Текст книги "Война Империй. Книга вторая. Большая Игра"

Автор книги: Андрей Медведев

Вообще, конечно, интересно сравнить, как две империи – Британская и Российская – вели себя по отношению к противникам. И к побежденным противникам. Это две разные цивилизационные модели, два разных вида сознания. Нет, воевали, конечно, жестко и русские, и англичане. История Кавказской войны полна страшных эпизодов. Взять, например, штурм аула Ахульго. Война всегда война. Кровь, смерть, ненависть. И не надо, как любят это делать некоторые историки, представлять Российскую армию 19 века исключительно гуманной и пушистой. Тем более тогда вообще были несколько иные представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. В мире в целом. Но вот что важно. Скажем, англичане расстреливали сипаев сотнями. Сипаев, которые воевали за них в Афганистане и Китае, в Крыму и Бирме. Когда русские войска пленили имама Шамиля, то какова была его участь? Ссылка? Сибирь? Расстрел из пушки на глазах у родных? Нет. Завоевав окончательно Дагестан и Чечню, Российская империя запретила только определенные набеги, работорговлю и кровную месть. С последним, правда, были проблемы. Чеченцы и жители Дагестана продолжали мстить кровникам. Но Российская империя им не мстила. Ни за набеги, ни за войну. Напротив, империя давала возможность вчерашним противникам встроиться в ее общественную и политическую жизнь. Можно было служить в армии, сделать отличную карьеру.

С горечью писал о горцах польский русофоб Теофил Лачинский: «Каждый новый приезжий русифицируется в короткое время». Вот герой Туркестанских походов Максуд Алиханов-Аварский – яркий пример такой интеграции. А англичане, уверенные в том, что после Туркестанских походов Скобелева в Азии еще долго будет идти партизанская война, с удивлением для себя были вынуждены писать о том, что туркмены, которые только что сражались против русских, теперь с радостью становятся офицерами Русской армии. В Российской империи чеченец или аварец, пусть он вчера был противником власти, пользовался такими же правами, как житель Костромы или Омска. Он мог поселиться в Казани или Москве, мог учить детей в гимназии. Он был полноценным подданным царя. В Британской Индии до 1858 года о каком-либо подданстве колонизированных индусов вообще речь не шла. Они фактически – юридически, разумеется, нет – были собственностью, имуществом Компании, как офисная мебель. Они не были подданными Короны.

Тут, конечно, сказывалась глубокая разница в религиозном сознании. Для протестантов-англичан картина мира проста: они богатые и сильные, умные и цивилизованные, потому что так решил Бог. А другим Бог определил быть бедными. Обслуживающим персоналом европейской цивилизации. А раз так сложилось, то, значит, Бог простит, если одни будут эксплуатировать и уничтожать других. И у белых есть высокая миссия нести цивилизацию необразованным покоренным народам. Бремя белого человека. The White Man’s Burden. Это ведь не идеологи Третьего рейха придумали, а англичанин по фамилии Киплинг. Редьярд Киплинг. Тот самый, который написал книгу про Маугли. Мы его мало знаем по-настоящему, а ведь он был подлинным певцом Большой Игры. И британского колониализма заодно.

 
Неси это гордое Бремя —
Родных сыновей пошли
На службу тебе подвластным
Народам на край земли —
На каторгу ради угрюмых
Мятущихся дикарей,
Наполовину бесов,
Наполовину людей.
Неси это гордое Бремя,
Будь ровен и деловит,
Не поддавайся страхам
И не считай обид;
Простое ясное слово
В сотый раз повторяй —
Сей, чтобы твой подопечный
Щедрый снял урожай[15]15
  Перевод А. Сергеева.


[Закрыть].
 

Принципиальное отличие русского сознания было (да и остается) в том, что, основанное на православной религиозной и на византийской политической традициях, оно не делило людей на тех, кто лучше, и тех, кто хуже. Принадлежность человека к другой культуре не делала его в глазах русского ниже или принципиально хуже себя. Потому что «несть пред Богом ни эллина ни иудея». Потому что в русском сознании была заложена своего рода презумпция понимания другой культуры. Она могла быть чужой. Но почти никогда чуждой.

Попавший в плен к русским имам Шамиль оказался в Калуге, в почетном плену. Пред этим его провезли по всей России. В Калуге Шамиль вел вполне светскую жизнь, в его распоряжении была свита, были слуги. К нему можно было прийти в гости. За ним, разумеется, следили, чтобы не сбежал, чтобы не встречался с потенциальными бунтовщиками. Но умер он на пути к Медине после хаджа в Мекку, его туда отпустили власти, когда он попросился в, возможно, последнее в жизни паломничество.

Но вернемся к Большой Игре. Пока британцы подавляли сипайское восстание, в политическом руководстве Российской империи сложилось понимание того, что Петербург обязан усилить свою политику на азиатском направлении. Во-первых, потому, что индийский бунт, не менее беспощадный и бессмысленный, чем русский, показал зыбкость британского положения в крупнейшей колонии. Во-вторых, стало наконец еще более очевидно, что если Россия и может чем-то ответить Западу, то ответ этот будет несимметричным. Вы ждете, что мы продолжим играть на европейском поле? Нет. Мы надавим на вас в Азии. Авторами и исполнителями этого политического проекта были два человека, два русских игрока на поле Большой Игры – глава русского МИД князь Александр Михайлович Горчаков и будущий военный министр империи и крупный реформатор, а на тот момент начальник штаба Кавказской армии Дмитрий Алексеевич Милютин.

Горчаков стал министром иностранных дел 17 апреля 1856 года, вскоре после заключения Парижского мирного договора. И четыре месяца спустя, 21 августа 1856 года, из-под пера министра выходит циркулярная депеша, разосланная дипломатическим представителям России за границей. Это было не просто дипломатическое письмо. Это был программный документ, который информировал мировое сообщество о том, как теперь Россия будет вести свою внешнюю политику, с кем будет идти, с кем советоваться. И будет ли вообще. Эта депеша не просто подводила черту под итогами Крымской войны. Она словно закрывала целый этап истории самой России. Депеша стала еще и ответом на вызов европейских политических кругов. Мол, Россия после подписания Парижского трактата затаила обиду, не участвует в европейских делах, а причин вроде бы и нет. Ну подумаешь, напали на нее, ну хотели отнять Крым, ну заставили уничтожить флот на Черном море. Но так это же обычное дело. Политика.

Министр иностранных дел светлейший князь Александр Михайлович Горчаков (1798–1883). Государственный исторический музей. Фото репродукции: РИА Новости

Российская дипломатия и правда до августа 1856 года молчала. Были тому причины. Прежде всего, власть пыталась оценить состояние экономики, положение в армии, настроения в политической элите, а уж потом делать послания «городу и миру». Что можно сказать, когда ты еще сам не понимаешь, куда намерен идти, когда у тебя половина министров сидят и рассуждают – а может, и не выживет Россия-то? Но еще раз позволю себе озвучить одну мысль: Россия после Крымской войны не была такой раздавленной, поломанной и униженной, как нам привыкли это рассказывать. Мне порой кажется, что та ситуация чем-то напоминала весну – лето 2014 года, когда после Крымской весны были введены санкции против России и часть политической и финансовой элиты страны вдруг заговорила о том, что стране этого не пережить. Да, в 1856-м трудности были. Да, у власти возникло понимание, что политические реформы и реформы армии, экономики стоило провести давно. Но у Александра II и его ближнего окружения не было никаких панических настроений, не было ощущения полной катастрофы и, вероятно, было четкое понимание того, что реальное положение дел куда лучше, чем думают многие.

Во всяком случае, спокойный, уверенный и дерзкий тон депеши Горчакова тогда многих в Европе напугал и обескуражил. Заговорили даже о том, что русские готовятся к новой войне, жаждут реванша. Ведь уже в начале документа слышится явный вызов европейским странам, которые было решили, что сломали русских и теперь могут создать новый европейский порядок, без учета мнения Петербурга:

«Объединившиеся против нас государства выставили лозунг уважения прав и независимости правительств.

Мы не претендуем на то, чтобы вновь приступить к историческому разбору вопроса о том, в какой мере Россия могла создать угрозу тому или иному из этих принципов.

В наши намерения не входит вызвать бесплодную дискуссию, но мы хотим достигнуть практического применения тех же принципов, которые провозгласили великие державы Европы, прямо или косвенно объявляя себя нашими противниками, и мы тем более охотно напоминаем об этих принципах, что никогда не переставали их придерживаться.

Мы не хотим быть несправедливыми ни к одной из великих держав и строить предположение, что тогда дело шло лишь о преходящем лозунге и что по окончании борьбы каждый сочтет вправе придерживаться линии поведения, соответствующей своим интересам и своим собственным расчетам.

Мы никого не обвиняем в использовании этих больших по значению слов в качестве орудия, временно пригодившегося для расширения поля битвы и которое сдается затем в арсенал и покрывается там пылью. Напротив, мы хотим оставаться при убеждении, что державы, провозгласившие эти принципы, делали это честно, вполне добросовестно и с искренним намерением применять их в любых обстоятельствах»[16]16
  Цит. по: Андреев А. Р. Последний канцлер Российской империи Александр Михайлович Горчаков. Документальное жизнеописание. – М.: Белый волк; Облиздат, 1999.


[Закрыть].

Это явный посыл. Россия запомнила, кто и как себя повел до и во время войны. Для России ясно: ее противники защищали не какие-то там «общечеловеческие ценности», а собственные геополитические и экономические интересы. Побежденных и победителей в депеше нет. Более того, проводится мысль о том, что Россия сделала всем одолжение, когда согласилась подписать мирный договор. И теперь, в новых условиях, Россия предлагает всем принять общие и неизменные правила политической игры.

«Император хочет жить в полном согласии со всеми правительствами. Его Величество считает, что наилучшее средство для достижения этого – не утаивать своих мыслей ни в каком из вопросов, связанных с международным европейским сообществом… Император решил предпочтительно посвятить свои заботы благополучию своих подданных и сосредоточить на развитии внутренних ресурсов страны свою деятельность, которая будет направлена на внешние дела лишь тогда, когда интересы России потребуют этого безоговорочно.

Политика нашего августейшего государя национальна, но она не своекорыстна, и хотя его императорское величество ставит в первом ряду пользу своих народов, но не допускает мысли, чтобы даже удовлетворение их могло извинить нарушение чужого права»[17]17
  Цит. по: Андреев А. Р. Последний канцлер Российской империи Александр Михайлович Горчаков. Документальное жизнеописание. – М.: Белый волк; Облиздат, 1999.


[Закрыть].

И вот именно в этой депеше Горчаков написал свое знаменитое «Россия сосредотачивается». Это был намек Европе, и британцам в особенности. Это ведь что-то большее, нежели пребывание в задумчивости. Сосредотачивается. Значит, готовится. Копит силы. Присматривается. Просчитывает шаги и прокручивает в голове уже сыгранные партии, пытаясь оценить свои сильные и слабые стороны. В этом «сосредотачивается» было столько двусмысленности, что многим стало не по себе.

«Россию упрекают в том, что она изолируется и молчит перед лицом таких фактов, которые не гармонируют ни с правом, ни со справедливостью. Говорят, что Россия сердится. Россия не сердится, Россия сосредотачивается.

Так будет всякий раз, когда голос России сможет оказаться полезным правому делу или когда достоинство Императора будет требовать, чтобы мысль его была известна. Что же касается применения нашей материальной силы, то Император оставляет за собой право решать этот вопрос»[18]18
  Там же.


[Закрыть].

Вот так. Материальная сила. Право решать этот вопрос. И Россия сосредотачивается. Стоит заметить, что некоторые тезисы циркуляра Горчакова словно вчера были написаны. Они бы подошли и Мюнхенской конференции по безопасности, и выступлению Путина в ООН. Вчитайтесь.

«Всеобщий мир должен быть отправной точкой для восстановления отношений, основанных на уважении прав и независимости правительств.

…Менее чем когда-либо в настоящее время в Европе допустимо забывать, что правители равны между собой и что не размеры территорий, а святость прав каждого из них лежит в основе тех взаимоотношений, которые могут между ними существовать.

…Это и есть та доктрина, которую государства, причисляющие себя к странам, стоящим во главе цивилизации и в которых принципы политической свободы получили свое наивысшее развитие, не переставали выставлять в качестве собственных убеждений»[19]19
  Там же.


[Закрыть].

Удивительная последовательность русской внешней политики. Простые и понятные предложения. Давайте не по праву сильного, а по закону. И в 1856-м, и в 1945-м, и в 2015-м. Горчаков открыто писал, что некоторые страны хотят применить «право сильного над слабым», что сплошь и рядом в политике держав видно «использование больших по назначению слов в качестве орудия, временно пригодившегося для расширения поля битвы и которое сдается затем в арсенал и покрывается пылью». Удивительно, как созвучно это сегодняшнему дню. Как ничего не меняется в мире.

Одним из тех, кто по заданию Петербурга стал менять вектор русской политики, стал тот самый русский агент Николай Игнатьев. Его отчеты были прочтены, оценены должным образом, учтена была и его «любовь» к англичанам, и теперь ему предстояло новое задание. Его отправляли в Азию. В своих воспоминаниях он писал:

«Когда Министр Иностранных Дел стал домогаться моего отправления в Персию, в качестве поверенного в делах, я побоялся принять на себя новую должность без достаточной подготовки и не удовлетворить ожиданиям. Словесно, а потом и письменно доложил я князю Горчакову (в Сентябре 1857 г.), что, не признавая возможным занимать теперь дипломатический ответственный пост на Востоке, я прошу дать мне прежде случай “негласным образом”, т. е. в качестве лица неофициального, вполне ознакомиться с Востоком и с местными условиями будущей моей деятельности. Вместе с тем в докладной записке Министру я выразил следующее мнение: “В случае разрыва с Англиею, только в Азии, можем мы вступить в борьбу с нею, с некоторою вероятностью успеха и повредить существованию Турции. В мирное время затруднения, порожденные Англиею в Азии и увеличение значения нашего в странах, отделяющих Россию от британских владений, послужат самым лучшим ручательством сохранения мира с Англиею.

К тому же Азия, единственное поприще, оставленное для нашей торговой деятельности, и развития нашей промышленности, слишком слабых, чтобы войти в успешное состязание с Англиею, Франциею, Бельгиею, Америкою и другими государствами.

Исследование Средней Азии, учреждение сношений в этом крае, утверждение нашего влияния и уменьшение английского так соответствуют естественным пользам России, что мне кажется не представляется и надобности для покрытия расходов экспедиции, которая была бы предпринята для исследования местных условий в огромных пожертвованиях казны. Можно ожидать, что многие богатые купцы и промышленники изъявят готовность содействовать предприятию»[20]20
  Залесов Н.Г. Миссия в Хиву и Бухару в 1858 г. флигель-адъютанта полковника Н. Игнатьева. – СПб.: Государственная типография, 1897.


[Закрыть].

Николай Игнатьев родился в состоятельной семье: отец – генерал, мать – из семьи богатого промышленника. Он с отличием окончил Пажеский корпус, его имя даже нанесли на почетную мраморную доску. Потом была служба корнетом, Военная академия, а в начале 1856 года молодой офицер – ему было 24 года – был отправлен в составе российской делегации на Парижскую мирную конференцию. Там он участвовал в разработке плана разграничения земель в Бессарабии. Австрия тогда попыталась было (при поддержке Англии, конечно) отодвинуть русскую границу от Дуная и Прута. Игнатьев же доказал, что сделать это никак невозможно, в том числе и потому, что тогда придется вернуть туркам территории, на которых живут переселенцы-болгары, от турецкого притеснения и убежавшие.

За успешную работу Игнатьева наградили орденом Святого Станислава 2-й степени. И после этого отправили военным агентом, то есть атташе, в Англию. Там он проработал чуть больше года. В Форин-офисе его характеризовали как «умного и ловкого типа». Он и правда писал в Петербург весьма точные аналитические сообщения о ситуации на Востоке и в самом британском правительстве. А главный лондонский картограф информировал власти, что Игнатьев без лишнего шума скупил все доступные карты британских портов и железных дорог. Перед поездкой в Центральную Азию ему действительно позволили отправиться на Восток. Азия для европейцев тогда начиналась на Дунае, где сходились границы Австро-Венгрии и Османской империи. То есть для жителя Вены в середине 19 века Белград или Скопье – это уже азиатские города, пусть и населенные славянами.

Николай Игнатьев объехал несколько городов и стран. Вена, Прага, Триест, Венеция, остров Корфу, Афины, Константинополь, Смирна, Бейрут, Яффа, Иерусалим, Египет, Мальта, Мессина, Неаполь, Рим. В Вене и Праге он встречался с идеологами панславизма и деятелями славянства, а также с карпато-русскими учеными, в частности с Адольфом Добрянским. С тех пор он навсегда проникся мыслью о том, что Россия может и должна играть куда более серьезную роль в славянском мире.

А в 1858 году он отправился в Среднюю Азию. Его задачи были просты – выяснить, насколько сильно в регионе с точки зрения политики и экономики влияние англичан, каковы настроения внутри местных элит. С Кокандским ханством все было более-менее ясно: придется воевать, хотя и не очень хочется, но вариантов не остается, кокандцы продолжают совершать набеги. С Хивой и с Бухарой ситуация для Петербурга была не столь однозначной. Открыто с Россией ни то, ни другое государство не конфликтовало. Но и с англичанами тоже. Вроде торговлю русским купцам не запрещали, но и много торговать не разрешали. Русских дипломатов всегда принимали при дворах неплохо. Не всегда тепло и радостно, но никогда открыто не хамили. Но и с английскими посланниками в большинстве случаев обходились так же. Государства Азии упорно пытались усидеть на двух стульях, изо всех сил старались лавировать, никак не желая принять тот факт, что чем дальше, тем хуже это у них будет получаться.

Менялись времена. Начиналась эпоха открытого противостояния Англии и России. И в этих условиях надо было или выбирать одну из сторон, или жестко соблюдать безупречный нейтралитет. Ни того ни другого азиатские правители делать не хотели да и не умели. Сегодня дать слово, а завтра сделать все наоборот – это была обычная практика, в том числе и дипломатическая. На самом деле экспедиций в Азию отправили сразу две – «одну научно-политическую в Герат и, по возможности, далее в Афганистан, чрез Персию; другую для исследования р. Амударьи, Хивы и Бухары, под предлогом ответного посольства России на посольства, присланные из этих ханств с поздравлением по случаю Коронации Государя Императора»[21]21
  Залесов Н.Г. Миссия в Хиву и Бухару в 1858 г. флигель-адъютанта полковника Н. Игнатьева. – СПб.: Государственная типография, 1897.


[Закрыть].

Игнатьеву было поручено еще раз донести до среднеазиатских политиков простую мысль: коммерческие связи с Россией выгодны им больше, чем связи с Англией, режим благоприятствования и гарантии безопасности для российских купцов и их товаров пойдут на пользу всем. Еще он должен был собрать как можно больше военных, политических и прочих сведений, в том числе и оценить возможности судоходства по Амударье. Русский разведчик в своих воспоминаниях писал:

«Зная, что азиатцы подчиняются лишь материальной силе, что им доверяться нельзя и что обыкновенные дипломатические переговоры редко ведут к благоприятным результатам, я предлагал ряд мер, которые доставили бы посольству возможность быстро и внушительно воздействовать на ханов Хивы и Бухары, и обусловливал появление посольства, в этих двух Азиатских столицах, пропуском наших военных судов по р. Аму, с достаточными средствами для верного достижения имевшейся в виду нашей цели»[22]22
  Залесов Н.Г. Миссия в Хиву и Бухару в 1858 г. флигель-адъютанта полковника Н. Игнатьева. – СПб.: Государственная типография, 1897.


[Закрыть].

Миссия Игнатьева состояла из почти ста человек – охрана из казаков, переводчики, причем до Хивы часть дипломатической миссии проплыла по Амударье на пароходе «Перовский» под командованием Бутакова. Произошло это летом 1858 года. Причем Игнатьев, чтобы получить разрешение проплыть по реке, прибегнул к той же уловке, что за много лет до него Александр Бернс в Синде. Русские дипломаты пояснили, что подарки хану – среди них был даже орга`н – такие большие и тяжелые, что через пустыню их просто не провезти. Поэтому если есть возможность переправиться через Аральское море и подняться по реке, то пусть многоуважаемый хан им разрешит это сделать.

Многоуважаемый хан Саид Мухаммед разрешил и подарки принял, но дальше плыть русским по Амударье не позволил. Из донесения Игнатьева директору Азиатского департамента от 2 августа 1858 года:

«Сеид Мухаммед не доверяет никому из своих подчиненных, боится их козней, хочет все делать сам и отстранить возможность, чтобы советники его могли быть подкуплены миссией и иметь какое-либо влияние на решение дела… Вместе с тем Сеид Мухаммед не имеет достаточно твердости духа и уверенности в себе, чтобы самостоятельно обдумать и решить что-либо самопроизвольно в деле государственном, и поэтому прибегает беспрестанно к мнению многочисленного совета, никогда не приходящего к какому-либо заключению, пока хан не выскажет своей воли, и затрудняющего еще больше ход дела. Стесненный, с одной стороны, туркменами, зная намерение киргизов перейти в русское подданство, находясь под сильным влиянием бухарского эмира, которого он боится несравненно более нас, опасаясь между тем нашего соседства и встревоженный нашими действиями в степи, – Сеид Мухаммед видит в каждой уступке в пользу русских конечную свою гибель и ущерб собственному достоинству…»[23]23
  Там же.


[Закрыть]

Правда, переговоры нельзя считать неудачными: Игнатьев смог уговорить хана открыть рынки Хивы для российских купцов. Договор, заключенный полковником, выглядел так:

«Условия, предложенные хивинскому правительству миссией Н.П. Игнатьева

1858 г.

1. Никогда не предпринимать никаких явных, ни тайных враждебных действий против России и не возбуждать ближайшие к хивинским владениям туркменские, киргизские и каракалпакские рода к неприязни с Россией и ко взаимной вражде друг с другом.

2. Не потворствовать никаким грабежам, захватам, содержанию в плену русских подданных и в случае, если бы подвластные Хиве племена произвели таковые действия, то предавать виновных немедленному наказанию, а ограбленное имущество выдавать русским властям для возвращения законному владельцу.

3. Ответственность за личную безопасность и за сохранность имущества всякого российского подданного, находящегося в хивинских владениях; не делать русским подданным никаких насилий и притеснений, а также караванам, идущим в Россию и из России; в случае же смерти русского подданного во время бытности в Хивинском ханстве отпускать в целости оставшееся после смерти имущество для передачи законным его наследникам.

4. Дозволить российским судам свободное плавание по реке Амударье.

5. С товаров, привозимых российскими купцами в хивинские владения, установить постоянную пошлину не свыше 2,5 % с действительной ценности товара и взимать эту пошлину единожды при ввозе товаров, производя оценку оных безобидно для русских торговцев, т. е. сообразно с продажными ценами.

6. Для наблюдения за ходом торговли и заведывания делами русских подданных позволить постоянное пребывание в Хиве русского агента (караван-баша)»[24]24
  Залесов Н.Г. Миссия в Хиву и Бухару в 1858 г. флигель-адъютанта полковника Н. Игнатьева. – СПб.: Государственная типография, 1897.


[Закрыть].

Хотя все понимали, что такое договоры с азиатскими политиками. Как уже говорилось, в Азии легко могли отказаться от заключенных, даже письменно, соглашений, признать их ничтожными. Скажем, когда Игнатьев напомнил хану о договоре с полковником Данилевским от 1842 года, хан и его министры заявили, что они «содержания акта, заключенного ими же в 1842 году с полковником Данилевским, “не помнят” и даже “не нашли его” в своих канцеляриях…»:

«Если бы гоняться за заключением трактатов, большей частью ни к чему не ведущих, подобно тому, как договор, заключенный Данилевским в 1841 г., но никогда не соблюдавшийся, то можно было бы и теперь заключить договор, приняв в соображение, что нынешние уступки хивинцев несравненно важнее тех, коими мы до сих пор довольствовались. Я почел за долг совести не продолжать более переговоров и не подписывать дружественного акта, ибо хан не согласился на свободное плавание по реке Аму судов наших. Договоры с Хивой бесполезны, пока хивинцы не убедятся в необходимости нас слушаться и свято исполнять обещанное нам, а этого… нельзя достигнуть одними рассуждениями и объяснением доводов…»

Из Хивы Игнатьев отправился в Бухару. Причем тем маршрутом, который наметил сам. Хан желал, чтобы русские вернулись к исходной точке и уже оттуда шли к соседнему правителю. Николай Игнатьев пошел напрямую, через пустыни и оазисы, караванными путями. По дороге отряду пришлось отбить нападение туркмен, которые, по всей вероятности, были посланы хивинским ханом, чтобы перебить русских по дороге. В конце концов, получись у них уничтожить отряд, официальная Хива всегда могла заявить, что русские заблудились и, видимо, погибли в пустыне от жажды и жары. Бывало же такое с другими экспедициями. Тем более, в Хиве членам посольства приходили сообщения, что на них готовят нападение.

«Наша жизнь в Хиве незавидна, подозревают во всем, хватают наших почтарей и трактата не подписывают. Некоторые из членов миссии, люди слабонервные, ходят с вытянутыми физиономиями, не спят ночи и ежеминутно ожидают нападения. Действительно, мы каждый день почти получаем сведения, что на ханских советах трактуют, как бы от нас отделаться: одни предлагают отравить, другие – поджечь, а третьи, чтобы снять ответственность с хана, советуют нанять шайку туркмен, которая бы передушила нас где-нибудь по дороге из Хивы»[25]25
  Залесов Н.Г. Миссия в Хиву и Бухару в 1858 г. флигель-адъютанта полковника Н. Игнатьева. – СПб.: Государственная типография, 1897.


[Закрыть].

В Бухаре в то время правил все тот же эмир Насрулла, что за 16 лет до этого казнил английских агентов Конолли и Стоддарта. Правил он так же сурово, как и раньше. Один из участников посольства описал положение дел в частном письме так: «…на каждом шагу совершенное самообольщение, против которого никакая дипломатия ничего не сделает, а если и будут со стороны эмира какие-либо уступки, то только для вида. На днях люди генерал-губернатора Бухары, живущего во дворце, в чем-то провинились, их сейчас же перерезали, а у генерал-губернатора отобрали все имение и продали с аукциона, а самому дали 40 палок, посадили в тюрьму и, вероятно, скоро снесут голову. Вот каковы тут суд и расправа. Как тут толковать о международных правах, о силе и могуществе России, о развитии торговли и пр. На первых порах здесь все нужно делать силой, а ее-то у нас и нет: на фразах же далеко не уедешь…»[26]26
  Там же.


[Закрыть].

Но русское посольство эмир встретил благожелательно. Во-первых, с юга на него давили афганцы, во-вторых, он воевал против соседнего Коканда.

Насрулла хотел с помощью русских решить свои политические задачи. Игнатьев считал необходимым с помощью Насруллы решать русские задачи. В одном из писем в Петербург Игнатьев прямо написал, что Россия может и должна заставить азиатских правителей делать то, что нужно ей: «Так как вообще обещания наши взамен требуемых ныне от правителей Хивы и Бухары будут в сущности ничтожны и преимущественно должны заключаться в громких, но пустых фразах, то не лучше ли для убеждения ханов в необходимости принять и подписать предлагаемые им акты угрожать в случае отказа отнять существующие доселе для азиатцев торговые льготы, выразив им при этом, что мы без азиатских товаров обойтись можем»[27]27
  Там же.


[Закрыть].

Игнатьев вообще полагал, что Россия обязана использовать противоречия, существующие в регионе, и ей стоит силой поддержать Бухарский эмират в борьбе против Коканда. Он считал неправильным отказать эмиру в помощи и «не воспользоваться сим случаем, чтобы связать Сырдарьинскую линию с Сибирской, заняв Туркестан и Ташкент». Бухарское ханство, по мнению Игнатьева, все равно не смогло бы усилиться настолько, чтобы превратиться в угрозу для Российской империи. По мнению советского историка Нафтуллы Халфина, во время этих преговоров «впервые после Крымской войны ответственным лицом Российской империи с такой определенностью было внесено предложение о создании русско-бухарской коалиции для расчленения Кокандского ханства и о переносе государственной границы в глубь Средней Азии, к Ташкенту».

Бухарский хан в свою очередь предложил вместе с Россией провести раздел Хивинского ханства, если хан продолжит мешать русскому судоходству по Амударье. Он пообещал освободить всех русских, находившихся в Бухаре в рабстве, пообещал развивать торговлю, что было выгодно и ему лично. Игнатьев, между прочим, сообщал в Министерство иностранных дел, что незадолго до прибытия миссии в ханство в Бухару приехали под видом афганских купцов двое англичан, один из которых владел персидским и русским языками. Помимо этого, в Бухаре побывали еще три английских шпиона, выдававшие себя за индийцев. Причем еще в Хиве агенты сообщили Игнатьеву, что в Кокандском ханстве находятся несколько офицеров, направленных сюда английскими властями из Индии: они обучают артиллеристов и пехотинцев, учат строить укрепления, – и, похоже, англичане намерены заключить с Кокандом военный союз и даже уже «прислали кокандцам оружие и отливают у них пушки». Игнатьев поначалу не поверил, но в Бухаре убедился в том, что на самом деле активность агентуры противника в регионе выглядит угрожающе. С Кокандом у России традиционно были плохие отношения, а вот в Бухаре, помимо того что элита не жаловала англичан, так еще, по замечанию Игнатьева, «заметна чрезвычайная симпатия к восстанию туземцев в Индии…». Так что на переговорах эмир пообещал русскому офицеру не принимать никаких английских послов или агентов. И не заключать с англичанами соглашений. Из воспоминаний Игнатьева:

«Так как мне поручено было выследить английские происки в Средней Азии, проследить за английскими агентами, собрать сведения политические о всех соседних с Бухарою владениях и наконец попытаться войти в сношения и в связь с Ханыковым, отправленным в то время в Афганистан, то на эти предметы обратил я особенное внимание. Расспросами собрано немало материалов и все они доставлены, по возвращении моем, директору Азиатского Департамента, Егору Петровичу Ковалевскому. Почетный прием, сделанный русской миссии эмиром, поразил не только жителей города Бухары, но и пребывавших там жителей мелких соседних ханств, афганцев и индейцев. Молва о том несомненно разнеслась и произвела впечатление в этих странах. Относительно англичан эмир велел Тохсабе[28]28
  Первому министру двора.


[Закрыть] мне передать словесно, что он очень хорошо понимает их коварные замыслы и знает, что самый надежный, могущественный и верный союзник Бухары – одна Россия, а потому он никогда не поддастся Великобританским интригам и не только не намерен принимать у себя английских агентов, но пошлет сказать Дост-Мохамеду, чтобы он впредь не пропускал совсем англичан в Бухару. Бывшие в Бухаре, во время нашего приезда два якобы английских агента, но выдававшие себя за афганских купцов, не были приняты даже мирзою Азизом и за несколько дней до нашего выступления отправились обратно в Афганистан»[29]29
  Залесов Н.Г. Миссия в Хиву и Бухару в 1858 г. флигель-адъютанта полковника Н. Игнатьева. – СПб.: Государственная типография, 1897.


[Закрыть].