Текст книги "Война Империй. Книга вторая. Большая Игра"

Автор книги: Андрей Медведев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

«Нападают врасплох», В. Верещагин (1871). Государственная Третьяковская галерея. Фото: РИА Новости

В Самарканде остались 95 саперов, четыре роты пехоты общей численностью 520 человек, 25 казаков и всемь орудий. Кауфман поверил, что самаркандская элита уже вполне лояльна, раз она сама просила его о русском покровительстве. Хотя местная еврейская община и персы, вечно угнетаемые узбеками, и сообщали о том, что в городе зреет мятеж. За ним стояли сын бухарского эмира, местные беки, имамы. Фанатичные мусульманские проповедники говорили, что каждый должен стать на путь борьбы с неверными. Заранее в глинобитных заборах были прорублены бойницы, заготовлено оружие. Едва Кауфман покинул город, около его стен стали собираться разрозненные отряды. Некоторые историки оценивают общую численность бойцов, шедших отбивать Самарканд, в 65 тысяч человек. Но более реальной кажется другая цифра – 20 тысяч.

1 июня 1868 года восставшие пошли на штурм цитадели. Первый приступ отбили легко, но русским офицерам было ясно: крепостные стены ненадежны, удержать неприятеля будет весьма непросто. Верещагин – кстати, об этом немногим известно – активно участвовал в обороне крепости. Он подобрал ружье убитого солдата и в отряде своего приятеля полковника Назарова сражался до последнего дня.

«– Всем нам тут помирать, – угрюмо толкуют солдаты. – О, Господи, наказал за грехи! Как живые выйдем? Спасибо Кауфману, крепости не устроил, ушел, нас бросил…

Я ободрял, как мог: “Не стыдно ли так унывать, мы отстоимся, неужели дадимся живые?” Очень пугали солдат какия-то огненныя массы, вроде греческаго огня, которыя перебрасывали к нам через стены – они падали иногда прямо на головы солдат и многих обжигали.

Насколько далее подошел к стене небольшой отрядец солдат с офицером – это был помянутый полковник Назаров, который, в виду беды, стряхнувшейся над крепостью, благоразумно забыл о своем аресте, собрал в госпитале всех слабых своего батальона, бывших в состоянии держать ружье, и явился на самый опасный пункт. К нему бегут солдаты совсем растерянные.

– Ваше высокоблагородие, врываются, врываются!

– Не бойся, братцы, я с вами, – ответил он с такою уверенностью и спокойствием, что сразу успокоил солдат, очень было упавших духом от этих беспрерывных штурмов, сопровождавшихся таким ревом.

С этой минуты мы были неразлучны с Назаровым, за все время восьмидневного сиденья, хорошо памятного в летописях средне-азиатских военных действий»[94]94
  Верещагин В.В. На войне в Азии и Европе: Воспоминания художника В.В. Верещагина. – М.: Товарищество И.Н. Кушнерев и К°, 1894.


[Закрыть].

Один из увиденных Верещагиным эпизодов лег в основу его знаменитого полотна «Смертельно раненный».

«Другого пуля ударила в ребра, он выпустил из рук ружье, схватился за грудь и побежал по площадке над воротами вкруговую, крича:

– Ой, братцы, убили, убили! Ой, смерть моя пришла!

– Что ты кричишь-то, сердечный, ты ляг, – говорил ему ближний товарищ, но бедняк ничего уже не слышал, он описал еще круг, пошатнулся, упал навзничь и умер – его патроны тоже в мой запас».

Осада продолжалась восемь дней. Восемь дней бесконечных тяжелых боев, под палящим солнцем, на жаре, с минимальными запасами воды и пищи. В обороне принимали участие и русские купцы, прибывшие в Самарканд торговать. Постепенно осажденная русская группировка смогла если не переломить, то выровнять ситуацию. Русские отряды совершали вылазки в город, проводили зачистки, уничтожали наблюдательные пункты противника; во время одной вылазки русские разведчики выжгли целую улицу вдоль стен цитадели. С крыш домов стреляли нападавшие. С них пытались перелезать на стены. Если русский разведчик или участник группы попадал в плен, с ним расправлялись зверски. «Ужасны были тела тех нескольких солдат, которые зазевались, головы которых были глубоко вырезаны до плеч…» Это писал Верещагин, сам участвовавший в таких вылазках, в одной он чуть не погиб – был окружен тремя повстанцами и отбился только с помощью других солдат.

«Смертельно раненный», В. Верещагин (1873). Государственная Третьяковская галерея. Фото: Юрий Каплун, РИА Новости

Осада Самарканда показала, насколько глубока пропасть, которая лежит между профессиональной, прошедшей Крым и Кавказ русской армией и полудикой добровольческой армией азиатского государства. Вылазки русских отрядов фактически привели к тому, что это русские контролировали, будучи в осаде, всю ситуацию в городе. Они ликвидировали огневые точки противника, наблюдательные пункты, добывали еду и воду, уничтожали отряды, передвигавшиеся около стен цитадели.

«У крепостной стены. Пусть войдут» В. Верещагин (1871). Государственная Третьяковская галерея. Фото: РИА Новости

Ровно в тот же день, когда началась осада, отряд Константина Кауфмана дал решающий бой бухарскому эмиру на Зерабулакских высотах. Особую роль сыграли русская артиллерия, которая работала кучно и точно, подавляя батарею противника, и, конечно, как всегда, натиск русских отрядов, построенных в каре. Имея десятикратное превосходство, бухарские войска бежали. Вот описание битвы из книги «Русское знамя в Средней Азии»:

«Дивизион Оренбургской казачьей батареи, под командою есаула Топорнина, выскочил, по приказанию Пистолькорса, на позицию, снялся с передков в 300 шагах от фронта сарбазов и, выпустив гранаты, коими были заряжены его орудия, обстрелял фронт картечью, стреляя по огню. Топорнин сделал восемь очередей картечью; сарбазы отвечали неумолкаемым живым огнем, не трогаясь с места; после ужасной потери в людях, задние шеренги сарбазов стали стрелять прямо вверх вертикально. Это было верным признаком паники, и потому времени терять было нечего. Дан был сигнал к атаке колонне Абрамова, к правому флангу которой присоединился сам генерал Кауфман со свитою и сборной сотней казаков. Роты авангарда стрелкового батальона и 3-го линейного, под командою полковников Пищемука и Баранова, лежавшие у орудий под огнем сарбазов, вскочили на ноги и с криком “ура” бросились на неприятеля; двинуты были также и казаки; артиллерия, сделав свое дело, взяла на передки. Главные силы – 5-й и 4-й батальон и дивизионы батарейный и нарезной, с генералом Головачевым и полковником Абрамовым во главе, двинулись на правую половину сарбазов. Пятый батальон, составлявший наш левый фланг, был атакован бухарскою кавалерией, которая в то же время бросилась на раненых, тянувшихся к перевязочному пункту; несколько человек было порублено. Майор Гриппенберг, переменив быстро фронт, огнем и штыком отбил конницу, а затем снова повернул вперед»[95]95
  П. М.К. Русское знамя в Средней Азии // Исторический вестник: историко-литературный журнал. – 1899 (июль). – Т. LXXVII. – С. 81–99.


[Закрыть].

Обратите внимание на фамилии русских офицеров. Сколько из них на самом деле «русские»? Пищмук, Пистолькорс, Гриппенберг. Люди, чьи деды и прадеды приехали в Российскую империю, или те, что оказались в ней в результате раздела Польши, воюют за Родину, за Россию в тысячах километров от нее. Русский – это не кровь, не этнос в первую очередь. Это в первую очередь вера, и идея, и русские смыслы. Выросший в Луганске Владимир Даль, наполовину датчанин, наполовину немец (его маму звали Мария Христофоровна Фрейтаг), составил канонический толковый словарь «великорусского» языка. Потому что был русским по духу.

После победы перед Кауфманом встал вопрос: а что дальше? Штурмовать Бухару с таким небольшим отрядом было почти невозможно. То есть, наверное, возможно, и будь на его месте Черняев, он непременно пошел бы на новую авантюру. Педантичный и дисциплинированный русский немец Константин Кауфман понимал, что его люди устали от переходов и болезней, а тут еще стали доходить слухи о восстании в Самарканде. В течение всех восьми дней осады командовавший обороной города майор Штемпель посылал Кауфману гонцов, но все они попали в руки восставших и были казнены.

Три дня под Зерабулаком шли совещания, три дня русские не снимали лагерь, держа в напряжении эмира, дабы тот не подумал, что раз русские ушли, то на этот раз точно потому, что очень его испугались. Наконец отряд развернулся и пошел на помощь. Когда он находился примерно в 20 километрах от города, седьмой гонец добрался до Кауфмана и сумел передать ему послание от Штемпеля, причем написано оно было на немецком языке. Там говорилось, что положение отчаянное, что держаться возможности почти не осталось. Кауфман в ответ написал, что он уже на подходе. Гонец смог пробраться назад в город и передать письмо. Из книги анонимного русского военного историка (писал под псевдонимом П.М. К.):

«Комендант с этой запискою обошел все войска гарнизона, всем читал ее, благодарил защитников за их труды и поздравлял заранее с окончанием геройской защиты цитадели. Громкое “ура” было везде ответом. Трудно представить себе радость храбрых защитников. Некоторые читали вслух молитвы, другие крестились и целовались, поздравляя друг друга…

Услыхав шум в гарнизоне, неприятель усилил огонь, а барабанный бой, шум и крики дали повод предполагать, что неприятель снова собирается большими скопищами; ночь, однако, прошла спокойно.

Въехав в городские ворота, командующий войсками должен был остановиться, пока саперы разбирали бруствер, сооруженный ими в воротах цитадели из огромных мешков с землею.

Несмотря на развалины кругом, пост у ворот имел довольно внушительный вид: высокая баррикада с амбразурой, чрез которую зловеще выглядывала пушка, две башни по бокам, стрелки между зубцами… Зато перед воротами все свидетельствовало об отчаянной схватке: совершенно разрушенные дома, обгоревшие трупы, обглоданные собаками и кошками, которые тут же лакомились своими бывшими хозяевами!.. Тяжелый смрад от разлагавшихся трупов, запах гари, все это громко говорило о той страшной драме, которая на этом месте разыгралась. Лошади фыркали и, наступив в тесноте на хрустевшего под ногами обгорелого сарта, взвивались на дыбы. Наконец, один угол баррикады был расчищен, и генерал-губернатор въехал в цитадель. Бледные и худые, но принарядившиеся защитники возбуждали к себе невольное участие и уважение – это были больные и слабые 9-го батальона. Тут же был и всегда веселый Назаров; стоял также невозмутимо спокойный барон Штемпель. Генерал остановился в воротах и долго говорил с героями славной обороны, которые, казалось, и не подозревали, что они совершили действительно геройский подвиг»[96]96
  П. М.К. Русское знамя в Средней Азии // Исторический вестник: историко-литературный журнал. – 1899 (июль). – Т. LXXVII. – С. 81–99.


[Закрыть].

Окончание осады города обернулось жесткими зачистками и карательными акциями. Из воспоминаний Василия Верещагина:

«Добрейший Кауфман, понимавший, что надобно будет дать пример строгости, очевидно, нарочно провел предыдущую ночь не доходя несколько верст, чтобы дать возможность уйти большему числу народа, особенно женщинам и детям, за то теперь он отдал приказ примерно наказать город, не щадить никого и ничего. Один военный интендантский чиновник, бывший в числе добровольных карателей, рассказывал, что “вбегает он с несколькими солдатами в саклю, где видит старую, престарую старуху, встречающую их словами: аман, аман! (будь здоров). Видим, говорит, что под рогожами, на которых она сидит, что-то шевелится – глядь! а там парень лет 16; вытащили его и пришибли, конечно, вместе с бабушкою”»[97]97
  Верещагин В.В. На войне в Азии и Европе: Воспоминания художника В.В. Верещагина. – М.: Товарищество И.Н. Кушнерев и К°, 1894.


[Закрыть].

Солдаты прочесывали город в поисках тех, кто участвовал в осаде и не успел или не захотел уйти. Задержанных с оружием, со следами пороха на руках, с синяками от прикладов на плече приводили на военно-полевой суд. И там «добрейший Константин Петрович, окруженный офицерами, сидел на походном стуле и, куря папиросу, совершенно бесстрастно произносил: “расстрелять, расстрелять, расстрелять…”»[98]98
  Верещагин В.В. На войне в Азии и Европе: Воспоминания художника В.В. Верещагина. – М.: Товарищество И.Н. Кушнерев и К°, 1894.


[Закрыть] Обычно эти факты как-то забывают привести те, кто пишет о зверском подавлении Сипайского восстания англичанами. Хотя война всегда порождает жестокость. Принципиальная разница состояла в том, что англичане пришли в страну за тысячу миль от Лондона, и, собственно, изначально индийцы им ничего плохого не делали. Более того, они даже не знали о существовании Англии. А с русскими было не так. Многие участники туркестанских походов немало прослужили на границе, точнее, на линиях, и отлично знали, как уводят в Азию русских, чтобы продать в рабство, как с русскими там обращаются, и шли в походы с осознанием того, что совершают некое возмездие. Про хлопок или бизнес-интересы крупных фабрикантов они, конечно же, не думали.

Случись восставшим взять Самаркандскую крепость – по всему Туркестану началось бы восстание. Брожение уже зарождалось в Ташкенте, в Коканде стали думать об ударе в тыл Кауфману. 12 июня генерал-губернатор внезапно получил письмо от эмира Бухары. Музаффар писал, что капитулирует, что он согласен на все условия и просит только об одном: позволить ему поехать в Петербург, потому что он срочно хочет просить русского царя, чтобы тот разрешил ему совершить хадж в Мекку. Кауфман в ответ написал, что такие волнения ни к чему, что эмира никто не хочет лишать власти, а царю достаточно, чтобы эмират стал вассалом России. Брать на себя содержание еще и Бухары никому не было нужно, получить лишний повод для ссоры с Лондоном тоже не хотелось. Вассальный договор казался лучшим решением. Итоговый договор, подписанный эмиром, предполагал и контрибуцию в 500 тысяч рублей, а Самарканд и Катта-Курган стали новым Зеравшанским округом. Уже упомянутый историк Ахмад Дониш, современник тех событий, писал, что такой итог был в целом закономерным. Ни к чему другому правление Музаффара не могло привести. И то, что пишет бухарский историк, конечно, шокирует. И заодно развенчивает миф о том, что, дескать, русские, придя в Азию, разрушили тысячелетнюю цивилизацию, и царившие там высокие нравы, и религиозные устои. И о том, что, дескать, под пятой русской оккупации Азия только и делала, что деградировала и теряла корни.

«Поскольку эмир был целиком предан пьянству, разврату и плотским удовольствиям, то во все подчиненные крепости от Карши до Кеша назначил аксакалами 155 людей низких, а благородных сместил, опасаясь, как бы они не стали подстрекать к смуте и недовольству.

Для удовлетворения своих желаний, которые для видимости назывались “заботой” о “бедняках” и “государственной мудростью”, [эмир] два раза в год в этих крепостях размещал войско, причем с такой помпой, точно это Тимур направляется в поход на Индию.

С пушками, артиллерией и десятью тысячами воинов направлялись в эти области. Посевы крестьян вытаптывали, постройки подданных разрушали [и только для того], чтобы, простояв [там] четыре месяца, вернуться назад. За это время четыреста-пятьсот аксакалов были заняты тем, что доставляли в крепость проституток. Так же и из города Бухары постоянно курсировали одна за другой десятки арб со специальными людьми вазира, которые были назначены для того, чтобы и ночью и днем доставлять проституток туда, где находился эмир. И эти десять тысяч воинов вместе с обслуживающими их людьми, составляя двадцать тысяч человек, возбужденных [видом] женщин и детей той области, предавались мужеложству и содомитству. А их жены в Бухаре каждую ночь с двадцатью тысячами человек также предавались разврату, “…за исключением того, кого предохранил Аллах”.

Коротко говоря, та часть Мавераннахра, столицей которой является благородная Бухара, стала сплошным Шахристаном Лота. А базар разврата и беспорядка стал настолько оживленным, что страна вскоре уподобилась Египту Фараонов.

Поэтому всевышний сделал эмира слугой, прихвостнем и прислужником русского государства»[99]99
  Дониш А. История мангитской династии / Пер., предисл. и прим. И.А. Наджафовой. – Душанбе: Дониш, 1967.


[Закрыть].

Взятие Самарканда, разумеется, вызвало те самые последствия, которых так опасались русские министры. Лондон выразил недовольство происходящим в Азии, и русский посол получил ноту. Горчаков как-то смог убедить царя Александра, что ситуация с англичанами очень плоха и надо как-то их задобрить. И когда в августе 1868 года Кауфман выехал из Ташкента в Петербург делать личный доклад царю, его встретил фельдкурьер, который вез распоряжение императора вернуть бухарскому эмиру Самарканд и Катта-Курган. Боевой генерал никуда возвращаться не стал и поехал дальше в столицу. Кауфман понимал, в отличие от Горчакова и даже в отличие от императора, что вернуть Азии завоеванное – значит уронить престиж страны. Никто не будет считаться со страной, которая не ведет себя жестко. Впрочем, разве это правило международной политики действует только лишь в Азии? Как сейчас будет выглядеть Россия, если вернет, например, Крым, как этого требуют от Москвы Европа и США? Кто будет всерьез относиться к заявлениям России, к ее действиям?

То же самое происходило и в далеком 1868 году. Кауфман объяснял, что англичане никогда никому не отдают завоеванное (Афганистан не в счет, и то они смогли сделать правителя проанглийским) и Россия будет выглядеть на их фоне бледно, если отдаст Самарканд. Тогда, как рассказывают, Александр II приказал генералу: «Пойди и скажи все это Горчакову». Как и о чем говорили Кауфман и Горчаков, точно неизвестно. Но такая беседа была. И главе МИД пришлось согласиться с волей царя и начать свою войну, дипломатическую, отбивая атаки из Лондона. По возвращении в Ташкент Кауфман говорил своим генералам:

«Наша дипломатия, да и все правительство поддались угрозам и беснованию Англии; выяснилось же главное – полное непонимание положения России в Средней Азии… Да, это бюрократическое невежество наше поразительно. Само беснование Англии должно было не пугать наше правительство, а радовать его.

Если наше движение в Азии приводит англичан в такое неистовство, то, значит, оно верно попало в цель, для кого-то опасную, следовательно, непременно полезную нам. Ведь несомненно, что Англия – враг России и нигде не уязвима, кроме как в Азии. Это узда, которой мы всегда можем сдерживать Англию, готовую нам всюду вредить, что уже и показала она в Крымскую кампанию»[100]100
  Цит. по: Широкорад А.Б. Россия – Англия: неизвестная война, 1857–1907. – М.: АСТ, 2003.


[Закрыть].

Самарканд, разумеется, остался под контролем России. Хан подписал мирный договор, а Константин Петрович фон Кауфман был награжден орденом Святого Георгия III степени. В Николаевском инженерном училище, выпускником которого он был, по распоряжению императора установили мраморную доску с именем героя Туркестана и надписью: «Самарканд, 1868».

Той же осенью в Бухаре случился мятеж под предводительством сына эмира. Он обратился за помощью ко вчерашним врагам, и по распоряжению Кауфмана начальник Зеравшанского округа генерал Абрамов с небольшим отрядом разбил мятежников под городом Карши, сын эмира бежал в Кабул, а потом в Кашгар.

Эмир, правда, поначалу пытался вести политику как прежде, сам хотел напрямую, минуя Кауфмана, строить отношения с Петербургом, с Турцией и англичанами. Все завершилось в августе 1870 года. Тогда по просьбе эмира русский отряд совершил экспедицию против полунезависимых шахрисабзских беков и занял крепости Шаар и Китаб. После этого эмиру предложили прислать своего представителя, чтобы тот управлял Шахрисабзским оазисом. Это был щедрый жест, и эмир его понял и оценил. Он, наконец, осознал, что теперь судьба его зависит целиком и исключительно от русских. И только при их поддержке он может сохранить свою власть.

Покорение земель Средней Азии и подписание договоров с Бухарой и Кокандом русские промышленные и финансовые круги восприняли положительно. Было понятно, что на государство легла дополнительная нагрузка, но бизнес видел для себя только новые возможности. Журнал «Русский вестник» писал, что эти завоевания «возбуждают все больший и больший интерес», что перспективы развития отечественной промышленности и торговли определяются тем, «в какой мере мы сумеем приурочить к себе обширные и многолюдные рынки, непосредственно прилегающие ко вновь завоеванным землям».

Либеральный журнал «Вестник Европы» соглашался: «Нам предоставляется новое обширное поле для деятельности, громадный рынок для сбыта изделий Восточной России, несмотря на английскую конкуренцию». В статье говорилось, что правительство недостаточно поддерживает русскую торговлю, которая «должна прокладывать себе путь сама», тогда как торговля британская пользуется широким содействием своего правительства. Русская промышленно-финансовая прослойка, разделяющая западные либеральные ценности, видела перед собой идеальный, с точки зрения бизнеса, пример: англичане и Ост-Индская компания в Индии. Именно так, по мнению отечественного бизнеса 19 века, должна была вести себя и Россия в Азии. Потому что главная задача бизнеса – извлечение максимальной прибыли, и в этом смысле английская модель была выстроена четко. Русские бизнесмены желали быть похожими на англичан, и, кстати, именно вот это желание превратить свою Родину в «нормальную страну» и стало причиной того, что олигархат поддержал Февральскую революцию 1917 года. Россия для отечественного бизнеса и либеральных политиков никогда не была самодостаточной, уникальной. Ее все время нужно было, оказывается, перестраивать и улучшать по западным образцам, не спрашивая, нужно ли ей это. Эту мысль прекрасно выразил русский философ Иван Ильин, когда рассуждал о стремлении некоторых русских превратить свою страну в нечто подобное западному миру. Ильин рассуждал, впрочем, о политике, но ведь политика от экономики почти неотделима.

«Люди, воображающие, что политический строй есть нечто отвлеченно выдумываемое и произвольно изменяемое, что его можно по усмотрению заимствовать или брать “с чужого плеча”, что его стоит только “ввести” и все пойдет как по писанному, обнаруживают сущую политическую слепоту. Они напоминают ту сумасшедшую старушку, которая, живя на курорте, расспрашивала всех подряд, кто чем лечится, и все восклицала: “Вам – это – помогает?! Может быть, и мне – это – попробовать?!” Ответ ей мог быть один: “Да, мне – это – помогает, но вас это может погубить!” <…> Ни в медицине, ни в политике – нет всеисцеляющих средств и лекарств.

Так, например, и перед революцией, и в эмиграции были наивные русские люди, которые непременно требовали для России “английской конституционной монархии”… Что же, если они могут превратить Россию в небольшой остров, с морским климатом и всемирным мореплаванием, с тысячелетним прошлым Великобритании, с английским характером, правосознанием, укладом чувства и воли, с английским темпераментом и уровнем образования – то их политическое требование станет осмысленным. А если они не могут произвести такое превращение, – тогда к чему беспочвенные мечты и праздные разговоры?!..»[101]101
  Ильин И.А. О русском национализме: сб. статей. – М.: Росийский фонд культуры, 2007.


[Закрыть]

Российская промышленная и банковская элиты об Азии рассуждали примерно в этом ключе: чем мы хуже англичан? Раз у них получилось выпотрошить Индию, то мы можем сделать то же с Азией. Впрочем, у правительства был несколько иной взгляд на ситуацию. Расширение, скорее, выглядело обузой для страны. И никаких выгод от Азии никто не ждал. Лишь «силовики», военный блок, по большей части не любившие Англию, были уверены, что движение в Азию нужно по причинам геополитическим (хотя такого термина никто в те годы еще не знал), хотя они же считали, что эта экспансия принесет определенную выгоду, при том что придется тратиться на инфраструктуру. И когда «Вестник Европы» призывал активно разрабатывать азиатские месторождения, развивать промышленность и не увлекаться только управленческими задачами, а превратить русское присутствие в экономическое, придать русской политике в этом регионе «характер экономический, промышленный, торговый», то это не сильно расходилось с тем, как видел свои задачи Кауфман.

Потому что через три года после подписания мира с Бухарой Константин Петрович заявил, что «в настоящее время русские товары на бухарских рынках преобладают и смело могут конкурировать с немногими английскими произведениями, встречающимися на рынках Бухары». Это было весной 1872 года. Но именно в это же время Бухару посетил русский «торговый агент», а в действительности разведчик, дипломат, востоковед, Николай Федорович Петровский. Он писал в своем докладе:

«В настоящее время можно с уверенностью сказать, что торговля русским товаром имеет здесь первостепенное место.

На мой взгляд, русского бумажного товара по крайней мере раз в шесть более английского. Я видел на базаре этикетки фабрик Соколова, Богомазова, Сучкова, Истомина, Муравьева, Корнилова, Шереметьева, Мануилова, Сидорова, Морозова, Урусова, Баранова, Зубкова, Борисова, Миндовского, Фокина и Зизина. Затем идут сукно фабрик Осипова, Ремезова и Туляева, плис, парча и бархат, кожи кунгурская и уфимская, юфть, пряжа (ярославская и Лодера), прутовое, полосатое и листовое железо, чугунные котлы, медь, латунь, олово, свинец, меха, медные и железные изделия, фаянсовая посуда, сахар, леденец (преимущественно Кокина), сахарный песок, квасцы (идут больше Ушковские), купорос (синий), нашатырь, сандал (идет тертый), фуксин (первый сорт; второй и третий не идут), стеариновые свечи, писчая бумага, ртуть, мишура, бисер, краски, сундуки и всякая мелочь»[102]102
  Цит. по: Глущенко Е.А. Россия в Средней Азии. Завоевания и преобразования. – М.: Центрполиграф, 2010.


[Закрыть].

Но при этом Петровский смотрел на ситуацию в Бухаре совсем не оптимистично и делал выводы из своей поездки довольно неприглядные. Он считал, что Россия может потерять рынок Азии, если не начнет предпринимать хоть какие-то действия на серьезном, государственном, уровне. Не уровне частных инвестиций, а именно государственном. Он полагал, что необходима четкая программа действий, потому что политическое присутствие в регионе обеспечивается в том числе и через экономику.

«…Наш Ташкент, сам ничего не производящий, останется навсегда тем, чем он в настоящее время является: скупщиком и перепродавцом кокандских товаров. Большего значения он иметь не может и не будет. Даже более, я полагаю, что в недалеком будущем он уступит свое место Казале и останется только административным центром.

Совершенно другое дело бухарско-хивинский рынок или, точнее, Бухара. Срединный по своему географическому положению, между Афганистаном, Персиею, Россиею и нашими, вновь приобретенными азиатскими владениями, рынок этот образует собою огромный меновой двор и склад для всех произведений этих стран, и притом одинаково для всех их доступный. Такое положение дает ему, если не теперь, то в будущем, мировое значение, которое для нас, русских, может иметь (судя по настоящему положению дел) весьма печальный исход, если мы заблаговременно не отнесемся к нему разумно»[103]103
  «Вы посылаетесь в страну, которую мы мало знаем»: Разведывательная «программа» русского консула в Кашгаре Н.Ф. Петровского // Документы русской истории: приложение к журналу «Родина». – 2002. – № 6 (60).


[Закрыть].

Об авторе этого документа, Николае Петровском, стоит сказать несколько слов. Он родился в 1837 году, учился во 2-м Московском кадетском корпусе. По окончании обучения, поступил на военную службу в Астраханский гренадерский полк, потом в качестве преподавателя русского языка служил в Александринском сиротском кадетском корпусе, а в 1862 году его арестовали по обвинению в связях с лондонскими пропагандистами, то есть Герценом и Огаревым. Его приговорили к году заключения, но зачли срок, проведенный под домашним арестом. Николая Федоровича приняли на гражданскую службу в Государственный контроль, затем он был чиновником «по особым поручениям» Министерства финансов. На этой должности он часто ездил в Среднюю Азию. И в 1882 году Николай Петровский был переведен в Министерство иностранных дел, назначен консулом в Кашгар, в Китайский Туркестан, где проработал более двдцати лет. Петровский был одним из ключевых участников Большой Игры. Он общался с русскими путешественниками и разведчиками, лично составил инструкцию для разведчиков, отправляющихся в Азию, которая была рассекречена только спустя несколько десятилетий.

Николай Федорович Петровский (1837–1908). Morphart Creation, Shutterstock.com

«Вы, такой-то, посылаетесь в такую-то страну, которую мы мало знаем, для собирания о ней сведений. Для того, чтобы вам легче было собрать сведения, составлены вопросы, на которые вы, по своем возвращении, должны дать ответы. Постарайтесь хорошо понять эти вопросы и запомнить их, здесь же, на месте, чтобы не осталось ничего неясным. Вы будете собирать по этим вопросам сведения от разных лиц, больших и малых, богатых и бедных, умных и несмышленых. Не будет, поэтому, вашей вины, если на некоторые вопросы ответы будут разные.

Передайте их только так, как вы их сами слышали, не прибавляя ничего от себя. Если на какие-либо вопросы нельзя будет ответить, то лучше не отвечать, сказав, что ответа нет, чем выдумывать неправду. За это на вас сердиться не будут.

Вы отправитесь по такой-то дороге, через такие-то города и места. Поезжайте не скоро, не тихо, а так, по тем переходам, как ходят караваны и ездят все путники. Старайтесь хорошо запомнить названия переходов и самую дорогу, по которой поедете, т. е. города, селения, реки, перевалы, которые вы на ней встретите. Все это нам нужно знать, чтобы исправлять и составлять карты всяких земель.

По приезде в страну, куда вы посылаетесь, вы назоветесь, как вам будет удобнее: или торговым прикащиком, приехавшим ознакомиться с базаром, или лицом, разыскивающим своих родственников и должников, или богомольцем, идущим на поклонение к каким-нибудь святым местам…

Не спешите собирать сведения тотчас же после вашего приезда в страну. Сначала осмотритесь, заведите знакомства. Все что можно видеть самому – смотрите сами, а не полагайтесь на рассказы других. Расспрашивайте не спеша, не все вдруг, о чем сказано в вопросах, а понемногу, при каждом удобном случае: у купца про товары, у служилого человека про порядки. Каждый ответ на ваш вопрос и каждый рассказ, который услышите, хорошо обдумайте, чтобы не было ничего для вас неясного или непонятного. Если вы грамотный и сведения можете записывать, но так, чтобы в случае, если у вас их отнимут, никто другой не мог бы их разобрать. Вам нужно поэтому записывать то, что вы узнаете… одним каким-нибудь словом, цифрою, значком, которые только бы вы слышали, узнали и видели. Прослушав все вопросы, вы поймете, что ничего тайного вам узнавать не поручают: обо всем, что сказано в вопросах, можно было спрашивать открыто, если бы народ той страны, где вы будете, был народ образованный; вы едете секретно и должны скрывать цель вашей поездки только потому, что народ этот не знает русских и не может понять, зачем нам нужны такие сведения, а потому всякого человека, желающего что-нибудь узнать о стране не для чего-нибудь другого, а часто для ее же пользы, считает своим врагом»[104]104
  «Вы посылаетесь в страну, которую мы мало знаем»: Разведывательная «программа» русского консула в Кашгаре Н.Ф. Петровского // Документы русской истории: приложение к журналу «Родина». – 2002. – № 6 (60).


[Закрыть].

В 1873 году российско-бухарский мирный договор был пересмотрен. Туда добавили пункты о свободном доступе российских купцов и их караванов в любую часть Бухарского ханства, об ответственности местных властей за безопасность русских купцов, о беспошлинном транзите русских товаров, об обмене между Российской империей и Бухарским ханством торговыми и политическими представителями. И, как сказал тогда Кауфман, «правительство свое дело сделало», теперь дело за купцами.

Пока развивались эти события, в тысячах километров от Центральной Азии, в Лондоне, зрела обеспокоенность действиями России. От былого благодушия, которое еще присутствовало поначалу, не осталось и следа. И англичанам уже не казалось, что русская экспансия может быть такой безобидной. В Лондоне с ужасом замечали, что действия России в Центральной Азии на самом деле не многим отличаются от действий самой Британии, которая бесконечно расширяла индийские владения. Возражать англичане, конечно, пытались, но хоть русские ответы на эти возражения и были дипломатичны и сдержанны, между строк в них читалось: на себя посмотрите. Сэр Генри Роулинсон убеждал правительство как можно скорее отказаться от политики «умелого бездействия». Он писал: