Текст книги "Меченый. Затишье перед бурей (СИ)"

Автор книги: Андрей Савинков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Забавно, что всего пять лет назад Совбез создавался, чтобы оттянуть часть веса у Политбюро, а теперь фактически я потихоньку инициировал обратный процесс. Зачем? А чтобы не расслаблялись партийцы, чтобы усложнить или, вернее, сделать невозможной ситуацию, когда все они скопом договорятся против меня.

Или вот армейцев взять. Их влияние на СССР всю дорогу было достаточно велико. Хотя считается, что армия со времён сталинских чисток 1937 года в Союзе стала политически импотентной, на самом деле это не совсем так. Армейское лобби было очень велико в промышленности, например, его считай сорок лет – с 1941 по 1984 – в правительстве представлял Устинов. Он вроде бы даже военным не был, а поди попробуй у него «кусок мяса из пасти вырывать» – затопчет. Уверенности, например, что, будь жив Устинов, у меня получилось бы провести военную реформу с сокращением вооружённых сил и уменьшением военного производства едва ли не вполовину, у меня не имелось ни на грош.

– Хорошо, тогда давайте ещё раз пройдёмся по всем «за» и «против»…

Поводом для созыва внеочередного заседания Политбюро стал турецкий кризис. К середине 1992 года он достиг своего логичного апогея, впрочем, наверное, стоит рассказывать по порядку.

Весь 1991 год прошёл в попытках американцев стабилизировать ситуацию. Ставку Вашингтон вынужденно делал на правительство Эрдала Иненю, потому что армейцы слишком сильно запачкались ранее и были токсичны во всех смыслах. Впрочем, выбор тут был плохой со всех сторон: либо правительство без силы, либо сила без правительства. Видимо, американцы решили, что силу они и сами смогут предоставить и легитимность важнее.

При этом полноценно вводить войска на территорию Турции администрация Дукакиса не хотела, опасаясь – вполне резонно, – что это выльется в тяжёлую затяжную операцию, которая будет стоить много денег и жизней американских солдат. Уж будьте покойны, мы бы не упустили возможности залить полуостров оружием под самую пробку, так чтобы по калашу там было даже у каждого новорожденного. И никакое окончание холодной войны тут бы нам не помешало, и в Белом доме это прекрасно понимали.

Одновременно со ставкой на стамбульское правительство – которое на самом деле было скорее «полустамбульским», потому что даже город на проливах контролировало не полностью – американцы активно пытались расколоть единый фронт военных, вычленив из них «умеренных», чтобы потом «поженить» их с кемалистами и наконец создать некое общее правительство, способное навести порядок. И надо признать, у янки даже получилось… Почти.

Что там пошло не так, мы выяснить не смогли, да и не особо пытались: есть подозрение, что торчат там уши британцев, чьи позиции в Малой Азии были традиционно сильны ещё с XIX века, однако мирного переворота в Анкаре не получилось. Ходили потом слухи, документально не подтверждённые, в таких делах вообще с доказательствами обычно сложно, что Лондон надавил на Озала, которому вроде уже гарантировали личную неприкосновенность, какими-то старыми бумагами. Что там вроде как имелись подписи бывшего президента Турции под приказами о внесудебной ликвидации курдов и терроре мирных жителей и других гадостях.

Насколько это правдоподобно, сказать сложно, но тут, как водится, нужно искать «кому выгодно», а Лондону дестабилизация в регионе с возможным столкновением Москвы и Вашингтона выгодна в первую очередь, ведь дружба между великими государствами мгновенно закрывает для Лондона все его любимые обходно-дипломатические, построенные на личных связях, подкупе и компромате лазейки. Короче говоря: умному достаточно.

Вместо мирного переворота в Анкаре сентябрь 1991 года стал месяцем, когда на полуострове всё окончательно пошло в разнос. Переворот сам по себе провалился, лидера «умеренных военных» Догана Гюреша – он после убийства Кенана Эврена занимал пост главы генштаба – арестовали и очень быстро расстреляли без всякого суда или сохранения минимальных процедур. На земле это вылилось в раскол и начало боев уже внутри армейской фракции.

Причём бои там в моменте были настолько серьёзные, что применялись даже танки и авиация, во всяком случае Эскишехир, ставший временной столицей отколовшейся фракции «умеренных военных», от авианалётов в моменте пострадал очень сильно. Дошло до того, что в ООН обсуждалось возможное введение бесполётной зоны над Турцией, однако в итоге это, как водится, ни к чему не привело.

А ведь были ещё исламисты, традиционно сильные в турецкой деревне. Когда говорят, что правительство контролирует Стамбул, а военные – Анкару, речь идёт в первую очередь о городах; деревня при этом стремительно радикализируется и превращается в такой себе враждебный всем группировкам пояс, что опять же не облегчает возможности по наведению порядка.

К концу 1991 года из Турции начали бежать люди. Иногда мирно, иногда сбиваясь в банды. Вариантов, куда бежать с полуострова, не так уж много, и ни один из них нас не устраивал. Это либо СССР, либо союзные нам Сирия и Болгария, либо нейтральная и дружественная нам Греция, чью безопасность мы, кстати, ещё и гарантировали после революции 1988 года, что опять же делало это именно нашей головной болью. Нет, был ещё юго-восточный маршрут в сторону Ирана через территории курдов, но туда ни один турок в этот момент попасть бы не захотел, потому что почуявшие силу курды начали активно сводить давние счёты со своими угнетателями, и, честно говоря, всё это выглядело максимально неприглядно с любой точки зрения.

Многие бежали на не столь уж далёкий турецкий Кипр, расшатывая и так не слишком стабильную обстановку на острове и фактически хороня уже почти обретший форму процесс объединения острова в единую федерацию. При этом нужно понимать, что Республика Северного Кипра была совершенно клиентским по отношению к Анкаре формированием и без поддержки с континента дела там – в экономической в первую очередь сфере – шли далеко не блестяще. И конечно, переварить тысячи беженцев без социального взрыва там просто не могли.

Дошло до того, что уже в начале 1992 года нам пришлось договариваться с Вашингтоном, ставить в известность Стамбул и устраивать точечные зачистки банд на советской и сирийской границах, вплоть до бомбёжек и временного введения мобильных групп на расстояние в нескольких десятков километров вглубь официальной турецкой территории. Ну потому что Турция – вроде как страна НАТО, никто её не исключал из альянса, хотя, кстати, отдельные голоса на Западе об этом уже раздавались, потому что и так кризисным европейцам какая-нибудь случайная войнушка с ОВД из-за уже фактически развалившейся Турции была нужна как собаке пятая нога, – но и терпеть банды у себя на границах никто не хотел.

И вот в августе 1992 года мы дошли до того, что курды из РПК официально объявили о формировании нового государства на территории бывших Ирака и Турции с призывом ко всем соседям жить мирно и дружно. Естественно, такой ход – хоть его и ждали уже давно – вызвал настоящий гевалт, причём по обе стороны железного занавеса. Сирия и Иран очевидно опасались за свои территории, населённые курдами; официальные власти Анкары и Багдада вообще выглядели терпилами, которых грабят буквально среди бела дня, и в Вашингтоне радоваться распаду южного фланга НАТО, который и так понёс потери после выхода Греции из альянса, тоже не могли.

И вот тут встал вопрос, что делать Советскому Союзу. Признавать Курдистан или не признавать? А ведь были ещё турецкие коммунисты, которых мы бережно пестовали ещё с памятного конгресса левых сил в Софии в 1989 году. Эти три года не прошли бесследно: «турецкое коммунистическое правительство в Эрзеруме» с нашей помощью уже достаточно плотно взяло контроль на северо-востоком страны, начали налаживать мирную жизнь, проводить социалистические реформы, и совместно с курдами успешно боролись с попытками турецких военных распространить свою власть на эти регионы. Правительство в Эрзеруме естественно никто не признавал, а американская авиация время от времени бомбила позиции КПТ – впрочем после того как мы допустили утечку о передаче туркам пары батарей «Буков», залетать на эту территорию янки стали резко реже, – но реально сделать с этим образованием в сложившихся условиях Вашингтон ничего не мог. А меж тем в Афинах всё громче и громче начали звучать голоса, призывающие пользоваться моментом и забирать назад свои исконные территории…

И вот по итогу заседания Политбюро было решено пока де-юре Курдистан не признавать, взять паузу и одновременно активизировать с ними торговые и другие контакты на всех уровнях. Союзников у них на границах нет, сотрудничать реально курды могут только с нами, поэтому нужно пользоваться географическим положением и срочно столбить за собой самые вкусные места. Хотя бы ту же нефтедобычу на севере Ирака… Или теперь бывшего уже Ирака? Копеечка тут, копеечка там, из таких мелочей и складывается сила сверхдержавы.

Глава 11−2

Социалистические финансы

13 августа 1992 года; Москва, СССР

ИЗВЕСТИЯ: План – от человека, польза – всему обществу

Уже третий год в городе «Н» продолжается важный хозяйственный эксперимент: планирование потребления товаров народного потребления «снизу», при непосредственном участии самих трудящихся. Этот опыт является одним из практических направлений всеобщей цифровизации социалистической экономики, призванной поднять на новую ступень распределение товаров повседневного и длительного пользования.

У нового дела есть две стороны – техническая и социальная. Техническая заключается в том, что каждый житель города заблаговременно, перед началом отчётного периода, через цифровую систему сообщает о тех товарах, которые он предполагает приобрести. На год вперёд формируются прогнозы по товарам длительного пользования: мебели, бытовой технике, крупным предметам домашнего обихода. В начале месяца жители уточняют потребности в одежде, электрических приборах, детских игрушках, а также в продуктах питания, которые не всегда имеются в постоянной продаже гастронома. Наконец, действует и недельный цикл планирования – для повседневных продуктов и бытовых мелочей.

На основе этих заказов местные торговые органы организуют поставки в город «Н». Это позволяет не только последовательно ликвидировать всякий дефицит, поскольку плановые органы заранее знают реальные потребности населения, но и смело расширять ассортимент. Одно дело – выложить неизвестный покупателю товар на прилавок и ожидать, что он сам разберётся с новинкой. И совсем другое – доставить товар уже под конкретный, заранее выраженный интерес трудящегося.

Социальный смысл эксперимента не менее важен. Система приучает человека рациональнее относиться к товарам народного потребления, заранее планировать покупки, внимательнее оценивать собственные нужды. Одновременно достигается заметная экономия продовольствия: по данным городских торговых организаций, уровень списания непроданных продуктов при таком порядке распределения в среднем на 10–15 процентов ниже контрольного показателя.

Особо следует подчеркнуть: внедрение системы строится на чисто экономических стимулах. В городе «Н» сознательно отказались от административного нажима и идеологического принуждения. Товары, заказанные через цифровую систему планирования, обходятся конечному потребителю в среднем на 5–7 процентов дешевле стандартной розничной цены.

Большую роль сыграло и развитие курьерской доставки с участием системы посылторга. Когда не менее половины жителей города получает продукты и необходимые товары прямо на дом, очереди в магазинах исчезают сами собой. Экономится время трудящихся, облегчается быт, остаётся больше часов для семьи, культурного и спортивного досуга. В магазин теперь идут главным образом за тем, что забыли заказать или что потребовалось неожиданно.

В конце года каждый участник эксперимента получает подробную распечатку своего потребления: какие товары приобретались, как менялась корзина, что оказалось лишним, а что следовало предусмотреть заранее. Такая информация помогает сделать выводы, скорректировать рацион и быт, а значит – ещё сознательнее участвовать в общем деле планомерного развития социалистического хозяйства.

– Михаил Сергеевич, можно вас на пару минут, ещё один вопрос обсудить? – уже после окончания заседания меня буквально на выходе из кабинета дернул Долгих.

– Да, Владимир Иванович, конечно, – мы не торопясь прошли по коридору и зашли уже в мой личный кабинет. Я сел за стол, наш глава исполнительной власти уместился напротив. – Что-то срочное?

Часы уже показывали семь, и, если честно, настроения задерживаться на работе допоздна сегодня не было.

– Ничего такого, просто… Мне из Минфина докладную записку подали о масштабах утекания наличных советских рублей в страны СЭВ. При том что официально вывоз рублей у нас как бы запрещён, фактически он начал приобретать весьма значительные масштабы.

– Таак, – тут мне стало понятно, что насчёт пары минут Долгих, конечно, сильно поскромничал и быстро тут в поднятом вопросе не разберёшься. Нажал кнопку селектора и попросил чаю с чем-то пожевать, потому что после занявшего полдня заседания Политбюро желудок уже начал издавать возмущённые звуки. – Давайте чуть подробнее и с самого начала.

– То, что советские рубли стали для граждан СЭВ такой себе эрзац-средством сохранения сбережений, – это не новость. Вопрос в масштабах.

– И что там с масштабами? – поторопил я своего премьер-министра, чтобы он быстрее переходил к сути.

– По оценке Минфина, только за последний год за пределами Союза осело наличных рублей примерно на миллиард-полтора. Основные направления – Польша, Венгрия, Чехословакия. Частично Болгария, Югославия. Люди везут наличность чемоданами.

– Чемоданами? – Я скептически приподнял правую бровь. То, что бумажные рубли потихоньку просачиваются на рынки стран СЭВ, в общем-то не было новостью: в той же Югославии местный динар после словенской войны обесценился в три раза, считай, и естественно народ активно искал варианты сохранения накоплений. Поскольку валюта капстран была недоступна по понятным причинам, народ активно запасал советские рубли, которые даже при включённой управляемой инфляции всё равно выглядели максимально выгодным вложением. Но чемоданами? Звучало слишком фантастически, чтобы быть правдой.

– Вот, – Долгих открыл принесённую с собой папку и выложил на стол несколько сшитых между собой листов бумаги. – Копия допроса задержанного на границе гражданина Югославии, который ввёз в Союз партию золота, а обратно собирался вывозить наличные рубли в сумме на сто тридцать семь тысяч. Вполне чемодан, если брать не самый крупный номинал.

– Золото? – Я оказался совсем сбит с толку, благо как раз открылась дверь и принесли чай с бутербродами и печеньем; судя по тому, с какой готовностью Владимир Иванович набросился на еду, он сегодня тоже пообедать не успел. Быстро перекусив, мы вернулись к теме обсуждения.

– Да, дело в том, что в СССР цены на золото являются планово завышенными: металл в слитках не продаётся вообще, а цена золота в изделии колеблется вокруг 120–150 рублей за грамм. При мировой цене, которая сейчас колеблется вокруг значения в 1000 долларов за тройскую унцию, или 32–33 долларов за грамм, используя официальный обменный курс, несложно посчитать премию государства, которая составляет 800–900% с учётом использования 585 пробы. В той же Югославии золото гораздо дешевле, и получается рыночный перекос. Нашлись люди, которые там скупают золото, везут его сюда, продают за наличку, благо желающие всегда находятся, и потом везут обратно. А на месте продают рубль выше официального обменного курса, поскольку эти деньги нигде не светятся и не попадают под ограничения.

Теоретически продавать-покупать валюту у нас мог любой человек по предъявлению билета за границу, но если едущий на неделю в СССР турист пожелал бы обменять сто тысяч рублей, то к нему очевидно возникли бы вопросы у компетентных органов. А так делец из условной Югославии мог приобрести у подобного «челнока» сколько угодно дефицитной валюты и не бояться внимания со стороны государства.

Я отложил листы и несколько секунд молча смотрел в окно. За кремлёвской стеной медленно катилось к закату августовское солнце. Где-то внизу сигналили машины, сновали люди, кипела жизнь, а в кабинете слышалось только позвякивание ложечки о стакан. Остро захотелось в отпуск: из-за ситуации с Турцией поездку в Крым пришлось отложить, Иванна с мелким улетела в Ялту без меня. Даже символично как-то.

– И сколько, говорите, уже ушло?

– От миллиарда до полутора за год, за последние пять лет… Точную цифру никто не назовёт, но примерно пять-семь миллиардов. Деньги в основном крутятся на сером рынке, из рук в руки, и руки эти чаще всего не те, которые желают, чтобы кто-то там посчитал имеющиеся в них средства. Но тенденция очевидная.

– А золото?

– Его подсчитать ещё сложнее, – скривился Долгих, – но по оценкам МВД речь идёт о тоннах. Возможно, десятках тонн.

Я даже присвистнул. Тонна золота по нынешним мировым ценам – тридцать миллионов долларов. Если брать внутренние советские госцены – три с копейками миллиарда. Понятное дело, что по тем ценам оно никому не нужно, но да, в таком случае объёмы этого «чёрного рынка» действительно впечатляют.

– То есть они нам везут золото, а увозят бумагу, которую мы печатаем сами?

– Формально да, – кивнул Долгих.

– И Минфин этим недоволен?

– Минфин считает, что это подрывает устойчивость рубля, кроме того, это снижает нашу прибыль от продажи золота в госторговле. Настолько, что это уже заметно в масштабах страны, – глава Совета Министров протянул мне ещё одну справку, в которой профильное ведомство сообщало о падении спроса на золотые украшения и провале плана по их продаже.

– Думается мне, что госторговля так или иначе не продавала золота на три миллиарда рублей в год, так что тут волноваться немного странно…

А вот формирование теневой экономики – это уже совсем не есть хорошо. Мы тут карточные расчёты вводим, крупные покупки ограничиваем идентификацией по документам, всё чтобы использование чёрного нала усложнить, а эти сволочи раз! И нашли канал сбыта нажитых нечестным путём бумажек на границу, ещё и с дополнительной прибылью для себя. А дальше это золото уже может поехать в капстраны в качестве оплаты за товары оттуда или, например, наркотики, с которыми мы продолжали беспощадную войну. Так что радости от всей данной ситуации я вот вообще не испытывал, хотя и по иным причинам, нежели сидящий передо мной Владимир Иванович.

– Дело в «золотой схеме», я уже направил распоряжение и в МВД, и в КГБ по поводу необходимости усиления работы на поле контроля оборота драгметаллов. Я всё же хотел поговорить именно об опасности накопления бумажных рублей за границей.

– В чем опасность? – Я удивлённо приподнял бровь. – Я в этом вижу одни сплошные плюсы. Чем больше наличности уйдёт за кордон, тем меньше она будет давить на внутренний потребительский рынок.

– Во-первых, это дополнительный фактор, который усложняет финансовое планирование, причём фактор совершенно непредсказуемый, – начал высказывать свои резоны Долгих; он как глава исполнительной власти всё же смотрел на вещи с точки зрения оперативного управления, а не долгосрочной стратегии, тут его можно было понять. – Получается, что мы просто не знаем, сколько наличности у нас в обороте.

– Ну меньше – не больше, тут «поправка» в нашу пользу идёт, так что трагедии в том я не вижу.

– А во-вторых, что будет, если в какой-то момент все эти рубли разом хлынут обратно в нашу экономику, а мы будем к этому не готовы?

Тут, конечно, сложно было обвинять Владимира Ивановича в паникёрстве. Учитывая общее «расчётное» количество наличности на руках у населения, которое на конец 1991 года оценивалось примерно в 82 миллиарда рублей, получалось, что за границей уже осело 7–8% всей крутящейся в советской экономике налички. Это, кстати, объясняло начавшийся внезапно вновь рост денежной массы с резким сокращением объёма вкладов в сберкассах, вернее, отсутствие роста при росте зарплат. В 1990 году на счетах у населения было 224 миллиарда рублей, а в 1991 – 225, при том, что доходы выросли на те самые пресловутые 4%, получается, что избыток денег просто «утек» за границу.

– Рубль – неконвертируемая валюта, – немного подумав, ответил я. – Более того, имеется формальный запрет на вывоз её за рубеж, а значит, в любой момент мы можем объявить обмен старых денег на новые, как уже делали раньше, и отсечь эти миллиарды от экономики. Мы никому ничего не обещали, рубль в качестве средства накопления ЗВР не предлагали, для этого у нас есть СР, так что формально даже обмана никакого не будет.

– Будут проблемы с союзниками, – осторожно парировал глава Совета Министров, но по его лицу было видно, что внутреннего протеста против такого решения потенциальной проблемы он не испытывал.

– Если нам придётся пойти на такой шаг, Владимир Иванович, – я откинулся в кресле и покачал головой, вспомнив, как нехорошо СССР «разводился» со своими партнёрами в той истории, – значит, мы уже оказались в столь глубокой заднице, что на мнение союзников наплевать. Пока мы растем хотя бы так, как растём сейчас, лавина возвращающихся денег нам не грозит. Вон Штаты сколько наличности в мир выпустили уже? Кажется, если всем собраться и предложить её «отоварить», янки просто рухнут. Но этого никогда не произойдёт, пока народ верит в «звёздно-полосатую» мечту, а когда верить перестанет, эта пирамида просто закроется, оставив инвесторов с ничего не стоящей резаной зелёной бумагой на руках, рассказы про конвертируемость доллара мгновенно уйдут в прошлое.

– И что? – Долгих, прищурившись, посмотрел мне прямо в глаза, видимо пытаясь там разглядеть что-то для себя важное. – Мы тоже будем строить пирамиду?

– Мы будем строить? Разве мы вывозим рубли за границу и заставляем их брать союзников в обмен на реальные ценности? Наоборот, мы это запрещаем, боремся с такими тенденциями, ловим на границе курьеров… Вы поймите, Владимир Иванович: пока будут иметь место такие вот перекосы, обязательно найдутся желающие ими воспользоваться. В конце концов, Варшаве, чтобы убить данный вид коммерции на своей территории, достаточно просто стабилизировать курс злотого.

Злотый был самой «волатильной» валютой восточного блока. Ещё в 1985 году за рубль давали 69 злотых. В 1992 году официальный согласованный курс уже находился на уровне 1 к 325, и кажется, что в Варшаве – пусть даже это падение в последние два года несколько стабилизировалось, отвесный полёт перешёл в стадию медленного сползания – ситуация не слишком кого-то беспокоила. Там радовались увеличению туристического потока из СССР и других стран – курсовая разница делала это направление относительно дешёвым, – и за счёт такого притока валюты расплачивались по долгам в переводных рублях.

– То есть вы, Михаил Сергеевич, предлагаете оставить всё как есть?

– Не можешь срать – не мучай жопу, Владимир Иванович. Остановить процесс мы не можем, какой смысл биться головой об стену? Да и не вижу я, если честно, как это можно остановить. Разве что, – я на секунду задумался, – попробовать начать координировать уровень розничных цен на ТНП внутри СЭВ на уровне стран, но…

– Союзники на это не пойдут, – покачал головой Долгих. – Разве что на отдельные позиции типа того же золота, а все остальное… Кто же согласиться отдать такой инструмент внутренней экономической политики? Это нужно тогда и вопрос общей валюты начинать прорабатывать, одно от другого оторвать не получится, да и то…

– Ну тогда расслабься, Владимир Иванович, и, как говорится, получай удовольствие, – я вновь пожал плечами. – Хотя тема общей валюты – сама по себе не безынтересна, тут есть над чем подумать…

Ну и про еще одно важное международное событие нужно рассказать. В Греции прошли первые после «Коммунистического переворота» 1988 года парламентские выборы.

Вообще-то мы пытались аккуратно подбить греков на то, чтобы устроить мягкую смену режима. Либо запретить все партии «фашистского толка», либо еще как-то пойти жестким путем. Ну то есть как это обычно американцы делают: если коммунистический режим проигрывает выборы, то второго шанса ему же обычно уже не дают, начинаются запреты, подтасовки, давление, прочие «непарламентские методы политической борьбы». В конце концов, кто сказал, что коммунисты не могут так же?

Но в итоге греческие «коллеги» на такие радикальные шаги не решились. Все же американская пропаганда поразительно влияет на мозг неподготовленных людей: вроде сидит перед тобой адекватный и даже местами циничный политик, а когда ты пытаешься ему объяснить, что если коммунисты в Греции проиграют выборы, то второго шанса им просто уже не дадут, что их физически будут истреблять – хотя надо признать, армию и полицию люди Папариги за три года почистили весьма плотно и так же плотно расставили где могли своих людей, но кто сказал, что правые не сделают того же, – сразу критическое мышление отключается и начинаются рассуждения о том, что есть вот закон, что «институты важны», что… В общем, понятно.

И конечно, прокатили коммунистов в Греции на выборах самым классическим образом. Просто из учебника по политическим схемам. Как уже упоминалось, до 1988 года в Греции было две основные силы: ПАСОК – социалисты и НД – правые. После «оливковой революции» ПАСОК фактически перестала существовать: ее левая часть отвалилась к коммунистам, а правая оказалась просто на обочине процесса. И вот к электоральному циклу 1992 года эта правая часть социалистов подобралась, нашла новые источники финансирования и выступила классическим спойлером коммунистам. Они тупо взяли всю повестку КПГ – обещая, естественно, в случае необходимости блокироваться именно с левыми и позиционируя себя как противники правых из НД, – только в формате «но мы не будем марионетками Кремля». Как именно при этом можно воплощать первое без второго, было, естественно, никому не понятно, однако «пипл схавал».

Коммунисты взяли в итоге набрали 39% голосов, НД – 36%, а обновленный ПАСОК – 9%. И угадайте, с кем «правые социалисты» тут же побежали коалицию составлять? Естественно, не с КПГ. Электоральные рейтинги проекта, естественно, буквально тут же обрушились из-за такого кидка, но какая уже разница, если дело сделано?

Чем все это закончится, пока было не понятно. Все же за три года «оливковая революция» успела обрасти мифами, в честь ее героев, погибших «за свободу», уже начали называть улицы, площади, и в общем этот фарш будет не так легко провернуть назад в один момент. Да и идея антитурецкого реванша за Греко-турецкую войну, которую подняли на щит нацики из НД, – она, конечно, выглядела привлекательно, но в то, что эллины реально смогут что-то там отвоевать, верилось с трудом, а значит, обязательно скоро наступит этап разочарования. Оставалось только до него дожить.

Интерлюдия 4−1

Марк Мейдофф

3 сентября 1992 года; Москва, СССР

ИЗВЕСТИЯ: Закон «О самообороне» на страже безопасности советского человека

Верховный Совет СССР принял важнейший закон «О самообороне», который чётко определяет пределы допустимой защиты гражданами своей жизни, здоровья и социалистической собственности, а также значительно расширяет права законопослушных людей в борьбе с преступными посягательствами.

Необходимость такого закона продиктована самой жизнью. Широкую общественную дискуссию вызвал произошедший в прошлом году случай в городе Солекамске. Гражданин Б., применив законно приобретённое оружие, отразил нападение трёх вооружённых грабителей, пытавшихся ворваться в его жилище. В результате нападавшие были ликвидированы. Несмотря на очевидную моральную правоту защитника своей семьи, он оказался втянут в длительное судебное разбирательство.

Решение суда первой инстанции, признавшего гражданина виновным, вызвало справедливое возмущение среди трудящихся. На протяжении нескольких недель этот вопрос широко обсуждался в печати, на предприятиях и в трудовых коллективах. Люди справедливо задавались вопросом: может ли государство, вооружая граждан в целях защиты общественного порядка, одновременно наказывать их за законное применение этого оружия?

Своё слово сказал и Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачёв. Он выразил недоумение по поводу вынесенного вердикта, подчеркнув, что предоставление гражданам права вооружённой самозащиты – это не формальность, а, а реальный способ обеспечения сохранности социалистической законности. Генсек особо отметил необходимость разумного и справедливого подхода к таким делам.

Впоследствии апелляционная инстанция полностью оправдала гражданина Б., признав его действия правомерными и постановив выплатить компенсацию за время, проведённое под стражей.

Вопрос, однако, не был оставлен без внимания. Он был вынесен на самый высокий государственный уровень. Заместитель председателя Верховного Совета СССР Владимир Жириновский подчеркнул, что воспитание настоящего коммунистического гражданина невозможно без уверенности в том, что государство поддержит его действия, направленные на защиту порядка и законности.

Принятый закон закрепляет эту уверенность. В нём уточняются положения о необходимой обороне, устраняются двусмысленности и вводится важнейший принцип: «мой дом – моя крепость». Отныне жилище советского гражданина признаётся неприкосновенным, а его защита от незаконного вторжения допускается всеми средствами, вплоть до применения смертоносной силы, без наступления уголовной ответственности.

Новый закон стал ещё одним свидетельством того, что социалистическое государство не только требует от граждан сознательности и ответственности, но и твёрдо стоит на страже их законных прав.

– Уважаемые пассажиры, наш самолет готовится осуществить посадку в аэропорту Шереметьево, просим всех занять свои места, выровнять спинки, пристегнуть ремни. В Москве солнечно, температура плюс 18 градусов.

Командир экипажа через громкую связь повторил свое объявление на русском и на относительно сносном английском, по проходам пошли стюардессы, проверяя посадку пассажиров, забирая мусор и глобально готовя самолет к скорой посадке.

– Спасибо, – на русском, хоть и с акцентом, поблагодарил девушку в форме Аэрофлота сидящий в первом классе Марк Мейдофф, сын всемирно известного бизнесмена, владельца «заводов-газет-пароходов» Бернарда Мейдоффа. И добавил на английском, поскольку познания русского у него ограничивались двумя десятками базовых слов, которые учит любой уважающий себя путешественник в новую страну: – Через сколько мы прилетаем?