Текст книги "Костяная игла (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 09

Хогарт полежал ещё с минуту, ощупал живот, попробовал напрячь брюшные мышцы. Впрочем, попытку быстро бросил – слишком больно. Стиснув зубы, он подтянулся по стене дома, наконец прислонился к ней, дрожа, и постарался дышать медленно и неглубоко. Всего два удара кулаком, чёрт бы их побрал. А ведь на Майка Тайсона этот тип ничуть не походил.

Чёрт, визитка так и валялась на полу. Сжав губы и затаив дыхание, Хогарт наклонился её поднять. Движение далось словно в замедленной съёмке. Видимо, так оно и было.

Как там Татьяна? Он дотащился до противопожарной двери, прополз вдоль стены до лифта и поднялся на третий этаж. В кабине оглядел себя в зеркале. Выглядел совсем не так плохо. Рубашка чуть запачкалась на плечах, а в остальном – вполне сносно. Хогарт попробовал улыбнуться.

Достаньте Костяную иглу!

Да только сейчас ему было на неё в высшей степени наплевать. Он должен найти Элизабет. Это единственное, что имело значение. А мадам Богданович, или как её там, в прошлый раз её ведь не похищала.

В свете кабины он взглянул на визитку. «Мадам Горгович-Медунян» – ну что ж, почти угадал – значилось красными буквами, ниже – номер мобильного. И всё. Остальное поле глянцевой чёрной карточки пустовало, как и оборот.

Сейчас и впрямь почти всё указывало на то, что Элизабет действительно скрылась с Костяной иглой. И всё же Хогарт сомневался в этой версии. Иначе зачем ей было оставлять куртку? Что она делала перед этим за компьютером? И при чём тут шариковая ручка и очки для чтения? Уж с их-то помощью похищение не инсценируют! И вообще, в обход всех фактов: он знал Элизабет достаточно давно и достаточно хорошо, чтобы понимать – она по чистой случайности влипла в скверную историю.

Лифт звякнул, двери раскрылись. Хогарт поправил воротник рубашки, отряхнул плечи и вышел из кабины.

Пошатываясь, он добрёл до своего номера. Телевизор по-прежнему орал на всю катушку, и, когда Хогарт провёл картой по считывателю и дверь распахнулась, на миг ему представилось, что он наткнётся на разгромленный номер, а посреди – Татьяна, в изодранной одежде, с исполосованным, залитым кровью лицом.

В назидание.

И для пущей мотивации!

Но, к счастью, Татьяна сидела на кровати целая и невредимая. Завидев его, тут же вскочила, бросилась навстречу и обвила его руками.

– Слава богу, ты вернулся.

– Осторожно, – пробормотал он и высвободился из её болезненно крепких объятий. И всё же у него отлегло от сердца. – Он тебе ничего не сделал?

– Нет, ничего. И слова не проронил. Прежде чем уйти, жестом дал понять: сидеть тихо и ждать тебя здесь.

– А чем вы занимались?

– Сидели на кровати, – ответила она, – и смотрели «Грязные танцы».

Чудесно.

А он-то переживал.

Пятнадцать лет назад

Мать Эме лежала в гостиной бездыханная, а взломщик и её отец застыли друг против друга в полном оцепенении. Пистолет в отцовской руке дрожал.

Он выстрелил, пронеслось в голове у Эме.

Это просто ошибка – или дурной сон.

Но это была жестокая реальность. Давид сидел рядом на корточках в насквозь мокрой пижаме и тихо всхлипывал. До конца жизни она будет связывать запах мочи с видом неподвижно лежащей матери.

– Всё будет хорошо, – солгала Эме, чтобы хоть как-то успокоить Давида. И отчасти в надежде, что, может, и сама в это поверит. Но для сказок она была уже слишком взрослой.

Больше всего ей хотелось сбежать вниз, к матери. Вдруг та всё-таки ещё дышит – вопреки всякой логике, – вдруг хочет что-то ей сказать или Эме успеет ещё что-то сказать ей. Мама, прости, я не хотела опрокинуть скульптуру в столовой, не хотела царапать паркет в гостиной. Я никогда не хотела тебе лгать. Можешь снова меня ударить, я не заплачу. Мне так жаль! Пожалуйста, поправляйся. Вставай! Скажи хоть что-нибудь.

Но мать лежала тихо и неподвижно. Так же тихо и неподвижно стоял отец – просто стоял и потрясённо смотрел на жену сверху вниз.

Тут взломщик очнулся от оцепенения, развернулся и метнулся из гостиной в прихожую. Бросился к разбитому окну, рванул в сторону штору вместе с карнизом – тот с грохотом пролетел на пол, – и выпрыгнул наружу через открытое окно.

Папа! Беги за ним! Не дай ему уйти! Пожалуйста. Поймай его! Застрели!

Эме сидела на лестнице, не шевелясь, и чувствовала, как с каждым вздохом её жизнь разламывается всё больше.

Наконец шевельнулся и отец. Шатаясь, он шагнул к матери и обессиленно рухнул перед ней на колени. Пистолет выскользнул у него из руки. Он перевернул её тело, приподнял и обнял. Потом зарыл лицо в её волосах и взвыл – громко, душераздирающе.

В лунном свете мерцала кремовая ночная сорочка матери с оборками. Кожа отливала бронзой, одна бретелька сползла с плеча. Область вокруг груди и живота была тёмной. Тёмное пятно расползалось всё шире, чернело, как ночь.

Эме вцепилась в деревянные перила так, что перекладина застонала. Рядом тихо хныкал Давид. Эме положила руку ему на плечо.

– Всё будет хорошо, – снова пообещала она.

Она выяснит, кто был этот взломщик. А потом отыщет его, возьмёт пистолет и застрелит – и даже глазом не моргнёт. Пусть ей было всего девять, эта мысль её ничуть не пугала. Напротив. В этот миг её сердце обратилось в лёд. Это поможет ей пережить следующие минуты, часы и годы – и не сойти с ума.

Эме прислушалась.

– Это вышло случайно… я не хотел… – выл отец. – …мне так жаль!

Его рыдания становились всё громче. Таким отчаявшимся Эме его ещё не видела. Прежде он всегда был сильным и непреклонным, ни разу не пролил ни слезинки, лишь твёрдой рукой правил своей фирмой и держал семью вместе. А теперь он сломался окончательно, и чем громче он причитал, тем спокойнее становилась Эме – будто чувствовала, что в эти минуты её детство кончается и пора становиться взрослой.

Снова нашёптывая Давиду что-то успокаивающее, она заметила, как отец нащупывает оружие.

Ещё не поздно, подумала она. Выйди и догони мерзавца. Она не слышала ни хлопка автомобильной двери, ни мотора, ни лодки у берега. Значит, он бежал пешком.

Но отец и не думал подниматься. Он гладил мать по длинным чёрным волосам, по щеке, по лбу. Потом сунул дуло в рот, на миг отдёрнулся от жара металла и сомкнул губы на стволе.

– Нет! – Давид вырвался, вскочил и ринулся вниз по лестнице.

Отец зажмурился и нажал на спуск. Грохот был такой, что Эме показалось: теперь она оглохла навеки.

Она не отвела взгляд.

Вместо этого впечатала в память каждую деталь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 10

ПАРИЖ Вторник, 15 сентября

Ранним утром, ещё до того как солнце легло на крыши Парижа первым нежным оранжевым отсветом, Хогарт уже отмахал по городу свою пробежку. Маршрут до Оперы, оттуда к банку «Banque de Paris», где Элизабет полагалось сдать Костяную иглу, и обратно на Монмартр, к отелю «Жарден». И всю дорогу он думал о ней.

Из-за того что правая нога была чуть короче, бедро у него перекосило, и, если приглядеться, можно было заметить, что он слегка прихрамывает. Врачи уже много лет пророчили, что боли усилятся, и советовали носить ортопедические стельки, но докторов он терпеть не мог – как и больницы. Пока он каждый день пробегал свой круг, боль удавалось держать в узде. Да и не только её: пробежка в прохладном утреннем воздухе ещё и прочищала голову. А ясная голова ему сейчас была нужна.

Вчера ночью, когда Татьяна уже уснула у себя в номере, он, несмотря на побои, всё-таки втиснулся в прокатную машину. Проехал весь путь от Оперы до банка. Вопреки всякой логике надеялся, что Элизабет с её упрямством по какой-то причине двинулась этим маршрутом одна, без Жирара и Изабель. Чего, разумеется, не случилось.

Со своими скудными познаниями в языке Хогарт кое-как, через пень-колоду объяснялся с таксистами на стоянках по дороге, с официантами в ресторанах и с бродягами, устроившими ночлег в переулках. Совал всем под нос селфи – на телефоне хранился снимок, где они с Элизабет вдвоём на мотоцикле. Она любила танцевать, но, поскольку танцор из Хогарта был никудышный и ни на какие танцы он ходить не собирался, они сошлись на другом общем увлечении: Элизабет решила получить права на мотоцикл.

На втором снимке она играла в гольф – как раз катила к нему на гольф-каре. Но Элизабет никто не узнал. И в аварию она не попадала. В пяти ближайших больницах её имени не знали и никакой неизвестной женщины, что подходила бы по возрасту и приметам, к себе не принимали.

Всё это обошлось Хогарту пока в пятьсот евро и немалые хлопоты. И всё же теперь, на утренней пробежке, ему пришлось себе признаться: зацепок для дальнейших поисков попросту нет.

После горячего душа он спустился в зал для завтраков в джинсах, чёрном поло и удобных кроссовках. Галстуки, рубашки и брюки от костюма пока сослал в чемодан. Пальто его, правда, до сих пор висело вместе с вещами Элизабет в гардеробе Оперы, но день обещал быть жарким, так что он решил оставить всё там. Когда найдёт её, они заберут вещи вместе, а заодно посмотрят с Татьяной письма Лона Чейни. Хогарт поймал себя на том, что цепляется за эту мысль почти отчаянно, – ему просто нужно было за что-то держаться.

За завтраком – чёрный кофе и яичница-болтунья с ветчиной – он созвонился с Майер-Лански. Новостей у той, разумеется, не было. Он выпросил у неё номер Жирара, но и тот ничего нового от полиции не услышал. Элизабет так и не объявилась, а двух служащих Оперы, что вчера вечером вывели черноволосую женщину через кафе на улицу, тоже не нашли, хотя полиция опросила всех, кто стоял в графике дежурств.

Чёрт!

Он отложил телефон, схватил утренний выпуск Le Monde и, жуя тост, уставился на заголовок. «Костяная игла ушла с молотка за 7,3 миллиона».

Прекрасно, вот только этих денег сейчас не получит никто. Он рассеянно помешивал ложкой в чашке, следил за воронкой и не давал мыслям остановиться. Что такого особенного в этой игле? Зачем она так позарез понадобилась вору – или похитителю? Дело в деньгах? Даже если костяная штуковина на чёрном рынке стоила в лучшем случае половину той суммы, овчинка всё равно стоила выделки. Или у иглы ценность иная, не денежная? И если да – то для кого?

– Bonjour, – выдернул его из раздумий чей-то голос.

Он поднял взгляд. Перед ним стояла Татьяна и в знак приветствия держала два разведённых в виде «виктории» пальца. Дреды она, похоже, только что вымыла или расчесала – торчали вверх, как африканский тамтам. К этому – свободная одежда, кеды и узкий рюкзачок.

Со стаканом морковного сока она подсела к его столу.

– Есть что новое про Элизабет?

В двух словах он рассказал ей о своих поисках, умолчав, правда, что на счету стало на пятьсот евро меньше.

Когда он закончил, Татьяна задумчиво прикусила губу.

– А ты не думаешь, что она… вдруг… – она замялась, – …может, всё-таки сама за этим стоит?

Такого или похожего вопроса он уже ждал.

– С чего бы ей? – возразил он. – У неё отличная работа, которую она обожает.

Татьяна пожала плечами.

– Может, её шантажируют? Люди порой творят самые непостижимые вещи по самым безумным причинам.

Он промолчал.

– А насколько хорошо ты её знаешь? – спросила она наконец.

– Достаточно, чтобы знать: предмет искусства она бы красть не стала. Наоборот. Она на работе раскрыла кучу страховых афёр и краж ценных экспонатов – как раз потому, что слишком ценит подобные вещи. Если бы она хотела нажиться, давно бы это сделала.

– Ладно. А семью её и прошлое – насколько хорошо знаешь?

Хогарт глубоко вздохнул. Родители Элизабет умерли рано, родни в Австрии у неё не осталось. По крайней мере, она никогда никого не упоминала. А вдруг есть родственники во Франции? Из её французской ветви он, по правде, тоже никого не знал. Знал только, что бабушка её выросла в Париже и в послевоенные годы познакомилась с бывшим немецким солдатом. Отсюда у Элизабет немецко-французские корни. Но и бабушка давно умерла, похоронена где-то в Париже – больше ему ничего не известно. Только вешать всё это Татьяне на уши он не собирался, чтобы не подстёгивать её к новым домыслам.

– Это была не она! – сказал он вместо ответа.

– Прости, что вообще спросила, – пробормотала Татьяна. И вдруг улыбнулась, будто желая его отвлечь. – А тебе идут солнечные очки.

Он на миг растерялся, но потом вспомнил, что воткнул очки в волосы, прежде чем спуститься в зал.

– И прикид у тебя классный, – добавила она.

– Тебе совсем не неловко разгуливать вот так с собственным дядей?

Она помотала головой.

– Хоть папа и младше, выглядит он почему-то старше и консервативнее.

Раньше Хогарт носил волосы длиннее, теперь подстригся коротко – так больше шло к трёхдневной щетине. А седина, пробившаяся на висках, особенно нравилась Элизабет, по крайней мере, так она уверяла.

– Кстати, раз полиция возьмётся за исчезновение Элизабет только сегодня вечером, а к тому времени все следы остынут, – сказал он и подвинул Татьяне газету через стол, – мне нужно побольше разузнать про эту штуковину.

– Нам нужно… – поправила она, пробежав глазами заголовок.

Плохая идея.

– После того, что было вчера ночью, ты сидишь в отеле.

– Ну конечно, ты ведь так шикарно говоришь по-французски, что везде справишься, – отозвалась она.

Чёрт! Она, разумеется, была права.

– Но делаешь то, что я скажу!

– Да-да, само собой. Так с кого начнём? – спросила Татьяна. – С госпожи доктора Майер-Лански?

Хогарт покачал головой. Вчера вечером от этой женщины толку было немного, не будет и теперь. Он понизил голос.

– На аукционах такого рода обычно как: настоящие покупатели сами никогда не светятся, а нанимают антикваров, чтобы те приобрели для них нужный экспонат. Так что мы понятия не имеем, кто на самом деле положил на иглу глаз.

– Но этот миллионер, который её купил, торговался напрямую, – вставила она.

– Гранквист… – припомнил Хогарт. – …верно, он исключение. Им уже занимается Кольшмид.

– Значит, едем к антикварам. Вот только мы ни одного из них не знаем.

– Месье Бонне, – сказал Хогарт. С ним Майер-Лански вчера вечером говорила при них. Уж он-то наверняка знает, кто из торговцев до последнего бился с Гранквистом за иглу. Кто-нибудь из проигравших, может, и прибрал штуковину к рукам. Или кто-то, кто интересовался, но изначально вовсе не торговался. Пока это была его единственная ниточка.

Татьяна уже тыкала пальцем в телефон.

– Паршивый вайфай у них в отеле. – Она отхлебнула сока, снова провела по экрану. – Судя по сайту, месье Бонне – милый старичок, у которого… – она ухмыльнулась, – …даже кошка есть. Держит антикварную лавку на берегу Сены, прямо у Пон-Нёф.

Хогарт поднялся.

– Похоже, наша экскурсия по городу всё-таки состоится, – сказал он и опустил солнечные очки на нос.

ГЛАВА 11

Месье Бонне стоял в глубине лавки и сыпал корм в аквариум. Суматранские барбусы жадно бросались на крошки и хватали лакомство с поверхности воды, отчего раздавалось тихое «чмок».

Рядом, на полу, сидела Жужу – его чёрная персидская кошка – и, мурлыча, глядела на хозяина томным, просящим взглядом, хотя ей давно пора было сесть на строгую диету.

– Так я тебе и поверил, chérie, – улыбнулся Бонне. Кряхтя, он опустился на колени и легонько шлёпнул Жужу по заду. Кошка потёрлась головой о тыльную сторону его ладони.

Он почти наверняка был единственным антикваром Парижа, кто держал в лавке кошку. Но Жужу отличалась таким воспитанием, что не запрыгивала ни на один предмет мебели, где могла бы оставить шерсть, нигде не пакостила, не метила углы и не точила когти о подушки. Сущее чудо. Словно в прошлой жизни сама торговала древностями и умела ценить редкие вещи, что выставлены здесь.

Многие покупатели заходили к нему просто проведать Жужу. Кое-где в городе попадались кошачьи кафе, но его лавка была единственным в своём роде кошачьим антиквариатом.

Так и не поднявшись с колен, поглаживая Жужу, он услышал, как открылась дверь.

– Покупатель, – шепнул он кошке. – Если они пришли не тобой любоваться, может, удастся что-нибудь продать – тогда снова будут деньги тебе на корм. Так что веди себя прилично!

Кряхтя, он встал.

И тут раздался стук таблички «Ouvert – Fermé» и шорох жалюзи. В лавке резко потемнело.

Какого чёрта?

Припадая на больную ногу, он заковылял в торговый зал.

Теперь ещё и звякнул ключ в замке – тот самый, что он всегда оставлял изнутри, пока открыто.

– Эй? – окликнул он.

Он различил очертания стройной женщины, что быстро шла прямо на него. Узкие брюки, облегающий свитер и – маска.

– Что за?.. – пролепетал Бонне, но она уже была рядом и без замаха коротко ударила его в лицо.

Бонне услышал, как хрустнул нос. Потом на несколько секунд память отключилась. Когда он снова смог соображать, то лежал на полу и чувствовал во рту вкус крови, стекавшей из носа.

– Деньги в кассе, – выговорил он. Сердце колотилось. За Жужу он боялся больше, чем за собственную жизнь. – Там больше трёх тысяч евро. Не нужно меня бить, я…

Женщина перешагнула через него, схватила за запястье и поволокла в глубь лавки.

– Берите мои деньги! – взвизгнул Бонне, закашлялся и сплюнул кровь.

Он заметил, что на ней чёрные ботинки на шнуровке, с толстой подошвой. Потом запястье пронзила боль.

– Больно же!

Она отпустила его. Бонне, тяжело дыша, остался лежать на полу у аквариума. Пригнувшись между старинной вазой и зеркальным столиком, во тьме притаилась Жужу и смотрела на него расширенными от страха глазами.

Женщина наклонилась над ним.

– Для кого вы должны были выторговать Костяную иглу?

– Что? – растерялся Бонне. – Вам что, вообще не нужны деньги? Я…

Она с силой ударила его по лицу.

– Для кого вы должны были выторговать Костяную иглу?

Голос у неё молодой, отметил Бонне, – под стать спортивному сложению.

– Я не имею права раскрывать имена клиентов. Обратитесь к устроительнице аукциона, она…

Женщина выпрямилась, шагнула к аквариуму, резко развернулась и саданула локтем по стеклу. Содержимое хлынуло разом. Рыбки, песок и водоросли шлёпнулись на пол и растеклись по паркету большой лужей. Нагреватель повис на осколках.

Бонне окатило водой. В следующий миг женщина рывком подняла его за плечи, схватила за загривок и вдавила головой в пустой аквариум.

– Имя! – прошипела она.

Бонне замешкался. Чёрт, имя! Сейчас он не мог собраться с мыслями.

В следующее мгновение она протащила его горло по острым, как бритва, кромкам стекла.

ГЛАВА 12

– Надо было ехать на метро. – Татьяна раздражённо смотрела в окно.

– Тогда я не послушал бы твой чудесный диск. – Хогарт прибавил громкость. Юркий маленький «Пежо» оказался единственной прокатной машиной с CD-плеером, какую им удалось взять в аэропорту.

– Вон Пон-Нёф, – сказала Татьяна. – Между прочим, самый старый мост Парижа.

– И?

– Ну как же – neuf значит «новый».

Зануда-всезнайка!

Мост Хогарт уже отыскал на навигаторе и теперь высматривал, где бы припарковаться.

Втиснувшись в переулке между двумя грузовиками, они дошли до моста и нашли антикварную лавку Бонне. Всего-то дверь да тёмная витрина, заставленная старьём: картины, вазы, зеркала, барочные комоды. Вот только ценники, начинавшиеся от трёх тысяч евро, ясно давали понять, что это вовсе не хлам.

Жалюзи за дверью были опущены, заглянуть внутрь не получалось. С внутренней стороны на ручке висела табличка. «Fermé». Хогарт всё равно нажал на ручку. Заперто.

– Зря приехали, – бросила Татьяна и уже собралась повернуть назад, но Хогарт не двинулся с места.

В витрине значились часы работы: вторник, с 8 до 12 и с 15 до 18. Хогарт глянул на наручные часы. Половина десятого.

– Позвони-ка туда. – Он показал на телефонный номер под расписанием.

Татьяна выудила мобильник и набрала номер. Сквозь закрытую дверь Хогарт услышал глухой звонок внутри. Татьяна посмотрела на него и покачала головой.

– Никто не берёт.

– Ладно, отбой. – Он достал из кармана набор отмычек и принялся подбирать подходящую к замку.

Татьяна вытаращила глаза.

– Ты что делаешь?

– Вот поэтому я и не хотел брать тебя с собой. – Он завёл концы двух стержней в скважину и попробовал сдвинуть язычок.

– Люди идут, – шепнула Татьяна.

Хогарт поднял голову. Они стояли прямо у Пон-Нёф, что вёл на вытянутый остров Сите – тот самый, на Сене, где высился собор Парижской Богоматери. Народ тут сновал без конца. Тем более странно, что лавка закрыта, хотя должна быть открыта, а телефон хозяина лежит внутри, и трубку никто не берёт.

– Видишь где-нибудь табличку – «отпуск», «скоро вернусь», что-то в этом роде? – спросил он.

– Нет.

Он ковырялся в замке. Чёрт! Не поддавался, а к ним как раз приближались две женщины с колясками. Хогарт выдернул отмычку и навалился бедром на косяк. Замок с треском вылетел из рамы, и Хогарт чуть не рухнул внутрь.

– Петер! – вырвалось у Татьяны.

Если сейчас взвоет сигнализация – мне крышка! Но ничего не произошло. Тем более странно: уж в такой-то лавке она наверняка стояла – и, выходит, была отключена.

– Ты с ума сошёл? – прошипела Татьяна.

– Тихо, заходи и закрой дверь.

Она тут же шмыгнула внутрь и притворила дверь.

– Ты ещё вчера настроил против себя полицию, а теперь…

– Не так! Это полиция настроила против себя меня, – поправил он. – И вообще, чутьё мне подсказывает: тут что-то нечисто. – Он кивнул на дверь. – Видишь, ключ торчит изнутри.

Татьяна потянулась было к нему.

Хогарт хлопнул её по руке.

– Не трогай! – Он огляделся. Лавка оказалась куда просторнее, чем виделось снаружи: она тянулась далеко вглубь. Из-за забитой витрины и опущенных жалюзи внутри царил полумрак. Всё заставлено антиквариатом до самого потолка, лишь посередине оставлен узкий проход.

– Прямо как у тебя в конторе, – заметила Татьяна, идя за ним. Знала она это не понаслышке: после школы частенько заглядывала к нему, пытаясь выведать подробности текущих дел и заодно потешаясь над его бардаком. Хогарт и впрямь тащил с блошиных рынков уйму киноафиш, рекламных фотокарточек, старых пластинок и видеокассет.

Дальше в глубине лавки он вдруг ступил в лужу. На полу, среди воды и осколков, бились маленькие жёлто-чёрные полосатые рыбки. Рядом сидела жирная чёрная кошка и, мурлыча, как раз заглатывала одну из них.

– О нет! – Татьяна мигом присела и принялась собирать рыбок в пригоршню.

Скверно всё это выглядит! Хогарт огляделся и заметил разбитый аквариум. На острых кромках ему почудились следы крови и клочья кожи. Нет, выглядит чертовски скверно.

Пока Татьяна спасала рыбок, Хогарт сгрёб кошку и поднял её за загривок. Бог ты мой, ну и тяжеленная.

– Звони в полицию, – сказал он. – Не дай себя отшить. Пусть едут и криминалисты. И ничего не трогай!

– А рыбки?

– Сунь их в какую-нибудь посудину с водой. – Кошка попыталась вывернуться, но он держал её за загривок так крепко, что она зашипела. Хогарт уставился на неё и заметил ошейник. – Ты-то уж точно позавтракала, Жужу!

Татьяна нервно мямлила что-то в трубку, а он двинулся дальше вглубь лавки. Теперь он разглядел на полу тонкий кровавый след, тянувшийся к закрытой двери, – и оставлен он был явно не рыбой.

Чёрт, а оружие он не взял.

Он быстро огляделся и схватил первое, что подвернулось под руку. Старую деревянную кофемолку – взял за железную рукоять. Опустил кошку на пол, та сразу же побежала обратно к аквариуму. Открыл дверь, толкнул её ногой и шагнул внутрь, занеся кофемолку.

– Месье Бонне? – позвал он. – Je m’appelle Peter Hogart. Je suis détective privé.

Сказать больше было нечего. Если сейчас кто-нибудь на него кинется, он впечатает мельницу нападающему в голову. Но никто не кинулся.

Хогарт очутился в кладовой, забитой ещё плотнее, чем зал. И тут увидел чьи-то ноги за стеллажом. На полу лежал старик с окровавленным горлом и отчаянно прижимал ладонь к ране. Хогарт узнал месье Бонне со вчерашнего аукциона.

– Скорую! – рявкнул он в сторону зала. – Быстро! – Поставил кофемолку на столик, опустился рядом со стариком на колени, приподнял его, чтобы тот не терял столько крови, и осторожно прислонил спиной к старинной диванной подушке. Потом сдёрнул с комода шёлковый платок, скомкал и прижал к ране.

Раз ключ торчал изнутри, преступник наверняка ещё здесь, – пронеслось у него в голове.

– Где взломщик? – прошептал он на ломаном французском.

Месье Бонне закатил глаза. Хогарт посмотрел в ту сторону. Дальше, между стеллажами, по-видимому, был чёрный ход. Дверь прикрыта неплотно. Сквозь щель пробивался дневной свет.

– Всё будет хорошо, – прошептал Хогарт. Судя по всему, рана неглубокая, иначе крови натекло бы куда больше.

Вдруг глаза Бонне расширились, он уставился через плечо Хогарта в сторону двери. Хогарт резко обернулся.

За ним стояла Татьяна с вазой в руках. Рот приоткрыт, руки дрожали, когда она увидела Бонне.

– Я спасла пять рыбок…

– Только не урони… – прохрипел Бонне по-немецки, – …это ваза эпохи Мин.

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

chérie (фр.) – «дорогая, милая»; ласковое обращение.

«Ouvert – Fermé» (фр.) – «Открыто – Закрыто»; двусторонняя табличка на двери.

«Fermé» (фр.) – «Закрыто».

Je m’appelle Peter Hogart. Je suis détective privé. (фр.) – «Меня зовут Петер Хогарт. Я частный детектив».

Пон-Нёф (фр. Pont Neuf, букв. «Новый мост») – вопреки названию, старейший из сохранившихся мостов Парижа (открыт в 1607 г.); реплика Татьяны обыгрывает это противоречие.

Остров Сите – остров на Сене в центре Парижа, исторический центр города; здесь расположен собор Парижской Богоматери (Нотр-Дам).

Суматранские барбусы – мелкие тропические аквариумные рыбки с жёлто-чёрными поперечными полосами.

Ваза эпохи Мин – китайский фарфор времён династии Мин (1368–1644), предмет высокой коллекционной ценности.