Текст книги "Сорок третий 8 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Сорок третий – 8

Глава 1

Ингро Талис не любил выражение «вычистить сеть». Оно звучало решительно, хорошо смотрелось в докладах и почти всегда означало, что кто-то заранее согласился считать людей мусором, а закон – метлой.

На столе перед ним лежали сорок три папки, выстроившись в три высокие башни. Не одинаковые по толщине и содержанию: в одной помещалось несколько копий архивных требований и показания двух свидетелей, в другой едва сходились кожаные завязки, а третья оставалась почти пустой, если не считать имени на обложке и короткой служебной справки. Все эти люди так или иначе соприкоснулись с Орденом Песочных часов. Одни знали, кому помогают. Другие видели лишь уважаемых учёных, старые рукописи, просьбы коллег и деньги исследовательских фондов. Третьи что-то подозревали, но предпочитали не задавать вопросов, поскольку лишний вопрос мог помешать карьере, премии или поездке за границу.

Королевская безопасность уже могла взять их всех. Приказ короля, решение Особого совета, материалы из Корвена и показания арестованных давали достаточно оснований, чтобы провести одну большую ночную операцию и к утру чиновники Министерства эфиристики исчезли бы из кабинетов, преподаватели из академий, архивисты – из хранилищ, а несколько жрецов и частных исследователей обнаружили бы у своих дверей людей в серых плащах. Государство получило бы тишину, газеты – слухи, Орден – десятки новых мучеников и прекрасный повод убеждать остальных, что Шардальская корона боится науки и убивает её.

Талис перечитал первую страницу сводной записки и отодвинул её.

– Нет, – сказал он.

Полковник Марсанского городского Сыска Лунгар, сидевший напротив, не переспросил. За годы знакомства с Талисом он понял, что начальник королевской безопасности иногда отвечает на вопрос, ещё никем не произнесённый вслух. Рядом с ним в кресле у окна устроился коронный прокурор Хальден Мор, сухой седой человек с лицом хорошего переплётчика, привыкшего разбирать старые книги по листу и не доверять красивой обложке. Третье кресло занимала судья Особого присутствия Королевского суда Эрвина Дорн. Она медленно сняла тонкие длинные перчатки в тон к синим туфлям, и в полтона к светло-синему платью, сложила их на коленях и ждала объяснения без малейшего желания помогать Талису формулировать собственную мысль.

– Всех одним приказом брать не будем, – продолжил Ингро. – По каждому делу нужен отдельный суд. Где есть риск бегства, уничтожения бумаг или связи с внешними участниками, будем просить временное задержание. Остальным вручайте повестки и ограничения на выезд. Никаких исчезновений, служебных подвалов и разговоров о том, что государственная необходимость выше процедуры.

Лунгар провёл пальцем по краю папки.

– Они фактически работали на иностранную организацию.

– Да, некоторые работали. А кто-то просто помогал коллегам. Некоторые оказались глупы, тщеславны или жадны и я не хочу, чтобы эти различия устанавливал офицер у дверей спальни.

Прокурор Мор поднял глаза.

– Для тех, кто сознательно передавал закрытые сведения, состава достаточно. Содействие иностранной организации, нарушение режима архивного хранения материалов особого допуска, злоупотребление служебным положением. По нескольким лицам можно ставить вопрос о государственной измене.

– Ставьте, если докажете умысел, – ответил Талис. – Только не подменяйте умысел должностью. Человек мог быть начальником отдела и всё равно не понимать всей картины. И мог сидеть на низкой должности, зато прекрасно знать, куда уходят бумаги.

Судья Дорн взяла верхнюю папку. На обложке значилось имя помощника хранителя Центрального архива эфирных исследований.

– А чего именно вы хотите от суда? Ваша служба обычно приносит обвинение, а не направление государственной политики.

– Я хочу, чтобы суд сделал свою работу. Взвесил каждого и назначил то наказание, которого он заслуживает. Но по людям, не участвовавшим в похищении, убийствах, опытах над живыми и восстановлению запретных технологий, прокуратура может просить отсрочку исполнения.

Лунгар чуть подался вперёд.

– Реальный приговор, оставленный над человеком?

– Именно. Орден держал многих на страхе разоблачения. Чиновнику говорили, что его переписка сама по себе погубит карьеру, архивисту напоминали о вынесенной копии, преподавателю – о деньгах, полученных мимо налоговой. После открытого суда этот повод исчезнет. Государство уже знает всё, вина установлена, наказание назначено. Если человек возвращается к прежним связям, отсрочка прекращается и он отправляется отбывать срок. Если живёт спокойно, работает там, где не может снова навредить, и сообщает о попытках контакта, тюрьма остаётся только в решении суда.

Эрвина Дорн посмотрела на него поверх папки.

– Вы предлагаете суду превратить приговор в поводок?

– Нет. Поводок держат тайно, и хозяин может дёрнуть его по желанию. Здесь условия будут известны обвиняемому, защите, прокуратуре и суду. Никаких дополнительных требований от моей службы. Ни вербовки, ни поручений, ни обязательства доносить на соседей. Только запрет на деятельность, за которую он уже осуждён, и обязанность сообщить, если прежние соучастники снова выйдут на связь.

– А если ваша служба всё-таки захочет воспользоваться таким человеком?

– Тогда придёт к нему с предложением, которое он вправе отклонить. Отказ не повлияет на отсрочку.

Судья ещё несколько секунд изучала его лицо, словно проверяла готовность придерживаться этих слов тогда, когда удобство потребует обратного.

– Я внесу это в порядок исполнения отдельным пунктом. Любые контакты безопасности с осуждённым фиксируются через судебного надзорного чиновника. Если ваши люди начнут намекать, что свобода зависит от услуг, отсрочка останется, а офицер получит дело о давлении на участника процесса.

Лунгар поморщился, но Талис кивнул.

– Именно так.

Прокурор раскрыл свою тетрадь.

– По срокам мы не успеем провести сорок три полноценных процесса быстро. Даже если заседать ежедневно.

– Сорок три процесса и не нужны. В девяти папках нет преступления, там служебная небрежность и нарушение внутреннего порядка. Передадим их ведомственным комиссиям. По семи пока недостаточно доказательств. Людей опросят как свидетелей, установят наблюдение и оставят на местах, если министерство не найдёт других причин для увольнения. Остаётся двадцать семь.

– Двадцать восемь, – поправил Лунгар. – Ночью привезли материалы по Лейрану Тоссу из Академии прикладной эфиристики.

Талис протянул руку. Полковник передал ему тонкую папку с ещё влажной регистрационной печатью.

– Что там?

– Передал через иностранного лектора копию расчётов аварийного сброса накопителей. Утверждает, что считал их открытой частью своей статьи. На копии нет грифа, зато исходный текст лежал в закрытом приложении к отчёту о военных установках.

– Он мог не знать?

– Да запросто. Его заведующий кафедрой подтверждает, что приложение несколько лет хранили вместе с обычными материалами, а потом засекретили по новым правилам. Тосс делал выписки ещё до пересмотра допуска.

Ингро положил папку к тем семи, где доказательств не хватало.

– Тогда сначала выясните, кто допустил смешанное хранение. Если это обычный бардак, не надо превращать его в заговор ради красивой цифры в отчёте.

Прокурор Мор сухо усмехнулся.

– С таким подходом отчёт действительно выйдет некрасивым.

– Зато следующий начальник безопасности не сможет использовать его как учебник по устройству внесудебной расправы.

Совещание продолжалось почти два часа. Они разбирали папки по одной, и к концу на столе образовались отдельные стопки, хотя Талис дважды заставлял Лунгара перекладывать дело из более тяжёлой категории в лёгкую, а одно, наоборот, вернул прокурору с пометкой о подготовке обвинения в измене. Там чиновник министерства не только открывал доступ к архиву, но и получал указания из-за границы, передавал сведения о служебных проверках и предупредил Орден о первых действиях безопасности. Его помощь позволила уничтожить часть документов и вывезти двух специалистов. Такой человек уже не мог прикрываться научным интересом.

К полудню согласовали порядок. Суд выделял Особое присутствие из трёх судей и две коллегии для менее сложных дел. Прокуратура готовила обвинения, Сыск отвечал за доказательства и сохранность изъятых материалов, безопасность передавала всё, что получила из Корвена и иностранных источников. Защитников назначали по обычным правилам, а тем, кто мог оплатить адвоката, не препятствовали пригласить своего. Заседания закрывали лишь в части документов, содержащих военные тайны и сведения о Машине призыва. Приговоры, состав обвинения и основания для отсрочки подлежали публикации.

Когда Мор и судья Дорн ушли, Лунгар задержался у двери.

– Ингро, вы действительно хотите отпустить большую часть после суда?

– Я хочу, чтобы они перестали работать против Шардала, и продолжили работать на него.

– Тюрьма решает эту задачу надёжнее.

– На несколько лет. Потом оттуда выйдут люди, потерявшие работу, семьи и остатки уважения к государству. Орден даст им деньги, объяснит, что корона наказала их за стремление к знаниям, и получит готовых агентов. А человек с приговором, нормальным жильём и должностью, пусть уже без допуска, десять раз подумает, прежде чем снова открыть чужое письмо.

– Вы рассчитываете на благоразумие?

– Я рассчитываю на страх, привычку к обычной жизни и понимание последствий. Благоразумие среди чиновников встречается реже, но исключать его тоже не стоит.

Лунгар усмехнулся.

– А общество не решит, что власть проявила слабость?

– Общество сначала прочитает, кто именно и за что осуждён. Потом увидит, что организаторы получили настоящие сроки, а архивист, вынесший две копии по просьбе старого преподавателя, не отправился на каторгу рядом с убийцей. Если кому-то нужна одинаковая виселица для всех, пусть сначала объяснит суду, зачем вообще Шардалу закон.

В тот же день начались вручения повесток и задержания. Талис запретил проводить их ночью, кроме трёх случаев, где существовала реальная опасность бегства. В Академию эфиристики судебные приставы пришли после окончания утренних занятий, чтобы не устраивать представление перед студентами. В Министерстве людей вызывали к начальнику управления, знакомили с постановлением и давали время передать дела заместителю. Двух архивистов нашли дома; один спокойно подписал бумагу, второй заперся в кладовой и попытался сжечь письма в тазу для белья, чем за десять минут превратил дело о незаконной передаче копий в дело об уничтожении доказательств.

Газеты всё равно узнали. К вечеру появились первые заголовки о разгроме магического заговора, тайной охоте на учёных и сорока арестованных жрецах, хотя жрецов пока вообще не трогали, а арестованных насчитывалось семеро. Канцелярия короля выпустила короткое сообщение: Королевский Сыск ведёт расследование по фактам незаконного доступа к закрытым материалам, все действия проводятся на основании судебных решений, обвиняемым обеспечено право на защиту. Для газет этого оказалось мало, но государство не обязано было кормить их каждое утро новой порцией подробностей.

Первое заседание Особого присутствия назначили через девять дней.

Большой зал уголовного отделения Королевского суда не годился для сохранения тайны. Высокие окна выходили на площадь, у входа всегда толпились родственники, адвокатские помощники, газетчики и люди, приходившие послушать чужую беду ради собственного развлечения. Закрыть его целиком означало подарить слухам лишнюю пищу, поэтому Эрвина Дорн распорядилась оставить публике задние ряды, а секретные материалы рассматривать в малом зале после общего заседания.

Первым перед судом предстал помощник хранителя Центрального архива эфирных исследований Дагер Элвин. Ему исполнилось пятьдесят два года и двадцать семь из них он провёл среди каталогов, описей и ящиков, куда люди складывали знания, опасные, бесполезные или просто забытые. В Орден он не вступал, знака песочных часов не носил и на собраниях не присутствовал. За четыре года Элвин передал профессору Ларсу Вейну восемнадцать копий архивных документов, включая три закрытых приложения к отчётам по ранним опытам контроля эфирных межмировых потоков.

Дагер вошёл в зал рядом с адвокатом и остановился у отведённого места. Высокий, сутулый, с аккуратно подстриженной седой бородой, он выглядел скорее уставшим, чем испуганным. В первом ряду сидела жена, державшая на коленях сложенный платок. Рядом с ней устроился молодой мужчина, видимо сын, и всё время смотрел на Талиса с такой ненавистью, словно начальник безопасности лично придумал архивные правила, Орден и человеческую склонность делать глупости из уважения к известным людям.

Прокурор Мор изложил обвинение спокойно, без попытки превратить архивиста в разрушителя государства. Элвин имел доступ к закрытому фонду, выносил копии мимо регистрационного журнала и передавал их профессору Вейну. За каждую подборку получал небольшое вознаграждение, оформленное как плата за частные консультации. Общая сумма не делала его богатым, но примерно равнялась двухлетнему жалованью.

Адвокат не спорил с фактами.

– Мой подзащитный признаёт передачу документов. Однако профессор Вейн имел высший академический допуск и долгие годы работал с теми же материалами. Господин Элвин считал, что помогает законному исследованию, а обход журнала объяснял желанием профессора не привлекать внимания к незавершённой статье. Да, он нарушил порядок. Да, принял деньги. Но связи с иностранной организацией не осознавал.

Эрвина Дорн обратилась к обвиняемому:

– Господин Элвин, профессор просил скрыть выдачу?

– Он говорил, что официальная заявка вызовет лишние споры в академическом совете. Там много старых противников, ваша честь.

– Вас это не насторожило?

– Насторожило. Но у профессора Вейна всегда имелись противники. Он человек резкий, многих унижал на заседаниях и потом удивлялся, почему ему мешают.

– Значит, вы понимали, что действуете в обход установленного порядка. Почему не отказались?

Элвин посмотрел на жену, потом опустил глаза.

– Сначала из уважения. Я учился по его книгам. Он помнил моё имя, спрашивал мнение о каталогах, однажды добился лечения для моей дочери, когда ведомственная касса отказала. Потом появились деньги. Мы как раз выплачивали долг за дом, сын собирался жениться. Я говорил себе, что документы всё равно попадали к человеку с допуском.

Прокурор поднялся.

– На третьем году среди запросов появился протокол испытания удерживающего поля. Вы знали, что профессор Вейн никогда не участвовал в той программе и не имел допуска к медицинским приложениям?

– Знал.

– И всё равно сделали и передали копию.

– Он сказал, что приложение ошибочно внесли в медицинский раздел, а ему нужна только таблица нагрузок.

– В заявке, найденной при обыске, профессор отдельно просит страницы с реакцией испытуемых. Вы читали её?

Элвин долго молчал.

– Читал.

– После этого у вас сохранилось убеждение, что речь идёт о статье?

– Нет.

В зале зашевелились. Судья постучала концом пера по столу, и шум стих.

– Тогда зачем вы продолжили? – спросила она.

– К тому времени я уже передал слишком много. Вейн сказал, что, если я откажусь, он не станет скрывать предыдущие выдачи. Я потерял бы место и пенсию. Возможно, сел бы в тюрьму. Он говорил, что ничего дурного не происходит, что государство прячет знания из страха, а учёные обязаны исправлять трусость чиновников. Я хотел ему верить.

– Вы сообщили кому-нибудь об угрозе? Обратились к руководству архива, в Сыск, в министерство? Попытались хотя бы прекратить брать деньги?

Элвин покачал головой.

– Нет, ваша честь.

Талис сидел сбоку от прокурора и видел, как сын архивиста перестал смотреть на него. Ненависть никуда не исчезла, но теперь ей пришлось делить место с пониманием, что отец не оказался случайной жертвой. Он сделал первый шаг из уважения, второй ради денег, а дальше страх повёл его сам. Орден редко требовал от человека сразу стать предателем. Гораздо удобнее сначала попросить малую услугу, потом помочь решить семейную проблему, а уже после показать собранные расписки.

В закрытой части заседания суд изучил документы и показания профессора Вейна, арестованного в Гилларе. Он подтвердил, что сознательно использовал Элвина и угрожал разоблачением. Защита получила возможность задать вопросы через судебного следователя. После перерыва всех вернули в большой зал.

Приговор читала Эрвина Дорн.

Суд признал Дагера Элвина виновным в незаконной передаче закрытых материалов, получении вознаграждения за злоупотребление служебным доступом и сокрытии контактов с лицом, действовавшим в интересах иностранной организации. Обвинение в государственной измене отклонили: доказательств того, что Элвин понимал конечную цель Ордена и желал причинить вред Шардалу, не нашлось. Ему назначили пять лет заключения, лишение права занимать должности в государственных архивах и работать с закрытыми фондами сроком на двенадцать лет, а также взыскание всей полученной суммы.

Затем суд объявил отсрочку исполнения заключения на восемь лет. Если за это время Элвин не совершит нового преступления, не попытается скрыть контакты с участниками Ордена и исполнит ограничения, наказание сочтут отбытым. Любая попытка вернуться к прежней деятельности прекращала отсрочку без нового рассмотрения вопроса о сроке.

Архивист выслушал приговор неподвижно. Его жена заплакала без звука. Сын наклонился к ней, а потом снова посмотрел на Талиса, но уже без прежней уверенности.

– Осуждённый, вам понятны условия? – спросила судья.

– Да, ваша честь.

– Ваша свобода не зависит от сотрудничества с Королевской безопасностью или Сыском. Эти службы не вправе требовать от вас исполнения поручений под угрозой прекращения отсрочки. Если к вам обратятся бывшие участники Ордена, вы обязаны сообщить судебному надзорному чиновнику. Если государственные службы предложат помощь следствию, вы вправе отказаться. Вы поняли различие?

Элвин впервые поднял голову.

– Понял.

– Тогда подпишите уведомление и освободите место.

Следующим рассматривали дело молодой переводчицы Селии Варн, работавшей при Академии. Через неё прошли десятки писем между шардальскими профессорами и зарубежными коллегами. Она переводила тексты, не задавала вопросов и дважды передала запечатанные пакеты человеку из торгового представительства Винтраллы. Прокуратура считала, что Варн должна была понимать характер связи, а защита показала служебные распоряжения с подписью начальника отдела и журнал курьерских отправлений, где подобные поручения проходили как обычная работа и суд оправдал её полностью.

Талис ожидал недовольства Лунгара, но полковник лишь попросил копию решения для внутреннего разбора. Подпись начальника отдела означала, что Сыск слишком рано сосредоточился на исполнительнице и недостаточно внимательно посмотрел выше.

Третьим шёл чиновник Министерства эфиристики Корен Асваль, занимавший должность помощника начальника управления международных исследований. Его случай выглядел тяжелее так как Асваль согласовывал приглашения иностранных специалистов, предупреждал о проверках, устраивал встречи вне министерства и получал деньги через консультационный фонд. Он отрицал связь с Орденом, хотя в его доме нашли знак песочных часов и шифровальную таблицу.

Адвокат попытался доказать, что знак представлял собой сувенир, а таблица использовалась для личной переписки с замужней женщиной.

– Имя женщины можете назвать? – спросил прокурор.

Асваль покраснел.

– Нет. Я не желаю разрушать её семью.

– Тогда суду придётся рассмотреть письма.

– Они не относятся к делу.

– Именно это мы и установим.

Письма оказались распоряжениями о передаче архивных материалов. Женского имени в них не нашлось, зато обнаружились номера лабораторий, суммы и даты приезда двух людей, позднее участвовавших в похищении Ардора. После этого защита попросила перерыв, но Асваль уже понял, что прежняя линия рассыпалась.

– Я не знал о похищении, – сказал он, когда заседание продолжилось. – Они говорили о добровольном обследовании, о человеке, способном помочь завершить расчёты. Мне не называли имени.

Прокурор разложил перед собой три листа.

– За двое суток до нападения у Академии Генерального штаба вы получили сообщение: «Объект подтвердился. Военный, переживший двойную нагрузку. Доступ затруднён, потребуется принудительное изъятие». На следующий день вы предупредили профессора Дорсена о проверке министерской переписки. Объясните суду, какое значение вы придали словам «принудительное изъятие».

Асваль облизнул губы.

– Я решил, что речь идёт о вывозе документов.

– Человек назван объектом и военным.

– Формулировки Ордена всегда отличались…

Он замолчал, заметив, что сам произнёс название организации, существование которой до этого отрицал.

В задних рядах кто-то тихо выдохнул. Адвокат закрыл глаза и на несколько секунд прижал пальцы к переносице.

Асвалю отсрочки не дали. Суд признал доказанным сознательное участие в деятельности иностранной организации, помощь в подготовке похищения шардальского офицера и предупреждение соучастников о действиях государственных органов. Двенадцать лет заключения, конфискация имущества, полученного от Ордена и пожизненный запрет на государственную службу. Обвинение в соучастии в покушении на убийство не прошло: Асваль знал о принудительном захвате, однако материалы не доказывали, что ему сообщали об опытах и намерении уничтожить Ардора после использования.

После объявления приговора Асваль попросил слова.

– Я могу быть полезен, – произнёс он, стараясь смотреть на Талиса, хотя обращаться полагалось к суду. – У меня остались связи, люди за границей. Я знаю порядок переписки и могу помочь выйти на тех, кто всё организовал.

Эрвина Дорн сразу остановила его.

– Суд уже вынес решение. Возможное содействие следствию рассматривается в установленном порядке и не изменяет приговор автоматически.

– Но отсрочка…

– Вам отказано в отсрочке.

– Я готов дать имена.

– Тогда дадите их следователю в присутствии адвоката. Уведите осуждённого.

Асваль побледнел. Двое приставов подошли с обеих сторон, и он наконец понял различие между сделкой, на которую рассчитывал, и правосудием, не обязанным покупать сведения свободой.

Заседания продолжались двенадцать дней. Особое присутствие начинало утром и нередко заканчивало после того, как в коридорах суда гасили половину ламп. Газеты сперва пытались превратить каждый процесс в сенсацию, но быстро столкнулись с однообразием настоящего следствия. Вместо тайных ритуалов и заговорщиков в масках читателю предлагали журналы выдачи, счета, служебные письма, подписи, поездки, мелкие подарки и человеческую способность не видеть очевидного, пока за слепоту хорошо платят.

Из двадцати восьми обвиняемых четверых оправдали. Ещё трое получили штрафы и запрет на работу с закрытыми материалами: их действия суд счёл грубой небрежностью, но связи с Орденом доказать не удалось. Девяти назначили реальные сроки с отсрочкой исполнения, пятеро отправились в тюрьму сразу. По остальным дела продолжались, поскольку защита потребовала дополнительных экспертиз, а суд отказался торопиться ради удобства безопасности.

Ингро присутствовал не на каждом заседании. Ему хватало протоколов и ежедневных докладов, но по вечерам он всё равно приезжал в Сыск, где Лунгар собирал результаты допросов, судебные решения и новые материалы. Картина постепенно становилась яснее. Орден проник в государственные учреждения не глубоко, а широко. Большинство участников не знали друг друга. Одни передавали бумаги, другие устраивали приглашения, помогали с закупками или обеспечивали жильё приезжим. Несколько чиновников искренне считали, что служат науке поверх государственных границ. Эта мысль позволяла им не замечать, как научный обмен превращается в работу на людей, похитивших офицера и собиравших запрещённую машину.

После первых приговоров начали приходить сообщения.

Сначала Дагер Элвин передал через надзорного чиновника письмо, полученное от неизвестного отправителя. Ему предлагали деньги, новые документы и место в архиве одного из южных университетов Восточного Материка. В ответ требовалось забрать из старого каталога всего одну карточку. Элвин не прикоснулся к конверту голыми руками, вызвал судебного служащего и подписал протокол передачи. Отсрочка осталась в силе.

Через два дня бывший помощник руководителя лаборатории сообщил о встрече со старым знакомым, пытавшимся выяснить, что именно он рассказал суду. Знакомого взяли под наблюдение и вышли на ещё одного посредника, прежде не фигурировавшего ни в одной папке.

Система работала именно так, как рассчитывал Талис. Осуждённые не становились верными слугами короны и не испытывали благодарности. Но они боялись потерять сохранённую свободу и больше не зависели от угроз Ордена. Этого оказалось достаточно.

Не обходилось без попыток использовать положение в свою пользу. Один из чиновников принёс в Сыск семнадцать фамилий и заявил, что все эти люди связаны с Песочными часами. Проверка показала: пятеро когда-то отказали ему в повышении, трое участвовали в споре о наследстве, а один имел несчастье жениться на женщине, предпочёвшей доносчика. Лунгар передал материалы прокурору, и отсрочку чиновнику отменили за заведомо ложные показания.

– Полезный пример, – заметил Ингро, подписывая сопроводительную записку. – Остальные увидят, что суд оставил им свободу, а не право сводить счёты.

– Он плакал, – сказал Лунгар. – Уверял, что хотел помочь государству.

– Государство переживёт без такой помощи.

К концу месяца открытая часть шардальской сети Ордена перестала существовать. Министерство сменило порядок допуска к архивам, Академия пересмотрела правила иностранных приглашений, частные фонды обязали раскрывать конечных плательщиков по исследованиям, связанным с эфирными технологиями. Эти меры раздражали учёных, плодили бумаги и наверняка через несколько лет обрастут собственными способами обхода, но сейчас они закрывали самые очевидные дыры.

Талиса больше занимали не пойманные, а отсутствующие.

В материалах регулярно появлялись ссылки на людей, имён которых никто не знал. «Старший наставник», «принимающая сторона», «хранитель первой печати», «брат из западного дома». Орден получал деньги, места для встреч и доступ к международной переписке, но собственная казна в захваченных документах выглядела слишком скромно. Кто-то оплачивал поездки, гостиницы и закупки снаружи. Следы растворялись среди академических грантов, храмовых пожертвований, медицинских фондов и частных переводов.

Ингро создал совместную группу безопасности и Сыска, хотя само слово «совместная» вызывало у обеих служб привычное желание сначала разделить кабинеты, полномочия и право ставить печать. Руководителем назначили коллежского советника Сыска Рейна Олдара, сорокалетнего следователя с тихим голосом и редкой способностью читать финансовые документы без ненависти к человечеству. От безопасности к нему прикрепили двух аналитиков, специалиста по иностранной переписке и мага, специализировавшегося по работе с документами.

Группа заняла три комнаты на втором этаже городского управления. Туда свезли копии судебных дел, личные архивы осуждённых, банковские выписки и имущество, подлежавшее возврату после проверки. Последнее создавало больше работы, чем улики. Каждую записную книжку, квитанцию, семейное письмо и билет следовало описать, убедиться, что предмет не относится к делу, и вернуть владельцу под расписку.

На четвёртый день Олдар пришёл к Лунгару с тонким картонным конвертом.

Полковник как раз спорил по телефону с начальником министерской охраны, считавшим, что Сыск не вправе проверять служебные кабинеты после окончания суда. Лунгар выслушал его, напомнил номер судебного разрешения и предложил обжаловать действия в том же суде, после чего положил трубку.

– Что у вас?

– Личные бумаги советника Тевира Нолана. Его дело прошло по отсрочке: шесть лет с исполнением, отложенным на девять. Передавал сведения о закрытии архивных разделов и дважды устраивал допуск иностранным эфиристам.

– Помню. Он ещё уверял, что иностранцы прибыли обсуждать вентиляцию лабораторий.

– Да. Мы заканчиваем опись имущества к возврату. Но нашлась вещь, не вошедшая в обвинение и не отмеченная при первичном разборе.

Олдар положил на стол два билета воздухолётной компании. Бумага успела пожелтеть по краям, но печати и даты читались отчётливо. Маршрут шёл из Марсаны в столицу Винтраллы с пересадкой в Дорне, обратный вылет – через восемь дней. Путешествие состоялось почти два года назад.

– Командировка? – спросил Лунгар.

– В министерстве отметки по ней нет. Отпуск тоже не оформлялся. По табелю Нолан всю неделю находился на службе и даже подписал три бумаги.

– Значит, кто-то отмечал его присутствие.

– Уже выясняем.

Капитан достал ещё один лист. Плотная кремовая бумага, тиснёный знак Церкви Всех Богов, несколько строк строгим канцелярским почерком. Документ представлял собой гостиничный счёт. Тевир Нолан проживал шесть ночей в Доме Святого Ардена при Храмовом Городе Ларнаса. Номер относился к высшей категории, куда обычно селили посланников, крупных жертвователей и сопровождавших их лиц. В стоимость входили отдельная гостиная, услуги секретаря, связь и лимузин для поездок по городу.

Лунгар перечитал сумму.

– Советник министерства не мог себе этого позволить.

– Даже если бы полгода не ел и продал дочерей в бордель. Но платить ему не пришлось.

Олдар указал на нижнюю строку. Под итоговой суммой стояла отметка: «Принято на содержание принимающей канцелярии». Рядом находилась печать с храмовым знаком и подпись чиновника, чьё имя разобрать не удалось.

– Что сказал Нолан?

– Пока ничего. Мы нашли бумаги час назад и пришли к вам до вызова осуждённого.

Лунгар снова взял билеты. На обороте одного сохранилась маленькая багажная наклейка с обозначением храмовой пристани. Обычная поездка чиновника могла привести куда угодно, но Ларнас уже появлялся в докладе королю как возможный центр, стоящий за Орденом. Теперь предположение получало первую бумагу с датой, суммой и печатью.

– Ингро во дворце? – спросил полковник.

– В Канцелярии безопасности.

Лунгар поднялся, надел мундирный сюртук и убрал бумаги обратно в конверт.

– Едем.

Талис принял их через двадцать минут. Он читал очередной отчёт о зарубежных счетах исследовательского фонда и выглядел так, словно этот отчёт успел лично его оскорбить. Олдар разложил находки на столе и коротко объяснил обстоятельства.

Ингро сначала посмотрел билеты, затем счёт, после чего попросил личное дело Нолана. Капитан передал копию. Советник происходил из семьи мелкого провинциального чиновника, жил на жалованье, владел квартирой в старом доме и небольшим участком, доставшимся от родителей. Ни состояния, ни богатой жены, ни привычки к дорогим поездкам.