Текст книги "Война Империй. Книга вторая. Большая Игра"

Автор книги: Андрей Медведев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Абдуррахман-автобачи стал терять поддержку населения и был вынужден сдаться Скобелеву, тот гарантировал неприкосновенность полевому командиру и его семье. Кауфман распорядился «Абдуррахмана-афтобачи с семейством и с движимым имуществом отправить, когда возможно, из Ташкента в Россию, где по воле Государя будет жить спокойно». В годы СССР автобачи превратился трудами советских историков в этакого азиатского Робин Гуда, борца с колониальной оккупацией, в Большой советской энциклопедии про него писали, что автобачи «один из руководителей национально-освободительного Кокандского восстания 1875–1876 годов против царизма». Вот как много все же зависит от идеологии. И хотя главный боевик сдался, генералам было ясно: выхода нет, придется Коканд присоединять.

Кауфман направил военному министру «Записку о средствах и действиях против Коканда в 1876 г.», где говорилось:

«Настоящее ненормальное хаотическое состояние в Кокандском ханстве, несомненно, отражается на всем экономическом быте и строе Русского Туркестана. Непрекращение с нашей стороны такого состояния в Кокандском ханстве, подрывая наш престиж в Средней Азии, дискредитирует веру всего здешнего населения в нашу силу». Царь согласился сразу, подтвердив свою прежнюю позицию. Занять ханство было приказано генералам Колпаковскому и Скобелеву. Телеграмма Кауфмана содержала недвусмысленные инструкции: «Бывшее Кокандское ханство переименовать в Ферганскую область. Начальником области – Скобелев. Насреддина пока Ташкент. Кауфман».

Существует такая историческая байка. Колпаковский приказал Скобелеву подойти с отрядом к Коканду не ранее 19 февраля, чтобы приурочить взятие города ко дню восшествия на престол Александра II. Скобелев делить лавры от победы не собирался ни с кем, тем более что это он внес решающий вклад. Находясь в Намангане, он решает никого не слушать и, как в Хиве в одиночку когда-то шел на штурм дворца, так и тут один отправился в Коканд. Конный отряд был такой: две казачьи сотни, две с половиной роты конных стрелков, два орудия и два ракетных станка. За сутки он прошел почти сто километров и утром 7 февраля уже оказался возле Коканда.

А через два дня, 9 февраля, отправил в Ташкент Колпаковскому (Каумфан был в Петербурге) депешу:

«Имел честь почтительно доносить Вашему Превосходительству пятого февраля образовании двух отрядов, согласно воле генерала Кауфмана, и движении Коканду. Депешу Вашу четвертого февраля получил седьмого, к сожалению шестнадцати верстах Коканда, когда узнал, что хан выезжает ко мне навстречу. Свидание произошло в кишлаке Акмулла. Бывший хан, пораженный нашим неожиданным появлением, повиновался объявленной ему воле Государя. Вчера доставил Коканда 29 орудий, остальные во власти войск в Коканде.

При движении отряда жителям кишлаков объявлялось о принятии в подданство Великого Государя. Принимали объявление с восторгом.

Окончательное умиротворение ханства произойдет лишь тогда, когда Ваше Превосходительство, высший представитель русской власти в Средней Азии, прибудет в Коканд.

Прибытия Вашего жду с нетерпением, дабы получить указания для введения прочного порядка в Ферганской области…»[162]162
  Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. С картами и планами. В 3 т. – СПб.: Тип. В.В. Комарова, 1906.


[Закрыть]

Но есть иная версия того, что и как сделал Скобелев. Когда он прискакал в Коканд, то сил его для взятия города было, конечно, недостаточно. И когда ханские чиновники спросили, зачем пожаловал начальник Наманганского отдела, Скобелев ответил, что просто заскочил в гости, чаю попить, о жизни поболтать. 8 февраля, то есть на следующий день, он узнал, что его основной отряд находится в трех часах хода от Коканда. И вот тогда Скобелев пошел к хану, они и правда попили чаю, поговорили, а когда ординарец принес записку, что пехота и артиллерия уже у городских ворот, Скобелев просто объявил хану, что принято решение ликвидировать его ханство, а сам он поедет жить в Ташкент. Якобы хан, услышав это, разрыдался. А русские стрелки уже взяли под контроль основные точки в городе – площади, перекрестки, ворота.

Получалось, что за 10 лет, прошедших со взятия Ташкента генералом Черняевым, русская власть распространилась на территорию размером в половину тогдашних Соединенных Штатов Америки. Проживали в Туркестане 1 171 514 человек. Русская южная граница ощетинилась штыками от Кавказа до Коканда, точнее, до Кульджи. Войска Кауфмана стояли в 200 километрах от Кашгара, в 1000 километрах от Кабула и 1700 от Лахора. Вообще-то расстояния огромные. Но английским русофобам так не казалось. Им виделось иное. Что там, вдали за рекой Амударья, или, как ее чаще называли англичане на древнегреческий манер – Окусус, русские орды готовятся выйти в поход. Скобелев, казаки, Кауфман, начитавшись трудов Терентьева – а в Лондоне с его творчеством были вполне знакомы, – уже точат шашки и собирают обозы. Я ничуть не преувеличиваю. Дословно, вот так, конечно, никто не говорил, но атмосфера в Лондоне, в политических кругах, царила очень близкая к описанному.

Кроме того, за год до событий в Коканде английский офицер сэр Томас Эдвард Гордон, прибывший в Кашгар с посольством Форсайта, отправился назад в Индию с небольшой экспедицией кружным путем – через Памир и Вахан. Он после поездки выпустил интереснейшую книгу, которую почти сразу перевели на русский под названием «Путешествие на Памир» и выпустили в Петербурге. Ее оригинальное название The Roof of the World being the narrative of a journey over the high plateu of Tibet to Russian frontier («Крыша Мира. Повествование о путешествии на высоких плато Тибета к русской границе»).

Подполковник Гордон и его отряд преодолели Памир за три недели. В состав экспедиции входили и настоящие ученые, не только офицеры. Но главная задача отряда была простая – выяснить, нет ли на Памире дорог, используя которые русские войска могут попасть в Индию. И оказалось, что да, есть. При определенных условиях, если правильно выбрать время, выждать погоду, то армия пройдет, и кавалерия тоже, и даже артиллерия. Гордон заявлял, что русским перейти Памир будет нетрудно. Хотя бы потому, что русской армии вообще что-либо невозможное для других сделать нетрудно. А выйдет армия недалеко от города Гилгит (это сейчас северо-запад Пакистана, часть штата Кашмир). Русские смогут пройти также через княжество Читрал (оно тогда было полунезависимым и стало частью колониальных владений только в 1911 году[163]163
  Читрал оставался независимым, по крайней мере формально, вообще удивительно долго. Он был присоединен к Пакистану только в 1969 году. Читрал является уникальным регионом мира, где на небольшой площади живут совершенно разные этносы, с разными языками. Там и по сей день сохранилась традиционная гиндукушская религия – уникальное политеистическое верование. В традиционных представлениях гиндукушцев мир ограничивается совокупностью долин, населяемых ими. За их пределами лежат «нечистые» земли Хаоса, населенные демонами и мусульманами.


[Закрыть]), а до индийской границы русская армия дойдет дней за 15. Полковник Гордон выяснил, что на Памире и в Северном Афганистане регулярно бывают русские торговцы, какие-то русские караваны, что русская агентура работает в этом горном районе весьма активно. То есть привез он в Калькутту сведения тревожные и неприятные.

По мнению индийской администрации, было бы логично попробовать решить проблему зыбкой границы с помощью поддержки махараджи Кашмира, который считался тогда полунезависимым государством. Вроде Хивы в русском Туркестане. Можно было бы профинансировать махараджу, чтобы он жестче обозначил свое присутствие в Читрале и обязал бы своих агентов собирать нужные сведения. Но проблема состояла в том, что доверять махарадже англичане не были готовы. Англичане знали, что правитель Кашмира тайно отправил своих доверенных людей в Ташкент, чтобы наладить контакты с русскими.

Но стратегически княжество Читрал, примыкавшее с северо-запада к Афганистану, было очень нужно англичанам. Через перевалы там шли пути не только на Памир и в Бадахшан – оттуда можно было попасть и в Джелалабад. В итоге в 1876 году правитель Читрала Аман уль-Мульк объявил о вассалитете по отношению к кашмирскому махарадже. С помощью англичан Аман уль-Мульк завоевал Гилгит, и там был построен английский форт. Но это позже, а в то время когда Гордон вернулся из экспедиции, сэр Дуглас Форсайт тоже приехал от Якуб-бека. Форсайт заявил вице-королю, что дела обстоят довольно плохо: вся Азия видит, как русские громят ханов, захватывают их территории, а англичане молчат. И это может заставить многих местных правителей переориентироваться на русских, то есть на тех, кто ведет себя более дерзко и воюет бесстрашно. Нормальное дело в Азии – ориентироваться на того, кто сильнее. Но тревога была обоюдной. Лондон и Калькутта беспокоились, потому что оказалось, Памир русским не преграда, и потому что теперь у русских слишком много влияния и слишком много территории под контролем. А Петербург и Ташкент были раздражены поездками британцев в Кашгар, экспедициями на Памир, странными связями кокандских религиозных лидеров с Константинополем. Недоверие росло с обеих сторон. И это теперь можно рассуждать, что беспокоиться смысла не было, потому что понятна общая картина. А тогда все выглядело угрожающе.

Важную роль во внешней политике сыграла смена кабинета министров в Лондоне. Весной 1874 года, после падения либерального правительства Гладстона, к власти пришло правительство тори, а премьером стал Бенджамин Дизраэли. Политик, скажем так, разделяющий очень и очень своеобразную идеологию. Ему принадлежит такое крылатое выражение: «Все есть раса. Другой истины нет. Невежество – ваша сила». Или такое: «Рабочий класс Англии гордится тем… что он хранит свою империю»[164]164
  Wingfield-Stratford E.С. History of English Patriotism. Vol. 2. London: John Lane, The Bodley Head, 1913.


[Закрыть]. Некоторые исследователи германского национал-социализма вполне всерьез называют Бенджамина Дизраэли одним из духовных отцов нацистской идеологии. Ученый Карл Шмитт идеологию Гитлера как раз описывал, как «дизраэлизм буйно помешанного германизма». И действительно, Дизраэли заявлял, что права англичанина стоят выше абстрактных прав человека, он считал, что Британская империя несет свою особую миссию. Слово «раса» он особенно ценил, заявляя, что «опыт блуждания по всем окольным и ложным путям истории сводится к одному решению: все есть раса… Истина в том, что как прогресс, так и реакция – только слова, выдуманные для мистификации миллионов. Они ничего не значат, они – ничто… Все есть раса». Задолго до Гитлера и до печей Освенцима он говорил, что «упадок расы неизбежен… если только она… не избегает всякого смешения крови» [165]165
  Там же.


[Закрыть].

Этот премьер Великобритании был близким другом королевы Виктории и убежденным русофобом. Он открыто говорил, что Бог действует через расы, подводя слушателей к мысли, что это Бог определил англичанам править миром. Он как-то сумел соединить ветхозаветные идеи богоизбранности евреев с британскими представлениями об избранности английских пуритан. «Те, кто обретает причастие у Бога, могут… принадлежать только к священной расе»[166]166
  Там же.


[Закрыть]. Надо сказать, что подобные идеи в Британии конца 19-го – начала 20 века были очень и очень популярны. В книге об английском патриотизме можно вычитать такой пассаж:

«У любого приличного человека при одной мысли о браке (англичанки) с негром должна кипеть кровь… Столь модное нынче естественное равенство, принявшее форму космополитического братства… если бы и могло стать реальностью, испортило бы великие расы и полностью погубило бы гений мира»[167]167
  Там же.


[Закрыть].

Дизраэли в одной из своих книг писал о мечте «жить в арийской стране, среди людей арийской расы, возвращать к жизни… арийский символ веры». А Суэцкий канал он называл «естественной разделительной границей между всякими недоразвитыми народами и “Великой расой”». Он сумел сделать идею империализма популярной в массах, сделать идею колониализма выгодной для каждого подданного Короны, потому что говорил о расовом превосходстве всех англичан – и лордов, и рабочих, и последнего бомжа – над недоразвитыми нациями. И каждый англичанин имеет свое право на то, чтобы получать что-то от эксплуатации огромных пространств империи. Это совпало по времени с получением избирательного права рабочими, и в одной из программных речей Дизраэли говорил о том, что рабочий класс Англии особенно горд тем, «что принадлежит к империи», что рабочий класс в Англии «отвергает политические принципы космополитизма». Он сумел вложить в головы рабочих мысль о том, что империализм напрямую связан с улучшением их социального положения. И в этом он тоже в значительной степени стал духовным наставником германских нацистов. Либеральные идеи он считал угрозой империи, а еще большей угрозой Дизраэли считал русских, которых он называл «монгольской расой». Ничего не напоминает?

Вот такой интересный человек с такими широкими и нестандартными взглядами стал главой британского кабинета министров, и внешняя политика страны сделала поворот в полном соответствии с новой идеологией. Надо сказать – и это очень важно: убеждения Дизраэли полностью разделяла и королева Виктория, которая была, вероятно, самым русофобским британским монархом. Дизраэли, так долго критиковавший своих предшественников за слабость пред русскими, собирался ситуацию менять. Пришло время жесткой наступательной политики. Именно поэтому премьер-министр предложил королеве принять титул «императрицы Индии» в 1877 году, чтобы закрепить территории за Англией. Чтобы юридически Индия считалась уже почти Британией.

Дизраэли полагал, что главное в азиатской политике для Лондона – это не дать русским упрочить позиции в Афганистане, открыть в Кабуле постоянную миссию. А например, между Кауфманом и афганским эмиром Шер Али-ханом шла довольно оживленная переписка. В 1876 году новым вице-королем Индии стал назначенец Дизраэли лорд Литтон; прежний, лорд Нортбрук, ушел в отставку, резко осудив планы в отношении Афганистана. Он заявил кабинету министров, что активизация любой деятельности в этом направлении подвергает Британию риску «новой ненужной и дорогостоящей войны» с афганскими племенами. Хотя и сам он, пока был при власти, довольно активно пытался на ситуацию в Афганистане повлиять. В сентябре 1873 года на встрече с афганскими посланниками он попытался договориться о допуске английских резидентов в различные афганские города. То есть, по сути, попросил поделиться суверенитетом. Шер Али-хан отказался, и англичане решили его сместить, а на его место назначить Якуб-хана, бывшего тогда правителем Герата.

Лорд Литтон (1831–1891). Everett Collection, Shutterstock.com

Недалекий и жадный правитель – как раз то, что требовалось, – был недоволен деятельностью Шер Али. Английские агенты несколько раз приезжали к Якубу, вели с ним переговоры, о которых стало известно эмиру. Он не стал долго думать и посадил заговорщика в тюрьму. Вице-король лорд Нортбрук потребовал освобождения «видного оппозиционера» (шучу, конечно, формулировки такой не было, но по сути все выглядело именно так) «во имя дружбы британского правительства». Шер Али отказался. Англичане проглотили раздражение, но выводы сделали. В ноябре 1875 года лорд Нортбрук снова получил из Англии предписание все же добиться от Кабула согласия на прибытие английской миссии в Кабул. Но он попытался объяснить Лондону, что не стоит слишком давить на Шер Али, что кончится это плохо. И в итоге сменился вице-король.

Правительство Дизраэли вело наступательную политику по всем направлениям. В обстановке строгой секретности англичане выкупили 40 % акций Суэцкого канала. Англичане хотели полностью контролировать эту транспортную артерию, которая в разы сокращала путь из Англии в Индию. И после выкупа акций Британия стала самым крупным акционером Суэцкого канала. В 1870 году была открыта новая прямая телеграфная линия между Калькуттой и Лондоном. Она представляла собой подводный кабель, который, как справедливо полагали англичане, будет практически неуязвим для противника, русских в первую очередь, и, кроме того, новая линия позволяла более плотно контролировать дела в колонии.

В новой индийской политике лорду Литтону предписывалось создать оборонительный союз с участием не только Афганистана, но и Белуджистана. Сейчас территория этого государства разделена между Ираном, Пакистаном, Афганистаном и в любой момент может стать новой горячей точкой в Южной Азии. Тогда же там шла борьба за престол, которую смог прекратить английский агент капитан Роберт Сендмен. Человек храбрый и отчаянный, он, вооруженный одним револьвером, зимой 1875 года объехал вождей повстанцев и убедил их прекратить конфликт. В знак благодарности за поддержку хан Белуджистана отдал Британии область, примыкающую к стратегически важному Боланскому перевалу, и город Кветта. Сейчас это территория Пакистана. В поздравительном письме уже майору Сендмену, назначенному британским представителем при хане, лорд Литтон писал:

«…Я полагаю, что в дальнейшем Кветта будет местом нашего наиболее важного разведывательного отдела в отношении внешней политики; и действительно, как только усмирение Келата будет полностью гарантировано, вашей главной дипломатической задачей в этом ханстве будет расширение и распространение нашего влияния… в направлении Кандагара»[168]168
  Цит. по: Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. – М.: РИПОЛ классик, 2004.


[Закрыть].

То есть Афганистан англичане потихоньку обкладывали со всех сторон. В Читрале и Гилгите они имели лояльных властителей, Кветту получили в пользование. На самом деле Шер Али-хан был не так уж и против заключить союз с англичанами.

Но они сами все испортили и, по сути, подтолкнули к тому, чтобы искать контакты с Кауфманом.

Лорду Литтону было поручено как-то наладить отношения с эмиром, но для того была недопустимой сама мысль о присутствии где-либо в Афганистане британских чиновников. А лорд Солсбери потребовал от нового вице-короля именно этого: «Британские власти должны получить санкцию эмира на немедленное создание постоянных английских резидентств в Афганистане».

А Шер Али снова отказался принять английских дипломатов в Кабуле, аргументируя это тем, что тогда ему придется принять и русских, если они запросят встречи. В Калькутте решили, что эмир, скорее всего, уже о чем-то договорился с Ташкентом. На самом деле, никаких договоренностей даже и близко не было. Но Литтон в личном письме в августе 1876 года сообщал, что намерен действовать жестко, что, если Шер Али «не докажет, что он наш лояльный друг, мы вынуждены будем считать его нашим врагом и обращаться с ним соответствующим образом». Литтон был уверен, что и до военного столкновения с русскими два шага. В сентябре 1876 года он пишет лорду Солсбери, государственному секретарю по делам Индии:

«Перспектива войны с Россией очень возбуждает, но как Индия отнесется к этому, меня нисколько не тревожит. Если это случится, то лучше теперь, чем потом. В этой части мира мы вдвое сильнее России и располагаем гораздо лучшими базами для нападения и обороны… вокруг северных границ Индии можно разлить огненное море, подстрекая ханства подняться против их российских хозяев»[169]169
  Там же.


[Закрыть].

Литтон был таким же идейным русофобом, как и Дизраэли, российское самодержавие он искренне ненавидел с самой юности, полагая его образцом деспотизма. Сам же он был человеком радикально либеральных убеждений. И он совершенно всерьез писал о войне, потому что считал, что иного пути для двух держав нет. А вот тот же лорд Солсбери, хоть и считал Россию опасным соперником, но был уверен, что войны избежать можно. Это ему принадлежит знаменитая, наполненная едкой иронией фраза, адресованная генералам: «Много недоразумений проистекает от повсеместного использования мелкомасштабных карт. Если бы благородный лорд использовал карту крупномасштабную, он нашел бы, что расстояние между Россией и Британской Индией не в палец с небольшим, а вполне достаточной величины»[170]170
  Цит. по: Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. – М.: РИПОЛ классик, 2004.


[Закрыть]. Солсбери был уверен, что никакого вторжения в Индию русские не планируют, но если они закрепятся в Афганистане, это уже создаст массу проблем хотя бы потому, что англичанам придется держать наготове армию на западных рубежах индийских колоний. Он высказался по этому поводу вполне ясно: «Россия может предложить афганцам грабить Индию. Мы же не можем предложить им ничего, потому что в Туркестане грабить нечего»[171]171
  Там же.


[Закрыть].

Это был период совершенно открытого, жесткого противостояния, которое началось после покорения Хивы и развилось после присоединения Коканда. За тем, что говорят и пишут в русской столице, англичане следили весьма пристально. В 1876 году в Калькутте был издан английский перевод двухтомного труда Михаила Терентьева «Россия и Англия в Средней Азии». Перевод вышел менее чем через год после российской публикации книги. Пассажи Терентьева многие в Лондоне и Калькутте сочли русской программой действий. То есть раз книгу написал военный, выпустил в столице, то это неспроста. Хотя стоит признать, что Михаил Африканович излагал мысли весьма для Лондона тревожные.

«Отбросим же всякие увертки и взглянем на вопрос посмелее. Зачем мы забрались в Азию?

Какая польза от наших завоеваний?

Отвечу вопросом же: отчего такого вопроса не задают ни в Оренбурге ни на Урале?

Скажут: а потому, что там за Азию-то кресты получают…

– Совсем не то: а потому, что там теперь жить можно без опасения за каждый час свой.

И так первая выгода, какой мы достигли, – заключается в обеспечении приуральской окраины.

Вторая выгода заключается в обеспечении нашей торговли. Доказательством служат следующие цифры: до 1850 года из Азии привозилось товару на 800,000 р. в год, а вывозилось туда из России на 600,000, через 17 лет, т. е. в 1867 привоз дошел до 13 миллионов, а вывоз до 16 1/2 миллионов и это не смотря на ряд войн с Бухарой и Коканом, не смотря на запрещение, наложенное на бухарскую торговлю, по настояниям Черняева!

Третья выгода, достигнутая нами, состоит в том, что с теперешних позиций мы можем не только в проектах, но и в действительности – угрожать Британской Индии. В этом отношении среднеазиатские владения наши служат нам только этапом для дальнейшего движения, станцией, где мы можем отдыхать и собираться с силами.

Ост-индская компания есть не что иное, как болезненный нарост на прекрасном челе Индии – паразит, питающийся лучшими соками плодороднейшей и богатейшей страны в мире.

Нарост этот может быть удален только хирургическою операциею. Индусы пробовали в 1857 г. произвести эту операцию сами, но оказались недостаточно искусными. Теперь они ждут хирурга с севера, торопят его своими просьбами, проповедовают о нем в своих храмах…»

Историк Большой Игры Питер Хопкирк в своей книге, изданной в 1990 году, делал очень странный вывод, что «в России, где печатное слово жестко регулировалось цензурой, издание могло увидеть свет, только если мысли полковника были одобрены на высочайшем уровне. Весьма вероятно, что оно было предназначено только для внутреннего пользования, а не для глаз британцев… Книга Терентьева ясно отразила настроения русских»[172]172
  Цит. по: Хопкирк П. Большая Игра против России. Азиатский синдром. – М.: Рипол классик, 2004.


[Закрыть]. Из этой цитаты можно сделать вывод, что английские представления о России как о стране, где злобная охранка или чекисты в ушанках следят за всеми инакомыслящими и, чуть что, сразу хватают и тащат бунтаря в Сибирь, мало изменились. Книга Терентьева увидела свет по причинам очень простым – ее были готовы покупать. Она была актуальна в свете борьбы России и Англии на международной арене. Точно так же, по коммерческим причинам, в Петербурге печатали книги Мак-Гахана или книги участников Туркестанских походов.

Однако пассаж про то, что индусы ждут «хирурга с севера», английским чиновникам и политикам очень и очень не понравился. Тем более что они понимали: контакты между русскими генералами и индийскими махараджами, владыками полунезависимых княжеств, есть, а русская разведка после Сипайского восстания не сидит сложа руки. Вот, собственно, почему Калькутта не могла доверять владыке Кашмира? Потому что там точно знали, что в ноябре 1865 года в Ташкент добрались два человека – Абдуррахман-хан ибн Сеид Рамазан-хан и Серафаз-хан ибн Искандер-хан, двое уцелевших членов секретного посольства, отправленного махараджей княжества Джамму и Кашмир Рамбир Сингхом в Россию. Они не смогли довезти послание махараджи, потому что по дороге на миссию напали и письмо изъяли. А еще несколько посланцев погибли или разбежались. И это нападение вряд ли устроили обычные разбойники. Целью миссии было «изъявление дружбы» русскому императору и налаживание торговых связей. МИД России занял позицию выжидательную – посланцам не говорили ни «да», ни «нет», потому что сотрудники МИД, как водится, боялись внешнеполитических осложнений. А вот кашмирцы изо всех сил старались наладить контакт с русскими. В архивах сохранилось даже письмо, отправленное ими Александру II после неудачного покушения на него, совершенного террористом Каракозовым.

«Господь Вседержитель!

Белому Царю да умножит Господь милость свою и продлит жизнь его.

Мы, Абдурахман Хан и Серафраз Хан, посланцы махараджи Римбирсинг, восседающего на престоле в Джаму и владетеля Кашмира, дерзаем доложить Всемилостивейшему и самодержавнейшему Царю всея России и Туркестана, величием и могуществом равному Александру Македонскому, Величайшему Императору Александру Николаевичу, что когда дошел слух до державного уха нашего повелителя, что русские войска вошли в Кокандские пределы, он отправил нас к начальнику победоносной армии, чтобы мы заявили ему поздравление с победами и, возвратись назад, сказали, что мы видели, дабы вслед за сим отправить к особе Вашего Величества посольство с дарами в знак дружбы и привязанности.

В настоящее время, по небезопасности в пути, мы шестой месяц находимся при войсках Ваших и на днях услыхали, что один проклятый злоумышленник выстрелил в Ваше Величество из пистолета и что Всемилосерд Господь особу Вашу спас от смерти. Надеемся, что если бы целая тысяча подобных негодяев дала залп из ружей, то и тогда бы ни одна пуля не задела Высокой особы Вашей, ибо имеете под сенью Вашего Величества столько тысяч ляков (каждый ляк 100 тыс.) народа, ежеминутно занятого молитвами о здравии и благоденствии своего Милосердного правителя. По случаю спасения Вашего от грознейшей опасности Вашей особы, мы осмеливаемся думать, что Вы извините нашу дерзость заявить Вашему Величеству нашу искреннюю радость. Письмо в г. Ташкенте. Да сохранит Его Господь во все века под покровительством Вашим».

Уж каких там осложнений боялись русские дипломаты, понять решительно невозможно. Но в итоге посланцы махараджи отбыли домой ни с чем. У английских историков можно найти упоминания, что все же русские агенты тайно посетили Кашмир и встречались с Рамбир Сингхом.

А вот в русских архивах таких сведений вроде бы нет. Но не все архивы открыты, это во-первых. Во-вторых, сотни важных секретных документов по работе разведки в Туркестане просто исчезли в годы Гражданской войны. Так, например, словно растворился архив русской дипломатической миссии в Кашгаре. Все указывает на то, что в 1920-м или 1922 году им завладели английские агенты. А так, кто знает, может, и правда были встречи махараджи с агентами Кауфмана.

И вероятно, что если не полевая работа, то как минимум деятельность по сбору информации в Афганистане русской разведкой велась. Иначе придется согласиться с тем, что тревога англичан по поводу того, что страна может попасть под русское влияние, была просто плодом русофобской паранойи. А деятельность самих англичан тревожила все больше и больше уже Шер Али-хана. Ему невольно вспоминалась судьба Дост Моххамеда. В 1876 году эмир пишет турецкому султану:

«Ваше величество… не одобряли сказанное в последнем моем письме, что дружба англичан – слово, написанное на льду, но теперь Ваше величество могли на собственном опыте убедиться, как мало надо верить в их дружбу, и Вы видите, что англичане постоянно оставляют своих друзей в их несчастье на произвол судьбы»[173]173
  Соболев Л.Н. Англо-афганская распря (Очерк войны 1879–1880 гг.). Страница из истории восточного вопроса: Исследование. В 8 т. – СПб.: Тип. д-ра М.А. Хана, 1880–1885.


[Закрыть].

В ответ на предложения англичан принять у себя посольство эмир выдвинул встречную идею об отправке в Индию афганского посольства. Потому что он, дескать, хочет узнать, какие «благородные стремления зародились снова в благородном сердце английского правительства». Одновременно с этим эмир усилил контакты с Россией. Он отправил письмо Кауфману, в котором заявлял, что «дружба афганского владетеля с могущественной и сильной Россией никогда не разъединится». Шер Али судорожно искал союзника. Персия на эту роль не годилась, потому что была совершенно самостоятельна. Ханства Средней Азии оказались под русским контролем. Оставалась только Россия. И англичане, понимая это, давили на Кабул, как могли. Лорд Литтон пообещал, что в случае отказа Шер Али от сотрудничества с Калькуттой «ничто не помешает Англии объединиться с Россией для того, чтобы совместными силами совершенно стереть Афганистан с лица земли»[174]174
  Цит. по: Халфин Н.А. Провал британской агрессии в Афганистане (XIX в. – начало ХХ в.). – М.: Изд. соц. – эконом. литературы, 1959.


[Закрыть].

В конце января 1877 года в Пешаваре начались переговоры между представителем Шер Али, афганским посланником Hyp Мухаммед-ханом, и послом вице-короля Индии Льюисом Пелли. Англичанин привез с собой проект договора: афганское правительство допускает британских офицеров в Кабул и английские гарнизоны на границу. В обмен – дружба и финансовая помощь. В ответ Hyp Мухаммед передал слова эмира, что тот скорее умрет, чем согласится на такие условия. Он сказал, что эмир еще передал следующее: «Британская нация великая и могучая, и афганский народ не может сопротивляться ее силе, но народ имеет свою волю, независим и ценит свою честь выше жизни»[175]175
  Там же.


[Закрыть]. Афганцы не особо ошибались в оценке деятельности английских представителей. Джордж Дуглас Кэмпбелл, в 1869–1874 годах министр по делам Индии, писал:

«Правительство наше тщательно заботилось о том, чтобы иметь своих агентов, политических и военных, в тех странах, которые еще не подпали под его власть. Обязанности этих агентов были самые скромные: поддерживать правильные сношения, содействовать развитию торговли, но мало-помалу они начинали вмешиваться во внутренние дела того государства, в котором находились, а подобное вмешательство оканчивалось обыкновенно тем, что в одно прекрасное утро это государство переходило под власть Англии. Даже относительно тех областей, которые, по-видимому, сохраняли независимость, следует заметить, что присутствие в них наших так называемых «резидентов» приводило к тому, что они делались там средоточием власти»[176]176
  История сношений Англии с Афганистаном, рассказанная англичанином // Русский вестник. – 1879. – № 7. – С. 262–263.


[Закрыть].

Во время переговоров Hyp Мухаммед умер, Шер Али послал другого представителя, но Литтон запретил продолжать переговоры, даже если представитель прибудет в Пешавар. Вскоре офицерам и генералам англо-индийской армии было приказано вернуться в свои части, в северном Пенджабе стали концентрировать войска, через Инд стали наводить переправы. В марте 1877 года из Кабула отозвали английского представителя. Вице-король писал в Лондон:

«…Может наступить время (и не в далеком будущем), когда для укрепления британского господства в Индии будет абсолютно необходимо предпринять военную оккупацию Западного Афганистана (с согласия правителя этой страны или без него), включая важную Гератскую крепость. Положение нынешнего эмира, очевидно, очень непрочно, и возможно, что ход событий приведет к расчленению его королевства и созданию отдельного ханства в Западном Афганистане, которое можно будет вполне реально поставить под британское влияние и протекторат»[177]177
  Цит. по: Халфин Н.А. Провал британской агрессии в Афганистане (XIX в. – начало ХХ в.). – М.: Изд. соц. – эконом. литературы, 1959.


[Закрыть].