355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Сахаров » Екатерина Великая (Том 2) » Текст книги (страница 31)
Екатерина Великая (Том 2)
  • Текст добавлен: 31 октября 2016, 00:36

Текст книги "Екатерина Великая (Том 2)"


Автор книги: Андрей Сахаров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 45 страниц)

– Ваше величество… Вы видите, слёзы наполняют мои глаза… Мои уста…

Действительно, мужественный на вид, но слабонервный, бывший посланник Франции при султане уже начал проливать слёзы, согласно своей кличке «плакса-Шуазель», под которой был известен в Петербурге.

– Слушайте дальше. Новое правление в Швеции изменило все мои планы. Не будь этого, и карман свой я раскрыла бы шире, и дело всё пошло бы быстрее. Но поглядим. Вот что вы должны передать принцу, о чём завтра при всех неудобно было бы толковать.

– О, вы мудры, государыня, как…

– Сравнения оставим на после… Ещё два слова. Я, как императрица, высказываю и должна высказывать твёрдую уверенность в успехе дела вашего несчастного принца, в его домогательствах и планах. Но вы знаете, что Екатерина имела случай сноситься с выдающимися умами Франции. И по-моему, есть опасные признаки… Смута глубже, чем мы это говорим, даже чем сами думаем. Что-то старое рухнуло вместе с вашей Бастилией… Что-то скатилось в пропасть с теми священными головами, которые отсекает стальное лезвие отвратительной гильотины… И я боюсь, что мы – на пороге полного преображения народов и государств. Я начинаю даже опасаться за своё далёкое, мирное, нетронутое пока заразой царство… Конечно, я приму меры. Железной стеной отгорожусь от пожара… Но вам там, на Западе, грозит беда. Скажу прямо. Не обижайтесь, мой друг…

– О, ваше величество…

– Я целый месяц наблюдала принца… и окружающих его. Много благородства, много мечтаний и надежд, но… Знаете, всё-таки удержать в руках большой кусок легче, чем вернуть его, когда он захвачен другим, даже не по праву. Для этого надо больше сил и ума, чем для сохранения своего добра… И если этого добра не было сил уберечь, то…

– О, государыня… Мрачные взгляды… Но я понимаю их…

– Что делать. Мы одни. Можем, как жрецы, говорить правду. И вот я словно вижу вперёд, что может ожидать вашу бедную родину… Там должен явиться вождь… Человек большого ума, железной воли и малосовестливый… Вроде восточных тиранов старых лет, но умнее, хитрее… И он овладеет волей других… Овладеет Францией… Может быть, целым миром… Только не моим царством, пока буду править я или внук мой Александр!..[181]181
  См. «Письма Екатерины к Гримму». (Примеч. Автора.)


[Закрыть]

Она умолкла, глядя вперёд, туда, через стены, в грядущее.

Шуазель побледнел, как будто почуял дыхание вечности.

Оба они и не подозревали, что этот человек уже родился и всего год тому назад подал просьбу о зачислении его в войска русской императрицы, но получил отказ… Теперь он уже сидел в Париже… Создавал планы завоевания Франции, целого мира… И звали его, этого великого выходца из маленькой Корсики, Наполеон Буонапарт! И через девятнадцать лет он поведёт миллион солдат в Россию и там похоронит их!

– Но пока что надо жить, Шуазель, не так ли? Будем же работать и жить… И облегчать по возможности трудный путь другим. Через это меньше шипов попадается каждому на долгой жизненной дороге.

Порывистым движением этот лощёный, осторожный дипломат взял руку императрицы и прижал к губам.

– Благодарю вас, ваше величество, за эту минуту. Я знал великую государыню. Теперь узнал великую, мудрую женщину, которая так же прекрасна, как умна!

– О-ла-ла!.. Признание по всей форме… Но здесь, в этом деловом покое признаний я не принимаю. Для того есть особые уголки. Вы всё, конечно, осмотрели в моём дворце…

– О, государыня… Несколько раз… Такое богатство… Сколько вкуса… Этот Эрмитаж… Зимние сады… Стаи порхающих и поющих птиц… Боскеты… Бессмертные картины… Мрамор… Всё это…

– Всё это – декорум императрицы. Если хотите видеть уголок Екатерины-женщины, я покажу вам то, что могут видеть лишь мои самые близкие, понимаете, близкие друзья… которым я не могу ни в чём отказать, перед которыми не таю ничего, в надежде, что никогда не придётся раскаиваться… что бы ни случилось между нами потом. Я слишком хорошо знаю, как изменчивы чувства людские. Ваш вид особенно напоминает мне о том. Знаете, у вас удивительное сходство с единственным человеком, которого я любила и люблю до сих пор… С Понятовским… А это уж так верно заметил ваш поэт: «Возвращаемся вечно мы к первой любви!..» Пойдёмте… Я вам покажу…

Небольшая дверь, которую миновала Екатерина, томно опираясь на руку смущённого таким неожиданным поворотом кавалера, вела в коридор, полуосвещённый цветной лампой.

Следующая дверь раскрылась без шума.

Шуазель увидел небольшой покой, убранный с восточной роскошью, мехами, коврами, оружием. На стенах висели великолепные портреты, всего около двадцати. Всё мужские лица. Приглядевшись, при свете сильных, но тоже одетых футлярами из цветного стекла ламп, гость узнал черты тех, которые были явно оглашены, как «друзья сердца», фавориты или даже случайные наложники на короткий срок этой загадочной, могучей женщины, в которой всё было сильно, неукротимо, несмотря на её годы.

– Узнаёте? Конечно, не всех… Вот Страхов… Он…

И новая Беатриче повела гостя по лабиринту своих райских воспоминаний…[182]182
  Беатриче – детская любовь Данте, воспетая им в его творчестве. В поэме «Божественная комедия» Беатриче является проводником Данте в рай.


[Закрыть]

– А теперь перейдём дальше…

В следующей комнате обстановка была ещё роскошнее, ещё уютнее. Какой-то возбуждающий и бодрый аромат исходил из скрытых кадильниц и лёгкими клубами носился в воздухе, в полутьме.

На стенах висело столько же картин, сколько портретов было в первом покое.

Картины эти эффектно озарялись лучом отдельной лампы при каждой из них, причём свет падал лишь на полотно, как будто из потайного фонаря.

Картины были написаны на мифологические темы самого соблазнительного содержания. И на каждой из них голова женщины напоминала Екатерину. А голова мужчины была снимком с какого-нибудь из тех портретов, которые висели в соседней «галерее сердечных воспоминаний», как называла это сама хозяйка…

У Шуазеля закружилась голова.

Он давно понял, зачем его привели сюда.

И сейчас два сильных чувства окончательно захватили ум и душу осторожного, опытного дипломата и любезника-француза.

Тень Потёмкина, поверженного ревнивым, завистливым Зубовым, выросла перед глазами Шуазеля… Конечно, вытеснить совершенно юного фаворита ему не удастся. На Екатерину нашёл каприз. Она сочла возможным дать волю своей фантазии… Но через день, через неделю она может невольно даже предать его, Шуазеля, более юному и постоянному фавориту Зубову. Что тогда?..

С другой же стороны, ввиду решения герцога остаться навсегда в России, чего желает сама Екатерина, как было бы хорошо «дерзнуть» и потом использовать хорошенько минутный фавор… Быстро всё это проносилось в его уме. Риск большой… Но и ставка крупная… Что, если?..

Он уже незаметно стал вести спутницу к одной из широких восточных кушеток, расставленных вдоль стен.

Но неожиданно новая мысль пришла ему в голову: «Но ведь она так стара!..»

Правда, здесь полутьма… Черты ещё сохранили свою правильность и остатки красоты. Но Шуазель, словно в гипнозе, увидел и то, что скрадывал сейчас искусственный полусвет: морщины, складки… Измятые линии лица и тела…

Зубов, как и всякий другой из русских, видел перед собой скорее нечто высшее, чем простую женщину. И это сознание будило страсть.

Шуазель не был охвачен таким порывом преклонения перед величием власти… Что, если природа мужчины откажется повиноваться внушениям разума?.. Тогда совсем беда…

Во избежание всяких осложнений, кавалер с самым внимательным видом, подойдя к ближайшей картине, стал рассматривать её:

– Хорошая кисть… Кто это писал? Немного аксессуары неверны… Вот эти пилястры[183]183
  Пилястры – плоские вертикальные выступы прямоугольного сечения на поверхности стены или столба. Широко применялись в римской архитектуре, а также в эпоху Ренессанса, в XVI–XVII веках (барокко), в XVIII и начале XIX века (классицизм).


[Закрыть]
и рисунок мебели… Но сильно, сочно… Это менее удачно написано, ваше величество! – переводя свою спутницу к следующей картине, как будто они гуляли по залам Эрмитажа, среди толпы людей, спокойно говорил Шуазель…

Екатерина, сначала немного волновавшаяся, когда они вошли сюда, поглядела на своего спутника, осторожно высвободила свою руку из-под его локтя и, как будто заражаясь настроением собеседника, спокойно, ласково, тоном светской хозяйки стала давать объяснения новому «Иосифу Прекрасному»[184]184
  В ветхозаветной традиции Иосиф, сын Иакова и Рахили, проданный в Египет своими братьями, становится домоуправителем своего господина Потифара. Жена Потифара влюбляется в красоту Иосифа и хочет его соблазнить. Иосиф отказывается.


[Закрыть]
сорока лет…

* * *

Неузнаваемая, величественная, стоит в большой тронной зале Екатерина, слегка опираясь рукой на невысокую колонну.

Русский двор, один из самых пышных в Европе, сегодня окружает государыню особенно блестящим, великолепным полукругом кавалеров и дам, одетых в шёлк, в парчу, залитых золотом, осыпанных жемчугами и самоцветными камнями редкой величины.

Корона на императрице слепит глаза сиянием великолепных бриллиантов.

Скипетр держит на подушке граф Шувалов. И словно искры сыплются из этого скипетра, когда луч солнца коснётся бриллиантов, покрывающих его.

А против этой сказочной группы расположилась другая, не так богато разодетая, но полная красоты, грации и особого, изысканного вкуса, который сквозит во всём, начиная от перьев на причёсках дам, до красных каблучков у ботинок, сжимающих стройные, узенькие ножки парижских светских щеголих, перенесённых под небо Севера, как переносят порою роскошные цветы из-под открытого южного неба в жаркие парники северных теплиц…

Впереди всех стоит принц д'Артуа в тёмном, но великолепном наряде.

После обмена официальными приветствиями Екатерина дала знак Платону Зубову, который передал ей шпагу с литым из золота эфесом, осыпанным драгоценными камнями.

Взяв в руки это великолепное оружие, Екатерина обратилась к д'Артуа:

– Ваше высочество. Теперь вам предстоит трудный подвиг: поднять разрушенный и опрокинутый трон, целые тысячелетия стоявший так незыблемо и твёрдо! Предстоит борьба за право при помощи отваги, ума и ратных сил, которые вы, принц, конечно, с Божьей помощью, сумеете собрать вокруг священной орифламмы[185]185
  Орифламма – знамя.


[Закрыть]
французских королей. Примите же эту шпагу, данную Богом для короля на одоление дерзких врагов власти, покоя и счастья на земле! Я бы не вручила её вам, если бы не была глубоко убеждена, что вы скорее пожертвуете жизнью, чем откажетесь употребить этот клинок так, как предписывает долг и слава вашей династии! Бог в помощь, ваше высочество! Беритесь за дело, в добрый час! А здесь всегда с живым интересом будут следить за вашей благородной борьбой и молить Бога о ваших победах!

Став на одно колено, принял знаменитую шпагу принц д'Артуа.

– Бог, дама и моя вера! Вот клич, с которым предки наши шли на победу или смерть. Эти же слова повторю я сегодня, полный невыразимой благодарности к новой, небом посланной избавительнице из чуждых холодных стран, которая, подобно Жанне д'Арк, опоясавшей Карла мечом победы, пророчит и нам счастие этим священным даром! Бог, дама и моя вера! – повторяю я. А моя вера – это возрождение законной власти в истерзанной, страдающей, но всё-таки прекрасной моей Франции… Мир народам и счастье всем под сенью векового трона, под защитой закона и Бога!

Сказав эту короткую речь, принц поцеловал руку императрицы, получил ответное лобзание в голову, и аудиенция окончилась.

* * *

Усталая, удалилась к себе императрица и собиралась отдохнуть, когда послышались шаги за дверью, ведущей на половину Зубова, и сам он появился перед ней.

Наблюдательная и чуткая, Екатерина сразу заметила, что фаворит чем-то недоволен. И, предупреждая нападение, встретила его вопросом, в котором звучала нотка раздражения:

– Скажите, генерал, что это вы делали вчера весь вечер, даже не могли прийти, когда я просила вас?..

– Странно, ваше величество, – совершенно ей в тон заговорил Зубов. – Я именно хотел обеспокоить вас вопросом; почему вы не изволили меня предупредить, что желаете вчера принять наедине этого плаксу Шуазеля?.. Но дело сейчас не в том. Я с очень важным сообщением. Оказывается, что мы порою бываем чересчур доверчивы, ваше величество, – играя словами, выдал эту фразу фаворит. – Преследуем якобинство в далёкой Франции, а здесь, во дворце, главари этих каннибалов живут, занимают высокое положение, готовят наследника великой державы!

– Ах, вы снова снова про Лагарпа, – со вздохом облегчения произнесла Екатерина, довольная, что неприятная сцена ревности прошла стороной, – снова про его сношения с кантональным советом?[186]186
  Кантональный совет – выборный орган самоуправления в Швейцарии. Кантон – административный район; вся Швейцария состоит из ряда кантонов.


[Закрыть]
Но, друг мой, – переходя на русский язык, примирительно заговорила она, – пойми, нельзя же вадскому гражданину,[187]187
  Лагарп был родом из кантона Ваадта, в котором были наиболее сильны революционные настроения. В 1791 году кобленцкие эмигранты доносили Екатерине о сношениях Лагарпа с агитаторами Ваадского кантона. В 1793 году шевалье Ролл указал на переписку Лагарпа с братом-генералом, союзником парижских якобинцев.


[Закрыть]
хотя бы и воспитателю моего внука, даже и не объявленного наследником покуда, нельзя же Лагарпу запретить сношения с его родиной только потому, что там образ правления республиканский… Важна не идея, а то, как её проводят в жизнь. Надо знать, кто берётся за это опасное дело. Вон почитай даже святое Евангелие; ужасное учение. Не надо ни царей, ни богачей, ни войны… Бог и люди, дети его, равные перед Богом, вольные перед небом, братья между собою. То же пишут теперь и на стенах домов в Париже. Но пишут братскою кровью, канальи! Вот за что я их так не терплю… А наш Лагарп… Ты же знаешь его: подлинно, не то что мухи, блохи не задавит, хоть бы и кусала его. Буддист какой-то, а не гражданин республиканского Вада… Успокойся… Нервы у тебя… Или печень. Бывает это от устали, Хочешь, я Роджерсона…

– Ах, ваше величество, при чём тут моя печень. Я душу свою готов положить за мою государыню, а мне о печени говорят. Я совсем не про кантон, про другое. Свеженькое нынче узнал… Слыхали, что у нашего «будды» есть в Париже братец, ему полное несходство, хоть и единокровные и единоутробные… Генерал от санкюлотских шаек и ярый якобинец сей брат… И между ними горячая переписка идёт… Долго ль до греха… Да я не о себе… О моей государыне, о…

– Ха-ха-ха! Так вот что! Благодарствуй, милый друг. Меня бережёшь! Спи спокойно. Кому я нужна, мёртвая? Только митрополиту, гляди. Подарок получил бы за отпеванье… Да сыну моему, не в обиду сказано… А боле никому… Всё же благодарствую за опеку и охрану… Всё ли?..

– Нет, ещё есть. Но вижу, в добром настроении состоите. На потом уж отложу… Не портить бы такой весёлости.

– Когда зла буду, тогда и подвезёшь, друг мой. Ладно. И на том мирюся. А теперь иди сюда… И мы помиримся с тобой…

* * *

Когда Зубов собирался уйти к себе, Екатерина остановила его снова:

– Постой. Теперь не скажешь ли то, что раньше не договорил? Занятно мне. Знаешь, любопытна до смерти я ныне стала…

– Могу ли не сказать? Да и дело само наружу просится… Наставник тот превосходный, «будда» эта самая, и в иную политику ныне пустился, уж не пойму, на что глядя. Принялся авансы в Гатчину закидывать…

– Что? Что? – потемнев и подымаясь с кушетки, переспросила Екатерина. – В Гатчину?.. Какие авансы? В чём?

– Миротворец, вишь, всесветный сказался в пройдохе швейцарском… Мирить отца с сыновьями задумал… Против вашего величества их поднять задумал… Откуда ветер подул, сказать не умею. А что правду вам доношу – Бог порука… И ещё надо сказать…

– Постой… постой… Их, внуков? С Павлом… Не понимаешь, почему? А я понимаю… Хворала я… всем заботы и припали в царстве хозяйничать… Готовить себе куски да пирожки. Врут, не будет того! Завещание готово. За верными руками лежит. Да манифест подписанный… Суворову и Румянцеву поручу его, когда почувствую… Когда пора придёт… А пока, хвала Господу, не собираюсь наследства никому оставлять, ни сыну, ни внуку… Так вон куда господин философ метнул! На двух свадьбах пировать хочет, да и прежней не оставить… Хитро… Не по-философски, по-купечески скорее. Недаром у них там торгаши все отъявленные… Добро. Я узнаю. Молчи пока! Я сама внука спрошу… Не бойся. Тебя не выдам… Молчи… Всё сама узнаю… С Богом пока. Захара только позови…

Захар явился и стал, ожидая приказаний, у дверей.

Екатерина ходила по комнате и бормотала про себя:

– Куда забираться стали, верхогляды проклятые… Канальи, прохвосты… Бродяги, медвежатники… Я им задам… Я им покажу…

Захар осторожно кашлянул.

– Александра Павловича попроси сейчас же ко мне! – даже не оглянувшись на камердинера, приказала императрица и продолжала мерить шагами просторный, светлый покой.

Обеспокоенный тем, что его в необычное время и так срочно зовут к императрице, великий князь Александр торопливо сменил домашний китель на парадный мундир и, запыхавшись от быстрого перехода, спуска и подъёма по дворцовым лестницам, появился в покое Екатерины.

– Саша, милый, иди, иди сюда! – совершенно спокойно и ласково встретила его бабушка.

Они обменялись обычной лаской: внук поцеловал руку, она его в глаза.

– Ну, садись сюда. Надо нам потолковать с тобою. Боже! Я как-то не замечала, какой большой ты вырос!.. Совсем мужчина… И красавец на загляденье… То-то мои некоторые фрейлины стали так задумчивы, вздыхают, бледнеют и часто являются на дежурство совсем не в свой черёд… О, ты далеко пойдёшь, мой свет… Не стыдись. Я же твоя бабушка… Ближе садись… Тут, на скамеечке, у ног. Помнишь, как в прежние годы, когда ты с Костей приходил каждый день и мы так весело, бывало, играли и в жмурки, и в лошадки, и в жгуты… А потом вы садились у моих ног… И я вам сказки складывала. Поди, не забыл?

Смущение слегка стало заливать краской бледное, женственно-красивое лицо шестнадцатилетнего юноши, рослого не по летам, но тонкого и стройного.

Он, очевидно, ожидал совершенно иного приёма и как будто чувствовал за собою что-то, не дающее ему права на эти ласки, на эти милые воспоминания.

Заметила это и бабушка, но не подала виду. Только спросила:

– Что же ты молчишь нонче? Здоров ли?

– Немножко нездоровится, – обрадовавшись подсказанному предлогу, солгал внук и даже не поморщился при этом. – Голова что-то… Вот уж дня два. И нынче этот приём… Шум, люди…

– А ты любишь тишину, покой… Я заметила. Спасибо твоему наставнику. Он сумел пробудить в тебе любовь к природе и к иным хорошим, серьёзным вещам, помимо дворского блеска и суеты… Надо чести его приписать… Жаль будет отпустить теперь его.

Говорит, а сама пристально вглядывается в лицо внуку. Тот сразу встрепенулся.

– Как, расстаться, ваше величество? Разве?..

– А что же ты думал, моё дитя? Не вечно же под указкой сидеть. Вон у тебя и пушок на верхней губе… Скоро станем невесту тебе искать… Не красней, это мещанство… Ты помнишь ли, – вдруг серьёзней заговорила она, – к чему готовит тебя жребий? Не то после срока – даже раньше иных надо тебе познать людей и жизнь, чтобы уметь потом управлять многими миллионами людей. Всё предвидеть, помнить обо всём. Это великое слово, Саша: царствовать – значит провидеть всё наперёд… А для того спокоен должен быть государь. Ни страсти, ни вожделения не должны тревожить его крови. Он имеет право жить не по тем узким прописям, кои всем иным с детства натверживают попы либо педанты-наставники… Ни отец, ни мать для истинного государя не значат ничего. Его народ, благо миллионов, слава царского имени – вот его высшее благо и закон, вот его родня и дети… Царь – отражение Божьей власти на земле. Бог уносит тысячи жизней, смывает волною большие города с лица земли. Кто осудит волю его? Миллионы существ любят и порождают себе подобных по единому закону хотения Господа. Кто скажет, что в этом стыд? Так и царь!.. Никогда не красней, чтобы ни сделал, Саша. Верь, что не можешь сделать дурного, и будет по вере той… Дурное сделаешь, прямо всем скажи. И дурное царя станет законом для людей; лучше будет, чем добродетель мелкой души. Я так всю жизнь жила. И, видишь, судьба не карает меня… Люди боятся и любят. Мир чтит и прославляет… Меня слушай, Саша. Больше никого… Ты всё молчишь?

– Что мне сказать, ваше величество? Я чувствую, понимаю, вы чего-то ждёте от меня. Да не пойму, чего? Спрашивайте. Я отвечу, как всегда. Как Богу, так и вам, государыня.

– Откуда ты такой? Ну, с людьми нельзя открытым быть, правда твоя. Да я – не люди. Я – бабушка тебе. Люблю тебя, как себя люблю. Ты же знаешь… Надежда моя в тебе. А ты со мною так… Почему? За что?..

– Простите, бабуся. Я и сам того бы не хотел… да не умею совсем справиться с собой. Боюсь всё: дурно бы не сказать, не сделать… Не огорчить бы вас… Как батюшка часто огорчает. Вот и молчу больше… Разные мысли во мне. Граф Николай Иванович всегда учил: про себя таить, чтобы не повредили злые люди. Лагарп тоже говорит, только по-иному. Если хорошее в душе, не надо его напоказ давать. А дурное лучше в себе утаить, побороть… Самому с ним справиться… А я порою и разобраться не могу: дурно ли, хорошо ли, что задумал, чего желаю, что покою не даёт… Вот и молчу…

– Да, да… Моя судьба… Я тоже так росла при покойной государыне… Но она мне тётка была по мужу. Любила мало… Враги кругом меня обступили. У тебя же не так… Что теснит твою молодую душу? Скажи!

Она подняла его опущенное лицо, заглянула в глаза ему и медленно отвела свою руку.

Как будто затаённое чувство брезгливости прочла она в этих глазах. Даже подбородок задрожал у юноши, словно коснулось что-то нечистое, холодное, скользкое.

Это инстинктивное движение заставило всю кровь прилить к лицу бабушки. Ей показалось, что в глазах внука она прочла весь длинный ряд имён, с которыми долгие годы связывалось её имя. И теперь, на старости лет этот список не закрылся. Новые имена вносятся в него. Внук видит. Софизмы бабушки плохо влияют. Что он простит себе и людям более юным, чем она сама, то кажется ему противным в ней, в бабушке…

Сразу меняя тему разговора, Екатерина спросила:

– Кстати, как тебе понравилась сегодняшняя церемония? Красиво? А Платон Александрович? Как он умел подать шпагу этому бедному «странствующему принцу».

– Да, – тоже меняясь и принимая очень любезный вид, ответил внук. – Платон Александрович, как всегда, прекрасен. Я очень люблю его.

Этот ответ вторично заставил съёжиться бабушку.

Ей больше бы понравилось, если бы теперь, после всех её слов, внук прямо обрушился бы на фаворита, высказал открытое, благородное негодование, презрение. А это уклончивое, придворное отношение к ней, лесть в адрес её угодника, которого в душе внук, конечно, недолюбливал! Такое лицемерие сильно задело Екатерину. Снова меняя тон, она прямо спросила внука:

– А скажи, правду мне передавал Платон Александрович, что господин Лагарп затеял мировую между вами с братом и батюшкою вашим?

Вопрос был слишком неожидан и прям.

Но юноша, очевидно, сильно преуспел в искусстве не удивляться ничему и таить каждое движение души и сердца. Он только переспросил самым простым тоном:

– Платон Александрович сказывал? Да, наставник нам много раз толковал, что не следует верить наветам покойного Панина и иных людей, будто батюшка нас ненавидит… даже извести со свету готов, чтобы мы ему дороги к трону не перешли. Что не может отец родных детей губить. А если прадедушка и казнил своего цесаревича Алексея, так по причинам много важнее, чем наша, настоящая… Мирить же нас он не мирил. Потому, полагаю, что и ссоры нет между нами. Мы здесь, с братом, у вас, ваше величество. Батюшка – у себя. Где же нам ссориться?

– Вижу, тебе не придётся в своей жизни ссориться ни с кем. Хороший ты будешь политик. Благодарю за прямой ответ на вопрос. Больше сказать не имеешь? Нет? Ну с Богом, прощай… Поцелуй всё-таки меня, мой откровенный и прямой Саша! Иди с Богом!

* * *

Через короткое время Лагарп получил отставку и предписание как можно скорее выехать из России.

* * *

Следующий 1793 год золотыми знаками должен был бы отметить Платон Зубов в своих таблетках.[188]188
  Таблетка – аспидная доска для письма.


[Закрыть]

Счастье не просто кокетничало с ним, а открыто осыпало щедротами своими в лице великой государыни Севера.

Вся семья Зубовых получила графское достоинство, а сам он вскоре был сделан светлейшим князем Священной Римской империи. Престарелый Иосиф не мог отказать в этой любезности своей неувядающей союзнице, о которой всегда вспоминал с самым приятным чувством.

Кроме пожалованных ему лент Андрея Первозванного и Александра Невского, Зубов был кавалером Чёрного и Красного Орла, назначен был генерал-фельдцейхмейстером, генерал-губернатором Новороссийского края, был увешан десятками различных русских и иностранных орденов первого ранга, числился начальником целого ряда высших учреждений империи, фактически управлял ею при помощи нескольких чиновников из школы Потёмкина и самой государыни, а впереди ожидал только фельдмаршальского жезла и звания генералиссимуса, чтобы отнять у своего старого покровителя, Николая Ивановича Салтыкова президентский пост в Военной коллегии. Словом, за пять-шесть лет невидный подпоручик сделал карьеру, равную потёмкинской, стоившей двадцати лет трудов и жизни этому гиганту.

Но между ними была ещё и другая разница.

И по фигуре, и по своим дарованиям, по шири и отваге души Потёмкин был по плечу всем «высоким персонам», кузеном которых стал благодаря своему званию князя Священной империи, светлейшего, высокопревосходительного и т. д. Все эти чины, отличия и звания были для «князя тьмы» как бы блестящим плащом, который он носил с шикарной небрежностью…

А Зубов, маленький, юркий, пронырливый, мелкий и телом и духом, имел совсем другой вид, когда на него посыпались чины, награды и почести.

Из своей славы он соорудил громоздкий, но малоустойчивый пьедестал, кое-как забрался на него и с трудом удерживал равновесие, такой неуверенный, незаметный и даже смешной.

Всемогущество Зубова влекло к нему всё, что любит и умеет пресмыкаться в ожидании хотя бы малой выгоды. Сотни прожектёров, своих и иностранных, являлись лично и присылали ему свои, порою самые несбыточные, сумасбродные проекты политического и общественного характера, предлагали услуги: и для получения золота «химическим» путём, и для сохранения вечной молодости, и для укрепления мужских сил и достижения успеха у женщин.

Всё это принимал Зубов и его секретари, и часто среди мусора умели они находить крупицы золота и пользоваться ими, не делясь ни с кем по совету г-жи Простаковой.[189]189
  Героини комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль» (1781), которая наставляла своего сына, решавшего задачу на деление: «Нашед деньги, ни с кем не делись» (д. III, явл. 7).


[Закрыть]

Эту материальную сторону Зубов особенно имел в виду.

Как бы желая возместить неудачу с покупкой могилёвского имения покойного князя Таврического, Екатерина подарила Зубову пятнадцать тысяч душ в новых местах, недавно приобретённых от Польши… И сам он покупал «по сходной цене» земли и души, умножая свои владения…

Заметно поредело окружение стареющей Екатерины. И Зубов стоял, как веха среди поля, тонкая, но далеко видная.

Он с помощью своих друзей, со стариком Салтыковым во главе, старался не пускать ко двору молодых, красивых людей и вообще удалять лиц, выдающихся дарованиями, подвигами или умом.

Суворову постоянно поручались разные важные в стратегическом отношении задания. То он укреплял русскую власть в Финляндии, то отправлялся на юг, где ему было поручено укрепление берегов Тавриды. И старый герой приступал к работе, избрав своей штаб-квартирой молодой город Херсон.

Разрабатывая планы новых завоеваний и преобразований в империи, по большей части давно составленные и даже наполовину исполненные предшественниками, последний фаворит находил время заниматься науками и искусствами.

С высоты царскосельских башен он пускал больших змеев, оклеенных золотой плёнкой, для изучения атмосферного электричества вслед за Франклином; играл на своём великолепном Страдиварии, иногда даже составлял дуэты и квартеты со своим новым секретарём Грибовским.

Раньше Грибовский служил у Потёмкина и, явившись свидетелем смерти светлейшего, прислал обо всём виденном подробное письмо Державину. Тот показал послание Зубову.

– Прекрасно написано. Черкни-ка своему приятелю – не желает ли послужить у меня? Пусть приезжает, – сказал Зубов.

Конечно, Грибовский немедленно прискакал и стал одним из самых близких сотрудников фаворита, попавшего в большие государственные деятели…

Недавний гвардии подпоручик не на шутку возомнил о себе, как о единственном хозяине всего высшего управления и стал рассылать лаконические приказы и мемории,[190]190
  Мемория – записка.


[Закрыть]
сходные с рескриптами, даже самому Суворову, герою Рымника и Кагула, в его белый домик, на берегу Днепра, в новом городке Херсоне. Тон Зубова показался невыносим старому полководцу.

Среди самых счастливых дней попадаются и дни неудач.

Именно такой день выпал для Зубова, когда в середине сентября 1793 года он, раздражённый и недовольный, вошёл к государыне, держа какие-то бумаги в руке.

– Что, генерал? Или снова неприятности какие-либо? Что там у вас такое? Выкладывайте. А потом и я вам кое-что приятное скажу. Вот и сквитаемся!

И ласково указала фавориту на стул против себя.

– Какие неприятности?! Просто дикость! Подумайте, ваше величество: по званию своему я пишу Суворову разные сообщения относительно новых городов и прочих дел. Пишу, как надо в серьёзном письме: коротко и ясно. Знаю, что сам же он не терпит, если «мёд мажут по тарелке» – его образное выражение…

– Я знаю, что Александр Васильевич это не про мёд отвечает, конечно?

– Да но как? Полюбуйтесь… Впрочем, нет, я сам прочту, чтобы не утруждать вас. Извольте послушать, матушка: «Ваше сиятельство, граф Платон Александрович. Ваше писание от августа 30-го получил. Что потребно, сделано частию, остальное, по возможности, будет своевременно совершено. Добавить до сего имею: ко мне штиль ваш рескриптный, указный, повелительный, употребляемый в аттестациях. Нехорошо, сударь. Алексей Васильев сын Суворов, граф Рымнинский». Что скажете на такую дерзость, ваше величество?

Судя по улыбке, которую Екатерина постаралась сдержать, она не совсем разделяла мнение своего фаворита. Но, словно успокаивая балованного ребёнка, мягко заговорила:

– Правда. Как неразумно со стороны старика. Хоть ты ему в сыновья годишься и благодаря своим дарованиям, уму и характеру кроткому быстро преуспел, даже очень быстро, но ему помнить надлежит, что чин чина почитай… Хотя бы для внешнего мнения людского. Я буду писать, попеняю старику… Осторожненько, но он поймёт. Он не совсем глупый, право, мой друг! Что ещё там?

Закусив губы, с деланной улыбкой Зубов обидчиво заметил:

– Конечно… если так, выходит, я не прав? Зачем так писал герою, старику, которому в сыновья гожусь… Прошу от души прощенья. И перед ним вину свою сознаю. Коли он старше всех у государыни моей… Что ж мне говорить. Я – верный слуга, первый подданный, не более.

– И хорошо, что так мыслишь. Смирением вознесёшься. Гордость помехой будет во всём. Помни, Платон. Что там ещё за писулька? От кого?

– От графа Воронцова, от Семён Романыча…

– А, кстати. И я вести получила из тех краёв. Что он пишет?

– Тоже мне выговор даёт… Да ещё почище вашего недотроги Суворова… Это уж прямо терпеть невозможно… Коли меня так будут почитать, зачем мне все эти чины и звания? Лучше в неизвестности, да в спокойствии жить…

– Батюшки, философия какая глубокая. И не примечала я за тобою раньше того. Неужели одно письмо из Лондона весёлый твой нрав так изменило? Читай и его. Послушаем, что там?

– Вы шутить изволите, ваше величество, а я…

– И нисколько не шучу. Читай, прошу тебя!

– Читать долго будет… Дело такое: писал я графу о некоторой комиссии. Вот собираемся мы на Персию походом… И далее ещё. Есть у меня хороший оружейник, англичанин, Индрик его звать. Он пришёл ко мне, списочек дал: кого и откуда с его родины вызвать надо. Там, по их закону, таким мастерам от королевских заводов отъезжать нельзя. Да за большие деньги, если умеючи подойти, и бросят службу, потихоньку к нам переберутся… Я о них и писал графу Семёну Романычу… Второе, тот же Индрик сбирается сам на время в свою сторону съездить. Соберёт там некоторые секретные инструменты и машины небольшие которые нам тут очень нужны… И думает всё тайком сюда предоставить… Всё я по чести отписал…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю