак даже днем. Воздух был густым и влажным. Кондратий вдруг замер, поднял руку. Его ноздри расширились и сейчас он сам напоминал дикого зверя.

– Чувствуешь? – едва слышно выдохнул горбун.

Я втянул воздух. Среди запахов хвои, гниющих листьев и сырой земли висел едва уловимый, но отчетливый запах. Сладковатый, тяжелый, звериный. Мускус. Запах тигра.

Зверь был близко. Где-то здесь, в этом сером, неподвижном хаосе стволов и ветвей, он ждал. И теперь охота шла на нас. Мы обменялись с Кондратием одним лишь взглядом. Оба понимали. Следопытство закончилось. Теперь начиналось противостояние.

Но организм решил иначе.

Вернулась боль в колене. Сначала – лёгкое, почти приятное напряжение, как будто сустав просыпается. Потом – тупая, ноющая боль, которую можно перетерпеть. Потом…

– Тише, – Кондратий поднял руку, замер.

Я замер тоже, вжавшись в ствол старой лиственницы. Смола липла к руке, но я не обращал внимания. Весь превратился в слух.

Лес молчал. Не просто тихо – мертво. Даже птицы притихли. Только где-то далеко, за буреломом, хрустнула ветка.

Один раз. И больше ничего.

– Чует, – одними губами сказал эвенк. – Или слышит. Не дыши.

Коленка пульсировала, отдавая тупой болью в бедро. Я старался не переносить вес на левую ногу, но стоять на одной было неудобно, и я всё равно чуть-чуть присел – и тут же выпрямился, потому что от сгибания боль стала острее.

Чёрт.

Кондратий сделал шаг. Ещё один. Я двинулся следом, стараясь ступать в его следы, но коленка не слушалась – нога пошла чуть в сторону, под листву попал сухой сучок, и он треснул с отвратительным, слишком громким звуком.

Горбун обернулся. В его глазах не было злости – только досада. Усталая, привычная. Как будто он ждал этого.

– Больно? – спросил он одними губами.

– Терпимо, – соврал я.

Он ничего не сказал, только кивнул в сторону, где, по его расчётам, залёг зверь, и продолжил путь – ещё медленнее и ещё осторожнее.

Я шёл за ним и ненавидел каждую секунду. Ненавидел свою ногу. Чужую ногу.

Потому что своя – та, прежняя, которая осталась в двадцать первом веке вместе с кредиткой и ключами от квартиры, – никогда бы так не подвела. Та нога бегала полумарафоны. Та нога держала меня на скользкой доске для серфинга. Та нога не боялась ни грязи, ни холода, ни этой дурацкой тайги.

А эта…

Мы вышли на небольшую прогалину. Иван опустился на корточки, пальцами потрогал примятую траву. След. Большой, глубокий, с чёткими отпечатками подушечек.

– Здесь прошёл. Недавно. Час назад, может, меньше.

Мы замерли, вжавшись в стволы огромных кедров. Я скинул с плеча оружие. Мускусный запах был теперь густым и одуряющим, заполняя собой всё пространство. Сердце колотилось где-то в горле, каждый нерв был натянут до предела. Лес вокруг, казалось, вымер, затаившись вместе с нами.

– Тигр… – выдохнул вдруг Кондратий, глянув куда-то в сторону густой чащобы.

Я даже не успел переспросить.

Он просто вышел из-за завесы папоротников в двадцати шагах от нас. Медленно, величаво. И бесшумно. Его огромная голова с широкими скулами была опущена, а глаза, два горящих халцедоновых камня, были прикованы к нам. В такой близи он был еще массивнее. Полосы на его шкуре сливались с тенями, делая его почти невидимым в полумраке.

Несомненно это был тот самый тигр, которого мы увидели самый первый раз. И тот самый, что сожрал Артема – кровавая шерсть еще топорщилась под подбородком.

Тигр не зарычал. Просто изучал нас, глядя не мигая и не отрывая взгляда. Холодное, безразличное превосходство. Он тут хозяин, а мы – лишь непрошеные гости, которые слишком далеко зашли.

Время остановилось. Я видел, как мышцы на плечах зверя играют под кожей, готовые к броску. Видел, как Кондратий из соседнего укрытия медленно, сантиметр за сантиметром, поднимает свое ружье.

И вдруг взгляд тигра сместился. Он уставился прямо на меня. Выбор сделан.

Всё произошло за долю секунды. Его тело сжалось в тугую пружину. Я не видел толчка – лишь только сам прыжок. Огромная полосатая туша оторвалась от земли, превратившись в размытую молнию, несущуюся прямо на меня.

Но я был готов. Адреналин, страх, ярость – всё это слилось в одном четком, отработанном движении. Плечо, приклад, оружие, спусковой крючок. Не думать, не целиться – действовать.

Грохот выстрела разорвал тишину, оглушительный, как удар грома. Я почувствовал отдачу, вдавившую приклад в плечо.

Прыжок тигра не прервался. Но он изменился. Из мощного, расчетливого броска он превратился в судорожный, неуправляемый полет. Моя пуля нашла свою цель. Огромное тело со страшным глухим стуком врезалось в землю, подняв облако прелых листьев и хвои, всего в трех шагах от меня.

Тигр не издал ни звука. Лишь судорожно вздохнул, и его могучее тело выгнулось в последней, предсмертной судороге, а потом обмякло, став просто огромной кучей меха и мышц. Два зеленых огня погасли.

Я стоял, не в силах пошевелиться, с застывшим на спусковом крючке пальцем, все еще целясь в пустоту. Воздух пах дымом и кровью.

Кондратий вылез из-за дерева, его ружье было все еще наготове. Он молча подошел к туше, ткнул стволом в бок. Никакой реакции.

– Готов, – хрипло констатировал он.

Тишина.

Оглушительная, звенящая, абсолютная. После рёва зверя, треска ломающихся сучьев, собственного надрывного дыхания – эта тишина была оглушающей. Я едва ли слышал сейчас Кондратия.

– Вы в порядке?

Я стоял, опираясь на дымящийся ствол ружья, и не чувствовал ног. Только теперь до меня стало доходить.

Я опустил взгляд.

Зверь лежал в паре метров от меня. Огромный, полосатый, ещё секунду назад бывший самой смертью. Теперь – просто груда мяса, меха и костей. Его могучие лапы, способные переломить хребет лосю, были безвольно раскинуты. Зеленые, фосфоресцирующие глаза, всего миг назад прожигавшие меня насквозь, потухли, став просто стеклянными шарами.

Он мог убить меня.

Эта мысль вонзилась в мозг ледяной иглой. Не абстрактная «опасность», а простая, физиологическая правда: эти клыки, длиной с мой палец, могли разорвать мне горло секунду назад. Эти когти – вспороть живот. Один прыжок. Один неверный шаг. Осечка ружья.

Перед глазами поплыли картинки, как в замедленной съёмке. Поворот огромной головы. Напряжение в плечах хищника. Мгновение, за которое решалась бы всё. Я видел себя уже мёртвым, растерзанным, лежащим рядом с этим зверем. И от этого осознания стало нечем дышать.

Кондратий протянул мне фляжку с водой. Я плеснул себе на лицо. Немного успокоился.

Мы молча перевели дух. Смертельная угроза, висевшая над нами днями, была устранена. Мы победили. Пора было возвращаться с хорошей новостью в лагерь.