Текст книги "Костяная игла (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

Андреас Грубер
Костяная игла

«Посвящается Роберту Фройхоферу, легенде покера из Грилленберга»

«Париж – не только столица Франции, но и всего цивилизованного мира, средоточие его выдающихся умов. Здесь собрано всё, что достигло величия через любовь или ненависть, через чувства или мысли, через знания или таланты, через счастье или несчастье, через будущее или прошлое».

Генрих Гейне, «Французские Дела»

ПРОЛОГ

Глухой звук вырвал Эме из сна. Она перевернулась в постели и нашарила будильник-Идефикс. Тот мигал красными цифрами. 00:09.

Снова отключили электричество! И как раз девять минут назад.

А сколько же на самом деле? Эме сонно выдвинула ящик тумбочки, пошарила внутри и достала красные пластмассовые наручные часы.

3:27.

Всего три часа – и пора вставать, собираться в школу. Что это был за звук? Да неважно! Наверное, мама спустилась на кухню за стаканом воды и слишком сильно хлопнула дверцей холо… Вот, опять! Какой-то глухой. Будто тяжёлый удар!

Теперь Эме села. Выскользнула из-под одеяла, прокралась к двери, тихо приоткрыла её и прислушалась. Коридор тонул в темноте, лунный свет едва освещал ковёр, комод и картины на стенах. Снизу доносились хрипы и тяжёлое дыхание.

Босиком, в шерстяной пижаме, Эме скользнула к площадке широкой деревянной лестницы, что вела на нижний этаж виллы. Отсюда, сверху, греческие статуи в человеческий рост, стоявшие в прихожей с чёрно-белым узорчатым полом, казались почти живыми. Они попадались чуть ли не в каждом углу дома. Из-за маминой страсти к коллекционированию Эме в свои девять лет разбиралась в художественных стилях и культурных эпохах лучше, чем все её одноклассницы, вместе взятые.

И тут в конце коридора, на её этаже, открылась дверь. Из комнаты на ковёр упал мягкий лунный свет, и в дверном проёме Эме различила силуэт младшего брата. Волосы у Давида торчали взъерошенными вихрами. В одной руке он держал плюшевого мишку, другой сонно тёр глаза. Заметив сестру у лестничной площадки, он, пошатываясь, побрёл к ней. Снизу по-прежнему доносились удары и громкий стон, похожий на мамин, и Эме быстро прижала палец к губам. Давид сразу понял, тихо подкрался к ней и прильнул.

– Ты тоже слышала? – прошептал он.

– Да.

– Что там внизу?

Я не знаю – хотела она ответить, но тут что-то громко грохнуло, а следом – звон осколков, будто на пол упала одна из маминых дорогих фарфоровых ваз.

Эме вздрогнула, а Давид захныкал.

На плиточный пол прихожей из гостиной упали тени. Там внизу кто-то дерётся! С мамой!

– Идём, только тихо! – прошептала Эме. Схватила брата за руку и потянула за собой вниз. Лестница скрипела, но при таком шуме внизу этого точно никто не услышит.

На промежуточной площадке Эме ощутила прохладный сквозняк. Замерла, огляделась. Одна из штор в прихожей вздулась пузырём. На полу поблёскивали осколки. Кто-то выбил оконное стекло и пробрался в дом. Но почему не сработала сигнализация?

Отключили свет!

Сердце забилось быстрее. Эме присела на корточки, Давид скорчился рядом. Отсюда, сквозь деревянные балясины перил, можно было заглянуть в гостиную. И теперь они действительно увидели маму. С распущенными волосами, в кремовой ночной сорочке с рюшами, она боролась с человеком в маске и тёмной одежде.

Эме подавила крик. Давид вцепился в неё.

– Беги наверх, позови папу, – еле слышно выдохнула она, но Давид не двинулся с места, так и сидел, словно окаменев.

– Ну же! – шикнула Эме.

Давид поднял руку и показал в дальний угол гостиной. Там, на полу, лежала неподвижная фигура в светлом халате. Короткие седые волосы поблёскивали в лунном свете. Тут у Эме чуть было не вырвался крик. Папа! Чужак, должно быть, его оглушил. Только не умирай!

А мама тем временем отчаянно вырывалась из рук этого типа. Он схватил её, душил, приподняв так, что дёргающиеся ноги едва касались пола.

Мама!

Сердце у Эме словно остановилось. Что, если он убьёт и её? Что, если потом поднимется наверх – искать их? Именно в эту ночь они остались дома одни: у мажордома, их дворецкого и управляющего, был выходной. И вообще – что грабителю здесь нужно?

Эме заметила, что отец начал шевелиться. Совсем медленно – сначала руки, потом ноги. Папа жив! Теперь всё будет хорошо. Он бросится маме на помощь и прогонит грабителя.

– Смотри! – Давид взволнованно затыкал пальцем в сторону отца, но Эме быстро зажала ему рот ладонью.

– Тихо! – прошипела она.

Отец поднялся. Прижал руку к виску – туда, куда, видимо, ударил его грабитель. Пошатываясь, шагнул к мужчине, всё ещё державшему маму мёртвой хваткой за горло.

– Ни шагу дальше! – раздался чужой, задыхающийся голос.

Давид рванулся от перил, чтобы броситься вниз. Но пальцы Эме впились ему в руку, удержали. Он вскрикнул – и в тот же миг грянул выстрел.

Сердце Эме остановилось.

Чужак выпустил мамину шею. Она обмякла в его руках, медленно осела на колени, а потом, как мокрый мешок, рухнула ничком и осталась лежать.

Нет, нет, нет!

Перед глазами всё поплыло. Эме отпустила Давида, отпустила и перила, за которые всё это время цеплялась другой рукой. Хотела встать – но почувствовала, как что-то тёплое растекается у ног. Запахло мочой. Давид обмочился. Широко раскрыв глаза и приоткрыв рот, он сидел на корточках рядом и смотрел на маму, которая просто лежала и больше не двигалась.

Когда Эме наконец сумела вдохнуть и зрение прояснилось, она не смогла отвести взгляд от грабителя. Он и отец стояли друг против друга молча. Никто не шевелился.

Сейчас этот человек убьёт моего папу – кричал голос у неё внутри. Она была совершенно беспомощна.

Пока не поняла, что во всей этой картине что-то не так.

– Папа? – пробормотала она.

Оружие держал в руке не грабитель, а её отец.

Это он застрелил маму.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 01

Париж. Пятнадцать лет спустя. Понедельник, 14 сентября

В самом сердце Парижа стояла Опера Гарнье – Парижская опера, – которая, несмотря на скромный клочок земли, что выделили ей среди тесных каменных ущелий, царственно возвышалась над городом.

Несколько лет назад здесь с размахом отпраздновали стопятидесятилетие. Насколько было известно Петеру Хогарту, за несколько лет до открытия здания в прежней опере прогремел взрыв, обративший часть постройки в руины. Стало быть, и тогда уже такое случалось. Понадобился новый оперный театр – с более высокими требованиями к безопасности. Чертовски знакомо звучит. Потому-то и объявили анонимный конкурс, который в итоге выиграл молодой архитектор Гарнье.

Всё, чем и сегодня можно полюбоваться в опере, – пышные лестницы, балконы, колонные залы, арки, люстры, потолочные фрески – родилось из визионерских замыслов Гарнье. Но при всей этой роскоши с точки зрения нынешнего дня меры безопасности были, мягко говоря, не на высоте. Факт, бросившийся Хогарту в глаза, едва он переступил порог оперы. Подсказывал ему это не только опыт страхового детектива, благодаря которому он раскрутил не одно якобы безнадёжное дело, но и обычный здравый смысл. Впрочем, он держал язык за зубами – в этот раз он приехал в Париж с частным визитом.

Последняя на сегодня экскурсия на немецком уже подходила к концу. Больше всего Хогарта поразила огромная сцена, уходившая в глубь здания и на пять этажей вниз. Сейчас, в летнее затишье, рабочие готовили новые декорации к открытию сезона. А ещё во время экскурсии Хогарту довелось послушать, как актёры репетируют «Отверженных». Мюзикл! Обычно тут шли Моцарт или Верди, но это явно затевалось как особое событие к открытию сезона. Учитывая, что премьера была назначена уже на ближайшую субботу, всё выглядело пока ещё на редкость сумбурно.

Когда осмотрели и боковые павильоны, и вестибюль, и фойе для антрактов, настала очередь обещанной кульминации.

– Вон там! – взволнованно прошептала Татьяна.

– Это же чистой воды выдумка, – осадил Хогарт восторг племянницы. – Никакого Призрака никогда не было, его сочинил писатель.

– А с чего ты так уверен? – Она шла следом за молодым человеком, что вёл маленькую группу туристов к тёмно-коричневой двери, обшитой деревянными панелями. Там гид развёл руки в стороны.

– А вот в этой ложе сидел знаменитый Призрак Оперы и смотрел представления.

Под обозначением 6 Places 5 Louée висела табличка.

«Loge du Fantôme de l’Opéra»

Ниже располагался круглый глазок, сквозь который можно было мельком заглянуть в ложу.

Татьяна прижалась лицом к стеклу.

– Вот видишь, – прошептала она.

Хогарт закатил глаза.

– И подземное озеро тоже существует, – не унималась она.

– Такая же легенда, – шепнул Хогарт. – При строительстве наткнулись на грунтовые воды и ради устойчивости и выравнивания давления вмонтировали большую железную ёмкость, которая заодно служила резервуаром для пожарных…

– Спасибо, я начиталась об этом книжек, да и фильм видела, – перебила она.

– Тот, что от Уолта Диснея? – сухо спросил он.

– Нет, классику двадцать пятого года.

Хотя Татьяне уже стукнуло девятнадцать, в порыве восторга она порой вела себя как ребёнок. И эта девица, как и он, собиралась стать детективом!

– Благодаря мюзиклу «Призрак Оперы» этот театр в конце концов и сам превратился в декорацию для спектакля, – сказал гид. – На этом наша экскурсия завершается.

Хогарт взглянул на часы. Половина пятого, аукцион вот-вот начнётся.

После дружных аплодисментов и нескольких евро чаевых группа разошлась. Татьяна ещё успела сфотографировать на телефон ложу Призрака, заодно щёлкнула в профиль и молодого гида, и в следующий миг Хогарт остался с ней наедине.

– Поищем Элизабет? – предложил он.

Татьяна кивнула. Они вернулись в вестибюль и двинулись дальше, в заднюю часть здания, где располагались технические и административные службы.

– Какая роскошь, – изумилась Татьяна.

Да, это пугало. От множества люстр и фонарей золотом отливал не только мрамор, но и всё убранство оперного театра. Создавалось впечатление, будто стоишь в гигантской шкатулке для драгоценностей. И, несмотря на сотни посетителей, что сновали повсюду с фотоаппаратами, простора всё равно хватало. Открытая планировка вбирала в себя и широкие лестничные марши, и балюстрады наверху, откуда открывался вид на фойе. Как там однажды метко выразился Гарнье? Опера построена, чтобы смотреть на других и показывать себя.

– А что будем делать потом, когда Элизабет закончит с аукционом? – спросила Татьяна.

– Для начала смыться из оперы, пока нас не выставили вместе с остальными. В шесть тут всё закрывается. Можно подняться на Эйфелеву башню.

– А завтра?

– Сходить на могилу Джима Моррисона на Пер-Лашез, осмотреть Сакре-Кёр, прокатиться на кораблике по Сене или съездить в Версаль.

– Или, если будет дождь, отправиться на вампирско-призрачную экскурсию по парижским катакомбам и поглазеть на оссуарий, – предложила она.

Хогарт скривился. После этой экскурсии с него, по правде говоря, было довольно натужно обставленной мистики.

– Или в букинистическую лавку, на блошиный рынок или на сеанс старого кино, – предложил он. Ещё мальчишкой он вечно прогуливал школьные вылазки и торчал вместо них на утренних сеансах в кинотеатре.

– Как увлекательно! – Татьяна подняла телефон повыше, но тут же закатила глаза. – Связь тут – хуже некуда.

Хогарт поднял взгляд к потолку.

– Каменное здание.

– И как мне, скажи на милость, выйти в Сеть в этой глухомани?

– Никак! Чтобы телефоны не мешали представлениям.

– И это они знали уже тогда, когда строили оперу?

Хогарт лишь покачал головой. Иные вещи только задним числом оказываются на удивление к месту.

– О, заработало, – воскликнула она. – Вот повезло, с завтрашнего дня распогодится.

– Это кто говорит? Твоё распрекрасное приложение с погодой, которое и вчера-то промахнулось?

– Приложения – инструмент современного детектива, – растолковала она ему. – Тебе тоже пора бы перейти на компьютерную систему.

– У меня есть такая, что не виснет и вирусов не боится.

Она вопросительно посмотрела на него.

Он лишь пошевелил пальцами.

– Бумага и карандаш.

– Какой прогресс.

– И ещё я работаю вот этим, – он постучал себя по лбу, – как детективы в добрые старые времена.

– Хоть ты и не желаешь это признавать, но добрые старые времена – это как раз сейчас, и через двадцать лет ты будешь по ним тосковать.

Ну-ну, говори дальше!

В Париже они были до вечера пятницы, с завтрашнего дня – все трое уже исключительно частным образом.

Только сегодня Элизабет предстояло уладить кое-что по работе: этим вечером в Опере Гарнье, без публики и без прессы, проходил аукцион. Местечко для такого мероприятия, на его взгляд, было довольно странное, но за свою жизнь он повидал немало странностей, да и вообще его это не касалось.

Так или иначе, опера поручила финансовую сторону дела страховому гиганту «Medeen & Lloyd». А поскольку Элизабет работала там оценщицей предметов искусства и вдобавок была дипломированным аукционистом, вести торги выпало ей. С французскими корнями по линии покойной бабушки и блестящими познаниями во французском антиквариате она была будто создана для этой работы.

Хогарт поехал с ней и в приступе дядюшкиного великодушия прихватил Татьяну. Как-никак летом племяннице исполнилось девятнадцать, она давно мечтала повидать Париж, вдобавок к учёбе в полицейской школе посещала вечерние курсы французского при народном университете, а на этой неделе у неё были каникулы. Но решающим для Хогарта стало другое: на сей раз они ехали в чисто отпускную поездку, и у его маленькой сыщицы-любительницы не будет случая снова осчастливить его своими криминалистическими «познаниями».

– А что, собственно, выставляют на торги? – спросила Татьяна.

– Понятия не имею, я тут в отпуске.

Что было наглой ложью, ведь он прекрасно знал, что́ сегодня пойдёт с молотка: вырезанный из слоновой кости экспонат сантиметров восемнадцати в высоту работы французского мастера Биро, XII век, носивший очаровательное имя «Костяная игла» и до крайности уродливый. Стартовая цена – 950 000 евро, и до вчерашнего дня «Костяную иглу» целый месяц выставляли в Лувре, чтобы заинтересованные покупатели могли с ней ознакомиться. Но пусть Татьяна выясняет это без него. Она же у нас супер-детектив. К тому же он был рад, что хоть раз не придётся ломать голову над всякой художественной ерундой.

Они прошли длинным коридором и оказались возле небольшого аукционного зала, вход в который преграждал шнур, натянутый между двумя позолоченными стойками.

Рослый мужчина в чёрной униформе, с рыжим ёжиком и выступающим подбородком, сдержанным жестом остановил Хогарта и Татьяну. Рядом стояла такая же высокая дама в той же форме и оглядывала его.

– L’Auction, – коротко произнёс Хогарт, хотя и понимал, что прозвучало это не слишком-то по-французски. Поэтому кивнул в сторону зала и помахал листовкой, на которой была изображена «Костяная игла».

– Так ты всё-таки знал! – прошептала Татьяна.

– Само собой.

Листовки хватило, чтобы здоровяк снял шнур и пропустил их.

950 000 евро – а меры безопасности просто курам на смех!

Кто хотел войти – тот и входил.

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Опера Гарнье – здание Парижской оперы, построенное по проекту архитектора Шарля Гарнье и открытое в 1875 г.; образец стиля боз-ар.

6 Places 5 Louée (фр.) – старая надпись о статусе ложи: «6 мест, 5 сдано».

Loge du Fantôme de l’Opéra (фр.) – «Ложа Призрака Оперы».

L’Auction – фраза героя на ломаном французском (правильно: la vente aux enchères – «торги, аукцион»).

Призрак Оперы – персонаж романа Гастона Леру (1910), многократно экранизированного; классический фильм 1925 г. с Лоном Чейни. Мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера (1986) сделал само здание оперы узнаваемой «декорацией».

«Отверженные» – мюзикл по роману Виктора Гюго.

Пер-Лашез – крупнейшее парижское кладбище; среди похороненных – рок-музыкант Джим Моррисон (The Doors).

Сакре-Кёр – базилика Святого Сердца на холме Монмартр.

Катакомбы, оссуарий – подземные галереи Парижа, куда в XVIII в. перенесли останки с городских кладбищ; костехранилище открыто для посещения.

Народный университет (нем. Volkshochschule) – учреждение дополнительного образования для взрослых, аналог вечерних курсов.

ГЛАВА 02

У самого входа в зал они столкнулись с Элизабет – та была поглощена разговором с пожилой дамой. Тёмно-синий брючный костюм, красный шарф, красные туфли на шпильке, на лацкане жакета – табличка: Элизабет Доменик – commissaire-priseur. Выглядела она совсем молодо, но при этом невероятно компетентно и обворожительно. Да она и в мешке из-под картошки была бы загляденьем – с этими светлыми волнистыми волосами и сногсшибательной улыбкой.

– А, привет… – Она заметила Хогарта и поцеловала его. – …мой седой волк, – шепнула она. Лёгкий намёк на возраст. Потом повернулась к собеседнице: – Мой спутник жизни, Петер Хогарт, и его племянница Татьяна.

Знакомы Хогарт и Элизабет были уже два с половиной года, а парой стали лишь три месяца назад. И, хотя это казалось чуточку преждевременным, они условились представлять друг друга посторонним как «спутник жизни» – потому что «мой парень» и «моя девушка» звучало по-дурацки: ей за тридцать, ему без малого сорок пять, оба давно вышли из соответствующего возраста.

Хогарт всякий раз посмеивался про себя, вспоминая их первый романтический вечер в любимом стейк-хаусе, когда она огорошила его розой и словами, что сам он на это всё равно вовек не сподобится.

– Не улыбайся так глупо, – шикнула на него Элизабет и представила собеседницу: – Доктор Майер-Лански.

– Очень приятно. – Пожилая дама, ростом точь-в-точь с Элизабет, седая, волосы до плеч, чёрный костюм. Говорила она на почти безупречном литературном немецком с лёгким берлинским выговором. Вдобавок крепкое рукопожатие и сверкающие ледяные голубые глаза, взглядом которых она теперь буквально препарировала Хогарта.

– Заведующая культурной частью оперы, – пояснила Элизабет.

Так я и думал, что это не простая посетительница. – Очень рад. – Хогарт улыбнулся. У этого дракона персонал наверняка ходит по струнке, без всяких фокусов.

От Хогарта не укрылось, что Татьяну она разглядывала чуть дольше, чем требовалось, – в особенности буйную гриву чёрных дредов, ботинки Doc Martens и старую кожаную куртку, в которой словно ещё дед Хогарта гонял на мотоцикле в пятидесятые. Со своими дредами Татьяна, похоже, и не только в полицейской школе была зрелищем диковинным.

У нас тут что, зоопарк? – словно бы говорил теперь её недоумённый взгляд. К счастью, паучья татуировка на плече от Майер-Лански укрылась.

– Не хотели мешать, просто зашли поздороваться. – Хогарт уже собрался отойти.

– Никаких проблем, мы уже всё обсудили. – Элизабет закрыла красную папку и пристегнула к обложке ручку с логотипом «Medeen & Lloyd». – Ну, как экскурсия?

– Грандиозно! – Татьяна сияла. – Сцена – просто отпад!

– А подземное озеро видели? – спросила Элизабет.

– Резервуар, – поправил Хогарт.

– Увы, только через решётку.

– А ложу Призрака? – допытывалась Элизабет.

– Ту, что с табличкой? Да, и её видели, – буркнул Хогарт.

Татьяна резко двинула его локтем в бок.

– Да, и она тоже классная!

Доктор Майер-Лански сдвинула очки на кончик носа и взглянула поверх оправы.

– А ведь, возможно, Призрак и впрямь существовал…

Ну вот, опять началось!

– Вот видишь! – воскликнула Татьяна.

– Да ради бога, – сдался Хогарт. Тратить на эту тему больше сил, чем нужно, ему не хотелось.

– Вы в это не верите? – с вызовом спросила Майер-Лански.

– Я верю в безупречно отлаженную рекламную кампанию для туристов. – Он вспомнил бесчисленные маски, плакаты и флажки с Призраком в сувенирной лавке.

– А может статься, роман Гастона Леру основан на реальных событиях, – заметила она, лукаво подмигнув.

Надо же, а она ещё и кокетничать умеет.

– В том же смысле, что «Дракула», «Франкенштейн» и «Джекил и Хайд»? – парировал он.

Она вздохнула.

– Не будь вы спутником жизни Элизабет Доменик, я бы и минуты не потратила на ваше культурное просвещение, но ради такого случая охотно сделаю исключение. К сожалению, первый подземный этаж скоро закрывается, но если завтра вы посетите специальную выставку оперы, то найдёте там переписку между Гастоном Леру и Лоном Чейни.

Хогарт навострил уши.

– Тем самым Лоном Чейни? – вырвалось у него. – Который в немом фильме двадцать пятого года играл Призрака?

Тут Майер-Лански удивлённо приподняла брови.

– А вы, оказывается, вовсе не такой невежда, каким прикидываетесь.

– Внешность обманчива. Мой дядя просто обожает старые чёрно-белые фильмы и собирает автографы и киноафиши, – пояснила Татьяна.

Хогарт пропустил шпильку мимо ушей. Лон Чейни! Вот это и вправду заманчиво.

– И как же к вам попали эти письма? – скептически спросил он.

– Помилуйте! Уж кому об этом и знать, как не мне, – слегка вспыхнула она. – А как у заведующей культурной частью оперы, у меня свои методы.

– И что же пишет Леру? Что видел Призрака собственными глазами?

Майер-Лански прищурилась, словно почуяв лёгкую издёвку.

– Прочтите завтра письма сами.

– Непременно! – Глаза Татьяны загорелись.

И на сей раз он мог только от души с ней согласиться. Один уже автограф Лона Чейни стоил того, чтобы наведаться в оперу снова.

Тут мимо прошли несколько подчёркнуто хорошо одетых дам и господ и протянули служащему карточку. Тот отворил дверь в аукционный зал, и Хогарт успел заглянуть внутрь. Помещение было рассчитано человек на семьдесят, но заполнено лишь на две трети. Сбоку висел небольшой видеоэкран. На мониторе Хогарт различил силуэт мужчины. Похоже, к торгам по видеосвязи подключили даже какого-то участника, который желал остаться для прочих анонимным.

– Через пару минут начнём, – сказала Элизабет. – Почти все уже на местах.

Почти все?

Хогарт ещё раз окинул взглядом зал.

– Целый месяц выставлялась в Лувре – и так мало желающих на торгах? – прошептал он.

Элизабет хотела ответить, но её опередила Майер-Лански.

– Когда полгода назад «Костяная игла» неожиданно всплыла, это, разумеется, наделало шуму. И всё же это закрытые торги, без доступа для публики, лишь по предварительной записи, а при такой стартовой цене экспонатом интересуются только именитые антиквары. Качество вместо количества. Прошу меня извинить. А, месье Бонне… – Она отошла в сторону и поприветствовала пожилого невысокого мужчину с симпатичным взглядом, который, заметно прихрамывая, как раз собирался войти в зал.

– Мог бы и поприветливее с ней быть! – упрекнула Хогарта Элизабет.

Ну конечно, я же мать Тереза. – Ты с ней раньше часто имела дело?

– Да, а что? – спросила Элизабет. – Она ведь милая, разве нет?

Хогарт скривился.

– Надеюсь, у неё всё под контролем.

Элизабет сдвинула брови.

– Это ты к чему?

– Да так, ни к чему.

– Как это – ни к чему? Этот твой взгляд мне слишком хорошо знаком. Ну же, выкладывай!

– Почему аукцион непременно должен проходить в опере? – выдавил он наконец. – Почему не в музее или аукционном доме?

Она пожала плечами.

– У Майер-Лански есть опыт в таких делах, да и опера проводит подобные мероприятия не впервые. Тут уже не раз шли с молотка весьма значительные предметы искусства.

– И такие же ценные? – спросил он.

Она нахмурилась.

– Ты о чём?

Хогарт прикусил губу.

– Меры безопасности что-то не очень напоминают Форт-Нокс, – ответила за него Татьяна.

Ну вот, даже этой пигалице бросилось в глаза.

– Ах вот как? – Элизабет прижала папку к груди и скрестила руки. – Неужто детектив Огюст Дюпен и его помощница забеспокоились? – спросила она колко, но всё ещё с насмешкой.

– А мне не до смеха, – серьёзно отозвался Хогарт. – Сюда любой может запросто войти! – Он кивнул в сторону парня с рыжим ёжиком в коридоре. – И этот горный тролль со своей напарницей даже не проверяют удостоверения личности и не проводят досмотра.

– Досмотр был, когда ты входил в оперу.

– Верно, но два входа у боковых павильонов никто не охраняет. – Он указал на потолок. – Камер наблюдения тут нет, проход к туалетам не перекрыт, как и лестница на следующий этаж, к балконам и сбоку к ложам. А оценочная стоимость экспоната как минимум вдвое выше стартовой цены. Если кто и решит его украсть, то сегодня и здесь!

Элизабет склонилась к нему и понизила голос.

– Мы продадим его даже больше чем за три миллиона евро.

Татьяна вытаращила глаза.

– Им интересуются не только галеристы и частные коллекционеры, – пояснила Элизабет, – но и музеи со всего мира.

– Три миллиона! И тебя это не тревожит? – прошипел Хогарт. – В голове не укладывается. Ты же сама постоянно имеешь дело со страховым мошенничеством. Обычно ты куда…

Элизабет усмехнулась.

– У меня всё под контролем.

– Я тут что, единственный, кто беспокоится? – Хогарт невольно повысил голос, так что даже доктор Майер-Лански и месье Бонне обернулись в их сторону.

– Идёмте, кое-что вам покажу. – Элизабет схватила его за руку и увлекла в укромную нишу. Татьяна с любопытством двинулась следом.

Оглядевшись, не наблюдает ли кто, Элизабет достала из внутреннего кармана жакета чёрный футляр сантиметров двадцати в длину и раскрыла его. На тёмно-красном бархате покоилась вырезанная из чистой слоновой кости игла – восемнадцать сантиметров, вся в пустотах, круглых углублениях и тончайших узорах. Хогарт коснулся её. Чем-то она походила на миниатюрный меч; во всяком случае, у лезвия была острая, как у ножа, кромка.

– Эта уродина стоит три миллиона? – сдавленно вырвалось у Татьяны, и она тут же зажала рот ладонью. – А чьё это? – прошептала она. – Лувра?

– Нет, там игла была только выставлена. Она принадлежит частной коллекционерке, которая теперь с ней расстаётся. – Элизабет водрузила на нос очки для чтения, которые до того держала в волосах. – Вот, под этим выступом видишь крошечную гравировку.

– Made in Taiwan? – пошутил Хогарт, но в следующий миг у него отнялся язык. Там и впрямь стояла производственная маркировка, такая мелкая, что едва различишь. Рядом со словом «Дубликат» значился идентификационный номер какой-то фирмы.

– Что за чёрт? Это никак не из двенадцатого века.

– Верно, это керамический дубликат под старину, изготовленный по моей рекомендации специально для аукциона – точная копия до мельчайших деталей. Из соображений безопасности, – прошептала Элизабет.

– А в Лувре? – шепнула Татьяна.

– Стоял оригинал. А вот эта копия отправится теперь на стол под стеклянным колпаком.

Хогарт слегка расслабился.

– Кто об этом знает?

– Только доктор Майер-Лански, Хельмут Раст, я… и теперь вы.

«Medeen & Lloyd» была не из тех заурядных страховых компаний, где оформляют обычные полисы для дома. Напротив, здесь страховали ценности на миллионы: скаковых лошадей, бриллианты, ретроавтомобили, барочную живопись, товарные составы, авиалинии и целые флотилии нефтяных танкеров. Список дополнительных услуг был длиннее парижского телефонного справочника. С более чем двумястами пятьюдесятью офисами по всему миру и тремя миллиардами евро годового оборота компания входила в число гигантов отрасли. Теперь Хогарту стало ясно, почему Хельмут Раст, член правления и директор венского филиала, отправил в Париж именно Элизабет. Она продумала всё.

– А настоящая «Костяная игла»?

Глаза Элизабет вспыхнули неподдельным восхищением.

– Во время аукциона надёжно заперта в сейфе оперы, в комнате за залом. Мне её передадут лишь после торгов – в переносном сейфе.

Хогарт взглянул на неё скептически.

– Знаю, о чём ты сейчас думаешь. – Огонёк в её глазах погас. Она защёлкнула узкий футляр, и тот исчез в жакете. – Но для перевозки в моём распоряжении двое из службы безопасности оперы. Доволен?

– И кто же они?

– Ты успокоишься, только когда будешь знать всё до последнего, верно?

– Я постоянно имею дело с убийцами, ворами и страховыми аферистами, – оправдался он и тут же сам заметил, что не способен отключиться от работы даже в отпуске.

– Охранника зовут Жирар, его напарницу – Изабель. Они специализируются на безопасных перевозках, оба вооружены. У него вдобавок несколько медалей по семиборью, и он знает двенадцать способов убить человека голыми руками за три секунды.

– Ты шутишь?

– Думаешь, я стала бы выдумывать такую дешёвую остроту? – Она вытащила из сумочки карточку и протянула ему. – А если всё равно будешь волноваться – вот тебе все парижские номера экстренных служб.

Хогарт пробежал глазами телефоны полиции, пожарных, скорой, такси, больниц, австрийского посольства и прочих полезных контактов. Сунул карточку в карман и глубоко вздохнул.

– И где же сейчас эти супергерои? В туалете, плащи надевают?

Элизабет кивком указала в глубь коридора, где стоял верзила с рыжим ёжиком.

– Это тот самый горный тролль, как ты его давеча обозвал, и его напарница. Если объявятся воры, он их прикончит.

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

commissaire-priseur (фр.) – комиссар-оценщик; во Франции – официально аккредитованный распорядитель публичных торгов и оценщик предметов искусства.

Гастон Леру (1868–1927) – французский писатель, автор романа «Призрак Оперы» (1910), действие которого разворачивается в парижской Опере Гарнье.

Лон Чейни (1883–1930) – американский актёр немого кино, прозванный «Человеком с тысячью лиц»; сыграл Призрака в фильме «Призрак Оперы» (1925), сам создавая грим своих персонажей.

Огюст Дюпен – сыщик-любитель из рассказов Эдгара По, прообраз классического литературного детектива.

Doc Martens – британская марка обуви с узнаваемыми тяжёлыми ботинками, атрибут молодёжных субкультур.