Текст книги "Костяная игла (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

– С ума сойти! – Глаза Хлои расширились. – Как вы догадались?

– Всего через неделю после смерти отца её муж попал в передрягу.

– О, merde! – вырвалось у Хлои.

– При колке дров он отхватил себе топором два пальца. При двадцати процентах инвалидности это в его случае означало страховую выплату почти в двести тысяч евро.

Хлоя свела брови.

– И всё это дело показалось вам подозрительным?

Хогарт кивнул.

– Срез на отрубленных пальцах был не такой, какой бывает от колки дров. – Он поднял два пальца и показал ей, как прошло лезвие. – Когда люди идут на такой отчаянный страховой подлог, они обычно зажмуриваются и бьют. В конце концов это подтвердил судебный эксперт. И тогда я распорядился сделать вскрытие умершего отца.

– Ого! И ради чего всё это?

– Жене с мужем нужны были деньги на лечение дочери от рака за границей.

Хлоя вдруг помрачнела.

– Дед мёртв, мать за решёткой за убийство, отец искалечен и сидит за страховое мошенничество – а у дочери рак?

– Грустная история. – Тема, пожалуй, всё-таки была не из лучших, теперь, когда он об этом задумался.

Принесли напитки. Хогарт пригубил «Перно» и поморщился. Ну и пойло!

– А какое самое диковинное дело было у вас? – прохрипел он.

Она ненадолго задумалась.

– OPS ведь занимается не только слежкой и охраной, но и системами безопасности для фирм. У одного из моих клиентов – химический холдинг со штаб-квартирой в Страсбурге – была, среди прочего, фабрика во Франкфурте. Там перегрелся аккумулятор одной из наших камер наблюдения. Складской ангар выгорел дотла. При осмотре места я нашла остатки горючей жидкости – такой, какой пользуются для розжига мангала.

Хогарт усмехнулся.

– Из вас вышел бы хороший страховой детектив.

Она улыбнулась.

– Спасибо.

– И ради чего всё это? Чтобы получить страховку за пожар?

– Не только. – Она подалась вперёд и понизила голос. – Франкфуртский филиал уже три года как должен был утилизировать ядовитые химикаты – за большие деньги. А они вместо этого складировали их в том ангаре, лишь бы сэкономить.

– А когда он наполнился, подожгли, чтобы замести следы. – Хогарт кивнул. Похожие истории были ему знакомы: инсценируют несчастный случай – например, с сорванным армированным шлангом под раковиной, – чтобы фиктивным потопом прикрыть другой ущерб. Иные люди весьма изобретательны.

Он взглянул на часы.

– Пора потихоньку собираться. Позволите взять счёт на себя?

– И речи быть не может, плачу я. – Она улыбнулась. – Вы помогли мне пережить грустный, тягостный день.

Он так и думал.

– Смерть отчима всё-таки задела вас сильнее, чем вы готовы признать.

Она прикусила нижнюю губу, моргнула и быстро смахнула слезу. Наконец кивнула.

– Наверное.

– Это лишь делает вас человеком. Мы найдём его убийцу, – утешил он её.

Она глубоко вздохнула.

– Надеюсь.

Мне всё равно ничего другого не остаётся, – подумал он.

– У вас ведь наверняка есть в этом городе возможности и связи.

Она нахмурилась.

– Что вам нужно?

– Пробить данные. К какой телефонной вышке последний раз был подключён мобильный Элизабет, прежде чем кто-то вынул сим-карту? – Он подвинул ей через стол салфетку с записанным номером.

– Ладно, это можно устроить… а второй номер чей?

– Уле Гранквиста. С французским у меня неважно. Позвоните ему, пожалуйста, предупредите.

– А если он за всем этим и стоит?

– Тогда, может, поймём это по его реакции.

Она спрятала салфетку в сумку.

– Спасибо. – Он сложил меню со своими записями и убрал его.

Она сунула под тарелку крупную купюру и встала.

– А вы что теперь? В отель?

Он качнул головой.

– Мне нужно ещё кое-что сделать.

– В такой час?

Он кивнул. Самое время.

ГЛАВА 26

Около полуночи Хогарт снова стоял перед кафе «Шез Пеллетье». Все окна чёрно поблёскивали, отражая свет уличных фонарей. Откроется кафе теперь не скоро. Поперёк входной двери висела полицейская заградительная лента. На всякий случай опечатали сразу всё.

Но полицейских уже не было. Улица будто вымерла. Где-то тявкала собака. Лай одиноко разносился над брусчаткой. Мяукала загулявшая кошка – звук был как душераздирающий крик ребёнка.

Хогарт перешёл к кафе. После убийства никто, похоже, не подумал свернуть навес. К счастью. Плетёные стулья и столики всё ещё стояли под ним, но теперь были скованы цепями, чтобы никто не утащил.

Убедившись, что вокруг никого, он отодвинул стул и стол – насколько позволяла цепь. Вскарабкался наверх, дотянулся до навеса, ощупал тканевое полотнище. Его SIG Sauer всё ещё лежал там. Хогарт быстро сунул пистолет за пояс.

По дороге к отелю он думал о Татьяне. Как-то ей сейчас?

ГЛАВА 27

Проклятый автобус всё ещё куда-то ехал. Или что это было – то, в чём она лежала. Да какая разница! Так или иначе, меня тут мотает уже целую вечность!

Татьяна попыталась перевернуться. Запястья были туго стянуты пластиковыми стяжками и примотаны к какому-то пруту. В лодыжки тоже впивалось что-то из жёсткого пластика, и ноги были где-то закреплены.

Она лежала, вытянувшись, на матрасе и сквозь пружины ловила каждую кочку, каждый поворот дороги. Слабо пахло мясом, остывшей кровью и чистящим порошком. Немного как в мясной лавке… может, её везут в каком-то фургоне? Смущало только одно: поверх всех прочих запахов держался ещё и тонкий, сладковатый аромат. Жестяная стенка подрагивала. Звук был как от тяжёлого мотора с автоматической коробкой. Больше она уже ничего не улавливала. Во рту торчал кляп, на голову был натянут колючий мешок. Поначалу ещё пробивался слабый свет, но теперь стояла кромешная тьма.

С тех пор как женщина в маске напала на неё в номере отеля и вырубила уколом, бог знает сколько часов могло пройти. Где-то посреди дороги ей вкатили ещё одну инъекцию в бедро, и каждый раз она просыпалась со всё более жуткой головной болью.

Интересно, который теперь час?

В животе урчало, но в туалет хотя бы пока не приспичило по-настоящему. Может, было уже девять или десять вечера. А может, и позже. И эта чёртова машина всё никак не желала остановиться. А значит, они давно уже за пределами Парижа.

Ни клаксонов, ни встречного движения! Дорога, похоже, вела глухими просёлками, через холмы и грохочущие деревянные мосты. Уже много, много километров. Куда-то. В Бельгию, в Бретань, в сторону Германии или на юг, к Средиземному морю?

Чем дольше она думала об этом и рисовала себе всевозможные кошмары, тем сильнее её охватывала паника. От тряпичного кляпа подкатывала тошнота, приходилось то и дело сглатывать. А дышать получалось только неглубоко, через нос. Не слишком резко – иначе мешок присасывался, мешковина царапала сильнее, и на несколько секунд воздух переставал поступать.

Сохраняй спокойствие, – внушала она себе. Думай!

Куда тебя везут?

Что они задумали?

Накачать ещё большим количеством наркоты? Сунуть в бордель? Вырезать органы? Воображение рисовало самые дикие картины – и накатывал новый приступ паники. Тело деревенело, нос ловил воздух короткими толчками.

Расслабься!

Слёзы текли по вискам. Сейчас она почти мечтала о новом уколе – чтобы хотя бы задремать и чтобы мысли наконец угомонились. Но в эту минуту голова была кристально ясна. Её обволакивала непроглядная чернота. Ни автомобильных фар, ни света фонарей. Хотя нет! Что-то есть. Сквозь рёв мотора пробивались звуки. Колокольный звон. Сосредоточившись, она стала считать. Три… четыре… пять… шесть… семь… но тут машина отъехала слишком далеко. Чёрт!

Потом донеслось что-то похожее на автомобильное радио. Видимо, шли новости. Значит, наступил ровный час. Но какой?

Через несколько минут радио смолкло. Зазвонил мобильный. Раздалась мелодия «Марсельезы», французского гимна. На втором звонке кто-то ответил. Должно быть, водитель. Голос пробивался через жестяную стенку. Спереди. По ходу движения. Значит, он сидел в кабине.

Татьяна затаила дыхание и прислушалась. Голос был французский. Мужской. Глухой, низкий и чуть хриплый. Но слишком тихий, чтобы разобрать подробности или хоть отдельные слова. Она склонила голову, поворачивая ухо к звуку.

Сосредоточься!

Вдруг это тебе что-нибудь даст!

И вот она кое-что разобрала.

– …bien sûr que oui… oui, naturellement… oui, Madame! Merci.

Всё!

Разговор, похоже, закончился.

Татьяну невольно перекатило на бок. Машина вошла в очередной поворот, потом пошла слегка в гору.

Oui, Madame!

Значит, мужчина получал указания от женщины. От той самой, что усыпила её в отеле? Наверняка похищение связано с той костяной иглой и исчезновением Элизабет. Какая ещё могла быть причина?

Отпечаток пальца Элизабет нашли в антикварной лавке месье Бонне, вспомнила она. Вообще-то этого никак не могло быть. Но его нашли ещё и на вилле убитого месье Руссо.

С кем говорил водитель?

И вдруг она поняла, что напомнил ей тонкий аромат в машине. Но мысль была слишком абсурдной и слишком страшной, чтобы в неё хотелось верить.

Духи Элизабет.

Десятью годами ранее

Эме было четырнадцать. Вот уже четыре года она училась в «Элит Мондэн», элитном спортивном интернате в Париже – огромном, унылом и безлюдном строении, словно бы бесконечно далёком от дома. Пока она корпела здесь над латынью, французским, математикой, физикой, химией и биологией, и поместьем, и состоянием её родителей распоряжался назначенный судом опекун.

Она едва дожидалась дня, когда наконец сдаст выпускные экзамены – баккалореа – и вступит в родительское наследство. Тогда она забудет всю никчёмную дребедень, которой её здесь пичкали, и станет изучать то, что по-настоящему её завораживало. Ведь литература, история искусств и изобразительное творчество были единственным, что она любила. В этом она целиком пошла в мать. От отца ей досталась лишь страсть к спорту. Всё прочее, чему её учили в «Элит Мондэн», оставляло её холодной. Среди этого не было ничего, что нужно ей для жизни, что помогло бы ей или хотя бы было интересно.

В отличие от сверстниц-одноклассниц она была уже взрослой – да и поступила в интернат взрослой, в десять лет. С тех пор мало что изменилось. Пока глупые клуши без конца строчили друг другу сообщения и бессмысленно хихикали, стоило мальчишкам пробежать мимо спортплощадки, Эме упорно тренировалась, читала книги о живописи, архитектуре, скульптуре, музыке и стрелковом оружии. Она нетерпеливо ждала, когда в девятнадцать сможет наконец получить разрешение на оружие.

Сегодня, когда Эме в спортзале в очередной раз вколотила баскетбольный мяч в кольцо так, что громко взвыли стойки, остальные девчонки ушли с площадки, не удостоив её и взглядом. У многих остались синяки на плечах и ногах от её пасов – она лупила жёстко, без всякой жалости. Кто не сумел поймать мяч, пусть прочувствует его на себе. Моя философия! Всё просто! Снисхождения она не знала. С каким удовольствием она перестреляла бы всех этих стерв одну за другой.

– Эме!

– Чего? – Она остановилась и стала гонять мяч из руки в руку, пока учительница физкультуры шла к ней.

– Я знаю, ты ненавидишь остальных как чуму, – сказала мадам Воклен, высокая, стройная, отлично тренированная женщина лет сорока, ещё десять лет назад выступавшая за национальную сборную по плаванию. – Ты лучшая в семиборье, но в спорте дело не только в жёсткости и боевом духе, но и в умении работать в команде.

Плевать на команду! Именно поэтому она и выбрала семиборье – там нет команды, можно тянуть своё дело в одиночку.

– Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, – продолжала мадам Воклен, – но то, что я хочу тебе сказать, важно.

Эме закатила глаза.

– Ну пожалуйста, раз надо.

– Эме! – Голос мадам Воклен стал строгим. – Я говорю это не затем, чтобы отчитать, а затем, чтобы помочь! Ты понимаешь разницу?

– Да.

– Я давно за тобой наблюдаю. Ты невероятно сообразительна и одарена, схватываешь всё гораздо быстрее остальных – и наверняка как раз поэтому другие часто обращаются с тобой как с чужачкой.

«Чужачка» – это было сказано мягко, ещё по-доброму. На самом деле остальные обращались с ней как с инопланетянкой из другой галактики – но это было взаимно, и Эме не волновало ни на грош. Куда больше её раздражало, что прочие учителя попросту не знали, что с ней делать.

– Ладно, буду командным игроком, – сказала Эме в надежде наконец закончить разговор. Уже не одну неделю она замечала, как в мадам Воклен что-то закипает.

– Нет, дело не в этом. Тебе не хватает эмпатии. Внутри ты страшно холодная – тебе нужно наконец оттаять.

– Если бы вы знали…

– Я знаю, что случилось с твоей семьёй. Но ты не единственная сирота в этой школе. Больше вливайся в коллектив, учись заводить дружбу. И ещё тебе надо научиться прощать саму себя.

– Ладно, я себя прощаю, теперь можно идти?

– Эме, отнесись к этому серьёзно!

А она и относилась! Но её повадки не имели никакого отношения к смерти родителей – она всегда чувствовала, что не такая, как все. Возможно, смерть матери это лишь усилило, но мать к тому же была единственной взрослой, с кем у неё была близкая связь. Именно такого человека ей теперь и не хватало. Эме всегда восхищалась жёсткостью матери, благодаря которой та так высоко поднялась. Особой любовью мать не пользовалась, но уважали её повсюду. И ради кого ей теперь, скажите на милость, проявлять эту хвалёную эмпатию? Ради учителей-идиотов, которые, кроме мадам Воклен, понятия не имели, как обращаться с холодным гением?

– Почему бы тебе не пойти в кружок живописи? Или в театральную студию? Им как раз нужен кто-нибудь на второстепенную роль.

Театральная студия. Эме поморщилась. Играть на сцене ей учиться было незачем. Притворяться она научилась ещё в раннем детстве, у матери; там это было жизненно необходимо. И пусть мать обходилась с ней холодно и жестоко, зато всегда была рядом. В отличие от отца, который вечно мотался по командировкам, а если и оказывался дома, находил время только для Давида.

– Спасибо, я подумаю, – пробормотала она.

– Эме, я знаю, ты чувствуешь себя уже совсем взрослой, – сказала мадам Воклен. – Но взрослеть – это ещё и брать на себя ответственность.

– Каждая из этих стерв отвечает сама за себя.

– Я говорю не о них, а о твоём брате!

Эме бросило в жар. Давиду было одиннадцать, в «Элит Мондэн» он учился первый год. При жилистом, крепком сложении он был на редкость чувствительным, застенчивым и тихим – полная противоположность Эме. Она подняла глаза.

– Это вы о чём?

Мадам Воклен вздохнула.

– Твой брат к тебе очень привязан.

Эме не стала спрашивать, откуда той это известно. Ответ она знала. Муж мадам Воклен преподавал у мальчиков, в мужском крыле «Элит Мондэн». С самим месье Вокленом Эме ни разу не сталкивалась, но знала его репутацию: жестокая сволочь, доведшая до слёз уже не одного мальчишку – причём не только словами. Рукоприкладство в «Элит Мондэн» было официально запрещено, но, покуда школа давала нужные показатели, никого снаружи не заботило, что творится в стенах интерната. А показатели школа давала – об этом пеклись учителя. Поговаривали, что иные родители именно поэтому и отправляли сюда детей – чтобы их не только нежили да нахваливали.

Эме страдала от этого не так сильно, как другие: она знала, что и мать одобрила бы такие методы. И, если не считать того, что её срок здесь и без того был наполовину позади, муштра её не сломала, а лишь закалила – сделала твёрдой, как голая сталь, которую день за днём заново перековывают в горнах школьных классов.

И всё же она боялась за Давида. Он был не такой, как она, – мягче, ранимее. Школьные годы будут для него долгими и жестокими, и он вполне может на них надломиться.

– Тебе надо получше заботиться о брате. Будь рядом, дай ему опору, иначе он здесь не выдержит, – сказала теперь и мадам Воклен.

Видно, она знала, как круто обходится с Давидом её муж. Но сама против него ничего не предпримет – а значит, всё ложилось на Эме. И если уж забеспокоилась сама мадам Воклен, дело и впрямь было серьёзным.

– Хорошо, – сказала Эме.

Кроме управляющего родительской виллой, её majordome, Давид был единственным, кто остался у неё от всей семьи. Он прошёл через ту же судьбу, что и она, и да – она должна о нём заботиться. Теперь больше, чем когда-либо. Телом он был крепок, но душой куда слабее её.

– Хорошо, – повторила она.

Мадам Воклен улыбнулась.

– И вот ещё что, девочка моя: отпусти волосы. Эти прекрасные смоляные волосы так идут к твоим карим глазам и тёмным бровям. А мальчишеская стрижка под пажа тебе не к лицу. Отрасти их.

Эме подняла глаза. Она растерялась.

– Зачем?

– Зачем? – повторила мадам Воклен. Она провела ладонью по её плечу. В этом прикосновении было что-то тревожащее и в то же время интимное. – Мальчишкам такое нравится. И не смотри ты вечно так серьёзно. Улыбнись разок. Ты хорошенькая, когда смеёшься.

Плевать на мальчишек! Они ещё тупее, чем стервы из её класса.

– Я подумаю. – Она попыталась улыбнуться, но и сама почувствовала, что вышло неудачно. – Я замёрзла. Можно мне теперь в душ?

– Да, иди. – Мадам Воклен погладила её по волосам, и на мгновение Эме захотелось, чтобы мать хоть раз прикоснулась к ней вот так.

Луна заглядывала в комнату на четверых, остальные девочки давно уже спали, тихо дыша, а Эме всё лежала на спине без сна. Она смотрела на рейки и матрас койки над собой и думала о словах мадам Воклен.

Днём она отправила брату эсэмэс.

Не давай этим уродам себя сломать, Синеглазый! Прорвёмся вместе – как и всегда. Я всегда рядом.

Ответ пришёл через пару минут.

Ты права, да пошли они!

Эме ухмыльнулась. Но потом узнала от одноклассниц, что на дневной тренировке месье Воклен при всех размазал Давида так, как не размазывал ещё ни разу. Эта сволочь ненавидела её брата – бог знает за что; может, когда-то у него были личные счёты с их отцом или он завидовал тому, как хорош собой Давид? – и с тех пор от брата не было ни слуху.

И вот, пока она лежала без сна, глядя на койку над собой, в коридоре вдруг послышались тихие шаги – и стихли у её двери. Она повернула голову. Кто-то снаружи медленно надавил на ручку, дверь приотворилась, из коридора упал свет. И тогда Эме различила силуэт Давида.

Как тогда, в ту ночь, когда умерли наши родители.

– Эме? – расслышала она его шёпот.

– Да, – выдохнула она.

Он закрыл дверь и босиком, в темноте, прокрался через комнату. Через секунду она ощутила его рядом. Он стоял у её койки.

– Ты с ума сошёл? – прошептала она.

– Стена – ерунда, а окно в прачечную было открыто. – Беззвучно он приподнял одеяло и юркнул к ней, в тепло.

Кожа у него была холодная, а у неё, наоборот, горела. Она обняла его, он прижался к ней и тихо всхлипнул.

Сверху заворочалась соседка по комнате.

– Что такое?.. – сонно пробормотала она.

– Заткнись и спи дальше, – шикнула Эме.

Она обнимала Давида и случайно задела его плечо. Он невольно вздрогнул. Похоже, месье Воклен избил его крепко.

– Тш-ш… – прошептала она.

Он перестал плакать, прижался ещё теснее, и она чувствовала его дыхание, его тепло, чувствовала, что ему нужны защита, укрытие, её близость. Им не нужно было много говорить – да в общем-то и вовсе не нужно. Между ними всегда была эта невидимая нить, что держала и без слов.

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 28

Версаль. Среда, 16 сентября

Хогарт почти не сомкнул глаз. Всякий раз, просыпаясь среди ночи в гостиничном номере, он машинально нашаривал пистолет на подушке рядом. И первой мыслью было: Татьяны и Элизабет здесь нет. Ни в этой комнате, ни в соседней.

Элизабет больше не разбудит его поцелуем, не сделает потом утреннюю гимнастику и не закажет в номер апельсиновый сок. Свежевыжатый сок она пила и дома, пока он готовил завтрак. Поварихой была неважной – а если честно, кошмарной. Потому он и собирался показать ей пару несложных рецептов. Кухня у него прекрасная, просторная – готовить вдвоём было бы в радость. Но всё это – воспоминания, общие планы – казалось теперь удручающе далёким.

А следом подступила тревога за Татьяну. Внутри стало пусто, и красный огонёк спутникового ресивера под телевизором одиноко и назойливо мигал в темноте. Чуть позже сквозь узкую щель между задёрнутыми шторами пробился первый рассвет. Среда – день, когда в полночь истечёт ультиматум мадам Горгович-Медунян. Если к этому сроку он не найдёт для неё костяную иглу, живым из Парижа ему не уехать. Хотя сейчас это волновало его меньше всего – во всяком случае, меньше, чем судьба двух женщин.

В пятницу Татьяна будет мёртвой плыть по Сене – и что угроза не пустая, после всех уже случившихся смертей сомнений не оставалось. Что до Элизабет, он и сам не знал, какой исход предпочёл бы: что она замешана в убийствах, но жива и здорова, – или что она невиновна, но где-то взаперти. Выбор между чумой и холерой. К счастью, делать его не приходилось – нужно было лишь выяснить, как обстоит дело на самом деле.

Когда от собственного бессилия в четырёх стенах стало невмоготу, он отправился на пробежку. Круг по просыпающемуся Парижу помог сбросить напряжение. После горячего душа он натянул джинсы, поло и пиджак, кое-как прибрал разгромленный номер и снова повесил на дверь табличку «Prière de ne pas déranger».

Кофе в зале для завтраков был отвратителен – но дело явно не в кофемашине, а в его настроении. Все утренние газеты вышли с заголовками о зверском убийстве месье Руссо. А вот о Фликеншильдте, посреднике Пеллетье, и о самом Пеллетье – ни строчки; по крайней мере, ни одного из этих имён в статьях он не нашёл. Похоже, отдел спецопераций пока держал это в тайне.

Хогарт через силу проглотил круассан и вышел из отеля на улицу. Самое время вскрыть аварийный запас. Когда, если не сейчас? Он вытряхнул из пачки сигарету и попросил прикурить у таксиста, стоявшего перед отелем. После второй затяжки замутило ещё сильнее от затхлого, гнилого вкуса. Срочно прополоскать рот. И ведь когда-то он курил эту дрянь регулярно!

Тут в кармане брюк завибрировал телефон. Эсэмэс от Хлои.

Еду к вам. Вы в отеле?

Отвечая коротким «да», он шёл через гостиничную парковку к прокатной машине. Вблизи стало видно, что вчерашние двое поработали на совесть. Мало того что разбито стекло – крышка багажника основательно помята (наверное, взломали замок), да ещё оба задних колеса спущены. Удивительно, что на ресепшене никто об этом не сообщил. Ну да, Париж. Тут такое, видимо, дело обычное.

Ресепшен. Ну конечно!

Хогарт обернулся. Те, кто перерыл его номер и похитил Татьяну, вполне могли разузнать номер его машины. Он раздавил сигарету о землю и бегом вернулся в отель. За стойкой нашёлся тот же портье, что дежурил и вчера. К счастью, по-немецки он говорил.

– Вчера никто не интересовался моей машиной?

Портье посмотрел на него с недоумением.

– «Пежо» на самом дальнем месте, – уточнил Хогарт.

Тот покачал головой:

– Non, monsieur. Что-то не так?

– Нет, всё в порядке, – солгал Хогарт. Краем глаза он заметил, как у входа в лобби остановился жёлтый «Мини Купер» с откинутым верхом. За рулём сидела Хлоя.

– Спасибо. – Он вышел из отеля.

Хлоя как раз закончила собирать длинные светлые волосы в косу и махнула ему рукой. Одета была так же небрежно, как накануне вечером, – джинсы и свитер.

– Bonjour, как спалось?

Хогарт не ответил.

– Что по отслеживанию данных, есть уже результат?

– Будет к вечеру. – Позади неё стоял «мерседес», водитель которого нетерпеливо сигналил. Улочки здесь не сказать чтобы широкие, но Хлою это, похоже, не смущало. Она лишь подняла руку и, не оборачиваясь, показала средний палец. – Кстати, ночью я всё-таки дозвонилась до Мими Требич и до одного из «ассистентов» месье Сезара. – Она нарисовала в воздухе кавычки. – Обоих уже предупредила полиция. Так что всё хорошо.

Ладно, значит, эти ещё живы.

– А Гранквист?

Она поморщилась. На щеках обозначились ямочки.

– Вы уверены, что дали мне правильный номер?

– Да. – Если только Кольшмид не ошибся.

– Тогда Гранквист отключил телефон. В общем, дозвониться до него не выходит.

Дерьмо!

– А про Биро что-нибудь удалось выяснить? – спросил он.

– Честно говоря, ночью у меня были другие дела, а потом я приняла снотворное.

– Да, вы правы, простите. – Скотина я, – подумал он. Вчера убили её отчима, и дел у неё наверняка хватало поважнее, чем рыться в архивах ради него.

Сзади снова засигналили.

– Да ладно. – Она отмахнулась. – Но сегодня за завтраком я всё-таки поискала. – Хлоя пожала плечами. – Только, увы, ничего. Сплошные странные легенды, ничего конкретного. Якобы Биро жил с 1113 по 1167 год. Его «костяной цикл» – резьба по слоновой кости – вроде бы состоит из нескольких частей.

Для якобы легенды даты на удивление точные.

– Спасибо, что хотя бы попробовали.

– Подвезти куда-нибудь? – спросила она. Сзади водитель снова надавил на клаксон. Хлоя раздражённо закатила глаза, и тогда «мерседес» подъехал вплотную, едва не коснувшись её бампера.

– Хотите, пристрелю его? – предложил Хогарт.

Она улыбнулась:

– И правда пристрелили бы?

– Запросто. – Он усмехнулся. – И спасибо за предложение. Да, подбросьте. Моя прокатная уже, считай, не на ходу.

Она перегнулась к пассажирскому сиденью и открыла ему дверь:

– В комиссариат?

Он покачал головой. Вообще-то к Арлану ему действительно надо – дать показания по нападению на месье Бонне и по убийствам Руссо и Пеллетье, подписать протоколы. Но что нового он расскажет Арлану и Сабатье? Эта возня его только задержит. Ему позарез нужна информация – а в комиссариате её не получишь.

Он забрался в машину к Хлое и захлопнул дверь. Отодвинул сиденье назад – теперь ногам хватало места.

– У вас есть адрес мадам Требич?

– Да, в фешенебельном квартале Версаля. А что? Хотите с ней поговорить?

– Не только поговорить – может, и её жизнь под угрозой. – Хогарт приподнял брови. – Отвезёте?

Она кивнула в сторону отеля:

– А с собой у вас всё, что нужно?

– Всё при мне! Деньги, пушка, права… и жёсткий диск. – Хогарт постучал себя по лбу.

– Ah bon, cher collègue. – Хлоя включила передачу и вдавила газ. Хогарт поспешно схватился за ремень и пристегнулся. Лив Сабатье, правда, запретила ему покидать центр города, но Версаль ведь в двух шагах от Парижа – если не придираться.

Пока Хлоя вливалась в поток, Хогарт напряжённо смотрел в окно.

– Нервничаете?

– А вы нет? – спросил он. – Не могли бы вы ещё раз набрать мадам Требич? Просто хочу убедиться, что…

– Oui, pas de problème! – Она тронула экран телефона, закреплённого в держателе на центральной консоли. Вчера она говорила с ним по-французски куда меньше. Видно, тогда мысленно ещё наполовину оставалась на своей работе во Франкфурте, но чем дольше пробыла в родном городе, тем чаще возвращалась к родному языку.

Через громкую связь Хогарт услышал гудки. Но трубку никто не брал. Затем Хлоя вбила в навигатор адрес с версальским индексом. Прибор насчитал пятьдесят минут пути.

Почти час!

Гудки всё шли. Никто не отвечал.

Чёрт!

– Надо поторопиться, – сказал он. – Совсем нехорошее предчувствие.

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Prière de ne pas déranger (фр.) – «Просьба не беспокоить»; гостиничная табличка на дверь.

Non, monsieur (фр.) – «Нет, месье».

Ah bon, cher collègue (фр.) – «Вот как, дорогой коллега».

Oui, pas de problème! (фр.) – «Да, без проблем!».