Текст книги "Мечтатель"

Автор книги: Анатолий Нейтак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Я поправил себе зрение. Я улучшил себе память и развил внимательность. Я не то, что сдвинутые листочки и примятые травинки видел – я у копошащегося в двадцати шагах мелкого чёрного муравья мог лапки сосчитать, хотя за такое усиление восприятия потом и приходил счёт в виде головной боли. Но при всём при этом мне никак не удавалось отличить след, оставленный зайцем от следа, оставленного, скажем, вздумавшей пробежаться по земле белкой. А позже, когда беличье от заячьего худо-бедно отличать начал – не мог сказать, где беличий, а где куний, и нередко путался в определении того, справа налево пробежала мелкая тварюшка или наоборот. Хотя своим магическим восприятием мог нащупать крота, роющего себе нору на глубине двух человеческих ростов, и пересчитать по головам всех птиц в радиусе ста шагов.

По части чтения следов я был объективно худшим. Причём не мог исправить это, как ни старался. О, прогресс имелся – но такой медленный… как, мать его похолодание, ледник какой. Йени Финр читал следы лучше! Приёмные дети, выросшие в городе, читали следы лучше! А уж отдыхающие Охотники, что вели у нас этот кошками драный «спецкурс»… на их фоне я вообще каким-то дауном себя чувствовал.

От отчаяния я даже попытался воспользоваться копипастой. Ведь чтение следов – навык? Да, навык. Значит, вполне подлежит копированию… угум. Подлежит. Щас! Видимо, этот навык лежал слишком далеко от областей абстрактного и слишком близко к области конкретного, но мне пришлось обломаться. Я получил кучу неактуальной уже информации о том, какие, когда и где мой донор видел следы, но о том, КАК он их видел – почти ничего. Только и в плюс, что следы зайца перестал путать со следами белки.

Тоже прогресс, конечно. Ага-ага. Но как-то не утешает.

Вот тебе и «приспособление к большим объёмам информации». Вот тебе и «большее развитие сознания у современного человека». Эх…

И со стрельбой у меня не заладилось, хотя всё же не столь катастрофически. С арбалетом в руках я ещё мог дышать в спины середнячкам, но вот лук воистину стал моим наказанием. И не в том дело, что после стрельбища плечевой пояс нещадно ныл от непривычных усилий, а сорванную кожу на пальцах приходилось исцелять прямо по ходу дела. Это как раз пустяки. Штука в том, что лук ничем не напоминал фабричного изготовления блочный – это была корявенькая поделка для обучения новичков, не особо качественно сработанная и заэксплуатированная до полусмерти. И стрелы, нам выдаваемые для стрельб, тоже не с конвейера сошли. Прямыми они являлись ровно настолько, насколько прямы были руки, изготавливавшие их, и не нашлось бы в колчанах двух совершенно одинаковых стрел с одинаковой аэродинамикой. Хорошо ещё, что у меня хватило ума не хаять качество снарядов прилюдно; нарваться на отповедь по такому случаю ещё туда-сюда, а вот если бы пришлось стрелять тем, что сам сделал… боюсь, мои очумелые ручки опустили бы планку качества стрел ещё ниже.

Но это так, жалобы не по делу. Ведь другие ученики пользовались примерно такими же старыми луками и в точности теми же кустарными стрелами. И ветер специально для них тише не дул, и солнце в глаза светило точно так же, и прочие условия у меня и у них были теми же, один в один. Различалась только меткость – причём не в мою пользу.

Я старательно выполнял все указания наставников по стрельбе. Копировал стойки, ухватки, темп дыхания и момент его задержки, – всё до точки, что только мог скопировать. Но результаты от этого обезьянничанья улучшались слишком медленно. И копипаста, увы, в случае со стрельбой тоже ни фига не помогла. Точнее, помогла не больше, чем в случае с чтением следов. Я даже знал, в чём тут засада – в том самом «девизе», озвученном мной и молчаливо признанным за формулу, управляющую моей жизнью. Да: я правильно стоял, правильно дышал, правильно оттягивал тетиву и правильно отпускал её. Но перенимая внешнее, я никак не мог подобраться к сути. На стрельбище я не был, а именно что казался. И, похоже, приблизиться к сути стрельбы из лука так, как приблизились к ней сделавшие сотню тысяч выстрелов и более, я бы смог не раньше, чем сам выпущу по мишеням хотя бы десяток тысяч стрел.

Наверно, это и есть ограничение для применения копипасты. Не хочу хвастаться, но родной язык я знал на отлично, да и вообще не имел проблем с абстрактным мышлением. Словарный запас Шекспира составлял двадцать тысяч слов; мой словарь обширнее в разы. И это опять же не хвастовство, а простая констатация факта. Кроме прочего, русский язык грамматически сложнее английского, и это тоже факт. Когда приходится изучать не просто слово, но слово в тех формах, которые оно может принимать, да ещё учитывая, что в русском тоже полно исключений из правил – это дополнительно не слабо нагружает ум, попутно его развивая.

Собственно, я к тому, что варрэйский и прочие местные языки по сложности до русского не дотягивали и близко. Некоторые проблемы доставила мне только развесистая система склонений, но если брать один лишь тезаурус, то варрэйский на фоне родного мог бы показаться оленёнком подле матёрого лося. При языковой копипасте я лепил меньшее к большему – отчего заговорил на изученном сравнительно легко, быстро и чисто. Но когда я пытался применить копипасту к навыкам, для меня ранее вполне чуждым, всё выходило ровно наоборот.

И диво ли, что, образно выражаясь, к чахлой корневой системе комнатного растения никак не хотела приживляться разлапистая трёхсотлетняя ель?

Но мелкие неудачи – это мелкие неудачи и не более. Всё-таки моя основная специализация никак не связана с ремеслом следопыта или лучника. Если я захочу поохотиться, то использую для поиска дичи магорадар; если захочу поразить мишень на большом расстоянии – использую один из боевых форстрюков. Совсем другое дело, если окажется, что копипаста не поможет мне с заимствованием магических умений… вот это стало бы поистине неприятной новостью.

Хотя – новостью ли? Ещё только выдумав и применив её на потерявшем сознание Анире, я засомневался, что копипаста способна качественно скопировать магические умения. Чуть позже, пытаясь повторить Взор Толмача, я столкнулся с невозможностью сознательного повторения более-менее сложных заклятий без проникновения в их суть.

А вот теперь, во время спецкурса по магии, я с ужасом заподозрил, что с иными сторонами магического искусства сама возможность «проникнуть в суть» для меня окажется, как минимум, сильно затруднена. Очень сильно.

И хорошо бы, если бы она вообще оставалась, такая возможность…

– Говорят, тебе подчиняется огонь, – сказал Лараг Кремень.

С виду он вовсе не походил на мага. В том смысле, что балахонистых роб и «монашеских ряс», как воцерковленные маги, не носил. Сейчас, например, он оделся просто и практично: кожаные сандалии на шнуровке, широкие штаны, свободная шёлковая рубаха, стянутая шнурами в талии, горле, а также у запястий и локтей. У пояса висели парные широкие ножи-мечехваты, смахивающие на однорогие саи: короткие тяжёлые ножи с односторонней заточкой, у которых с не заточенной стороны из рукоятей «росли» стальные усы длиной в две трети основного лезвия. В том, что Лараг очень даже неплохо владеет своими мечехватами, я успел убедиться: мы только-только ушли с песков, то бишь площадок для отработки приёмов ближнего боя.

А ещё Кремень – полноправный Охотник с правом на одиночные миссии – считался одним из лучших учеников Керма Пекло. Глаза он имел голубые, черты лица гармонично-мужественные, светлые волосы заплетал в короткую косу; а если ещё учесть поджарую, но мощную фигуру, то ничего странного, что девицы и женщины различных возрастов падали к его ногам штабелями. А он, не будь дурак, вовсю этим пользовался.

– Ещё говорят, что пришедшие вместе с тобой посвящённые маги зовут тебя мастером.

– Это они… преувеличивают.

– А что насчёт огня?

– Тут всё точно.

– Ну, тогда зажги что-нибудь. А я посмотрю.

Ещё когда я отвечал, Кремень начал… ну, наверно всё-таки лучиться силой, как бы по-дурацки это ни звучало. А ещё огненный сигль на его теле выбросил языки энергии, охватившие всю ауру мага каким-то свечением.

Наверно, так он готовился «смотреть». А ещё, пожалуй, контролировать меня.

– Вот, пожалуйста, – сказал я, вызвав над отставленной в сторону и развёрнутой вверх левой ладонью язык огня в локоть высотой. Ну, вообще-то просто повысил в избранной области температуру и добавил соответствующего рыжеватого свечения.

Лараг натуральным образом прибалдел.

– И долго ты можешь держать… – быстрая тень какого-то чувства в глазах, – вот это?

– Сколько угодно.

– Угум. А уплотнить?

– В смысле, сделать жарче?

– Да.

Вместо ответа я где-то за секунду раскалил область над ладонью где-то до двух тысяч градусов. Или, может, больше. Свечение я сделал бело-голубым.

Ладонь, кстати, начало ощутимо припекать.

– А ещё?

Чуть приподняв область накаливания, я сконцентрировался и дал жару. Мне уже и самому стало интересно, насколько я смогу поднять температуру.

Трюк с дополнительным свечением не понадобился. Раскаляемый воздух начал светиться сам – режущим глаз белым светом. Мне пришлось на ходу добавлять к форсфайру оболочку двойного форсгрипа: внутреннюю – чтобы воздух не покинул припекаемую область, внешнюю – чтобы холодный воздух снаружи не попал внутрь и ничего не остудил. Кстати, руку я опустил и прикрылся от этого шабаша отражающей тепловое излучение плёнкой магозеркала.

Предосторожность не лишняя, потому что в плену двойной оболочки равномерно светилась уже самая настоящая плазма. Яркость её свечения, правда, больше не росла, потому что мне просто не хватало концентрации на форсгрип, способный удерживать высокоскоростные частицы сильно ионизированного газа. Так что этот газ становился всё горячее и разрежённее, но не ярче.

Остро пахло жаром и озоном.

– Хватит, – выдавил Кремень. Обернувшись к нему, я обнаружил на лице мага гремучую смесь недоверия, ужаса и отвращения.

Стоп. Отвращения?!

– Я начинаю понимать учителя, – по-прежнему сдавленно сообщил Лараг, пока я отменял свои трюки – по очереди, чтобы чего не вышло. – Не знаю, что ты за маг и кто научил тебя… вот тому. Но владеешь ты не огнём.

– А чем тогда?

– Не знаю. И знать не хочу!

Переварив иррациональную обиду, я почти спокойно заметил:

– Мне казалось, что желание знать определяет суть мага в ещё большей степени, чем желание менять мир своей силой.

В меня впился немигающий взгляд сузившихся голубых глаз.

– Я не очень хороший светловерец, – сообщил Кремень тихо. – Наверно, даже плохой. Но я чту Высочайшего и Пресветлого и порой жертвую Его храмам. Так вот. Сейчас я видел, как один из храмов провалился в преисподнюю – с шумом и треском весьма сильным. Это я образно.

– Но что я делал не так? Пока ты прибегаешь к поэтическим образам, я ни архидемона не пойму! Можно конкретнее?

– Конкретнее… гхм. Да уж…

Вздох.

– Скажи, Ложка: что такое огонь? Что отличает его от иных стихий?

– Огонь – это цепная реакция… взаимодействие горючего вещества и окислителя… того вещества, соединение с которым при некоторых условиях позволяет горючему гореть. В воздухе в роли окислителя выступает кислород, но горение возможно не только в нём…

– Довольно! – по мере моих объяснений Лараг кривился всё сильнее. – Что тогда, по-твоему, магический огонь?

– В книгах есть куча дурацких и противоречивых определений, но я не хочу ссылаться на них. Потому что когда я призываю огонь, то просто повышаю температуру, и всё.

Кремень зажмурился, как от головной боли.

– Огонь призывает, – пробормотал он. – О Высочайший, терпения ниспошли мне!

– Да что не так-то?

– Всё! – рявкнул он, открывая глаза и снова вперяя в меня свой взгляд. – Ты похож на блядского некроманта, поднявшего труп невесты и дивящегося, почему жених отшатывается от пустоглазой дохлой оболочки! Температура, взаимодействие веществ… тьфу!

– Если ты хочешь, чтобы «некромант» и дальше путал подъём трупа с воскрешением, то ругайся дальше. Если ты этого НЕ хочешь – объясни, что не так, чёрта тебе в зад!

Лараг длинно выдохнул и словно заледенел. Поднял правую руку – и над ней заплясали быстрый танец рыжие, местами синеватые язычки…

Стоп. Они танцевали не над рукой, а НА руке. Прямо на ладони!

А Кремень уже взялся горящей рукой за рукоять мечехвата, выдёргивая его из ножен. На лезвии заплясало колдовское пламя, ставшее ярче, светлее и злее. Маг припал на колено и провёл горящей сталью по земле. Чахловатые стебли полигонной травы задымились, пережжённые в один миг, а на земле осталась багрово светящаяся оплавленная полоса.

Ещё мгновение, и он встал, а затем бросил в мою сторону мечехват. Я поймал.

– Потрогай лезвие, – велел он. Я повиновался – и без особого удивления обнаружил, что оно едва тёплое. В отличие от полосы сплавившейся земли. – Понял?

– Кажется, да.

– И что же ты понял?

– Призываешь огонь ты. А я – повышаю температуру.

Лараг фыркнул.

– Неужели сообразил? Те самые «дурацкие и противоречивые определения», на которые ты не бросил второго взгляда, позволяют понять и сделать то, чего ты, со всей своей дурной силой, повторить не сможешь. Или сможешь, у?

– Если даже смогу, то не сразу – и не без обучения. Ну так для этого я, собственно, и пошёл в гильдию: обучиться тому, что пока не умею.

– А ты интересный парень, – короткий хмык. – Дерзкий так уж точно. Что ты там ещё умеешь, кроме как… м-м… температуру повышать?

– Да так, по мелочи… например, вот.

Когда Кремень, на которого я направил руку, воспарил вверх локтя на два, выражение лица у него стало… интересное.

– А ещё вот.

Не отпуская Кремня, я запустил над нами форслайт в осветительной версии – но яркой.

– И вот.

Там, куда я протянул вторую руку, на высоте человеческого роста вспыхнула маленькая и злая звёздочка. А из неё в землю ударили с оглушительным треском электрические разряды.

Снова запахло озоном – острее прежнего.

В обратном порядке отменив воздействия, я скромно помолчал, пока поставленный обратно на землю Лараг очухается от новых впечатлений. Надо отдать ему должное: очухался он быстро, хотя и не без облегчения души богохульством с сексуальным подтекстом.

– Прости Высочайший, – тут же повинился он и сосредоточился на мне. – Слушай. Ты откуда такой вылез, чудотворец хренов?

– Откуда вылез, там меня больше нет, – огрызнулся я. – По делу есть что сказать?

– По делу… что ты ещё умеешь?

– Ещё… ну, с магией разума более-менее знаком. Исцелять могу. С немагическими субстанциями кое-какие изменения проделываю. Могу залатать дырявые носки.

– Что?

– Неужели починка носков магией Зальнаю Дамокоменскому тоже не нравилась и попала в список запрещённых тёмных искусств?

Кремень закрыл лицо ладонями.

– Умолкни! Небом заклинаю! А то я или сожгу тебя в Белопламени, или умом тронусь.

– Ты же сам спросил, что я умею. Между прочим, затянуть дыры в ткани куда сложнее, чем призвать свет или там предметы волей передвигать. Хотя ты, наверно, скажешь, что призывать свет я не умею, а умею только повышать степень освещённости. И будешь прав. От рассуждений про «чистый» свет, «нечистый» свет и «демонический» свет меня начинает забирать тоска.

– А что, – убирая от лица ладони, – по-твоему, свет не имеет множественной природы?

– Ты действительно хочешь знать, что я думаю по этому поводу?

– Не хочу, – признался Лараг. – Но я обязан это знать, раз уж…

«…меня сделали твоим куратором», – вот что он не договорил.

– Тогда так. Я, как уже было сказано, знаком с магией разума. Но если я начну излагать всё, что знаю из оптики, вслух, у меня язык отвалится. Поэтому я бы предпочёл передать тебе основы этого знания напрямую, мысль к мысли. Заодно владение этой гранью магии покажу.

Помолчав, Кремень вздохнул и обречённо закрыл глаза.

– Передавай, – сказал он. – Что мне надо сделать для облегчения передачи?

– Хм. Желательно очистить сознание. Представь молчащую, равномерно чёрную пустоту. А потом запоминай образы, которые я пошлю.

– И всё?

– Если ты про рисование на земле геометрических фигур, возжигание разноцветных свечей, пение мантр и ритуальные танцы, то этого не надо. А если бы было надо, я бы уж лучше языком поработал – всё проще. Ну что, представил пустоту?

– Да. Готово.

Ну, я и вывалил на беднягу обещанный пакет знаний по оптике. Понятие непрерывного электромагнитного спектра, физическое значение цвета, свет простой и поляризованный, видимый и невидимый, законы отражения, преломления и дифракции. А на закуску поведал о фотоэффекте, теории корпускулярно-волнового дуализма и – на примере лазеров твердотельных, газовых и жидкостных – когерентном излучении.

Где-то на середине процесса передачи пришлось ухватить Кремня форсгрипом за грудь и пояс, потому как его ноги начали подгибаться. А после окончания он отфыркивался ещё минут пять. То есть примерно вдвое дольше, чем длилась сама обратная копипаста.

Крепкий куратор мне достался.

– Ну ты… ну у тебя… святые небеса! – он наконец-то встал ровно и сам, но, похоже, даже не понял, что недавно собирался падать. – И ты ещё жаловался, что догмат о троичной природе света кажется тебе слишком сложным!

– Э, нет. Я не говорил, что он слишком сложен. Речь шла о тоске, наводимой на меня измышлениями теологов, которые отродясь даже с трёхгранной призмой опытов не ставили.

– То есть ты хочешь сказать…

– Меня, – перебил я, – учили так: теория подтверждается опытом. И только опытом. Экспериментами. Если теория не подтверждена опытом – это не теория, а просто отвлечённое умствование, в лучшем случае. А если она опыту противоречит – то это нагромождение лжи. Так вот: в знании, которое я тебе передал, нет ни лжи, ни умствований. Эту науку строили, дополняли и подтверждали при помощи множества опытов тысячи учёных на протяжении сотен лет. И в ней всё, от банального «угол падения равен углу отражения» и до свойств лазерного света, ТОЧНО. Любой эксперимент из тех, о которых я поведал, можно повторить и убедиться, что результаты соответствуют ожидаемым. От простейших до самых сложных.

– Но это не так.

– Почему?

– Потому что исход опыта зависит от ожиданий. Опыт вторичен, первична идея. Теория.

Я и Лараг уставились друг на друга.

– Тысячи учёных на протяжении сотен лет, – сказал он осторожно, – не могут повторять одни и те же действия так, чтобы они приводили к одинаковым результатам.

– Постой, – с равной осторожностью начал я. – Уж не хочешь ли ты сказать, что если я стану измерять… ну, например, протяжённость дня при помощи песочных часов, и буду уверен, что каждый чётный день длится дольше, чем нечётный…

– Так оно и будет. Для тебя. Если ты будешь твёрдо уверен в этом.

У меня волосы на голове зашевелились.

– А если, – полушёпотом, – рядом с такими же… нет!.. с теми же самыми часами сядешь ты, уверенный, что дольше длятся нечётные дни…

– Чья-то воля окажется сильнее, – пожал плечами Кремень.

– То есть единой истины нет, а есть только истина того, чья воля сильнее?

– Есть воля Высочайшего и Пресветлого. И остальные воли, которым дозволены малые изменения мира по снисхождению и милосердию Его.

Настал мой черёд закрывать лицо руками. Правда, я позволял себе эту слабость недолго.

– Скажи-ка мне, Лараг: ты веришь, что Многоземельная Империя существовала? – спросил я, опустив руки и сжимая их в кулаки.

– Конечно.

– И что в те времена некоторые маги становились Воплощёнными – веришь?

– Да. Это же очевидно.

– Ну-ну. Тогда почему, ответь мне, маги более не восходят на эту ступень могущества?

– Это тоже очевидно. Судив жителей Империи по делам их, Высочайший ограничил дерзновение людское, так как счёл, что рано нам владеть ключами божественности.

– Так. Ясно. Предельно… ясно. Знаешь, а ты знатно умеешь… простимулировать.

– Ты о чём?

– Мне со страшной силой захотелось стать Воплощённым – просто ради того, чтобы снова задать тебе мой последний вопрос.

Лараг моргнул. И ещё раз моргнул.

А потом расхохотался – так заразительно, что я не выдержал и тоже ухмыльнулся.

– Да, Ложка, ты не просто дерзкий парень. Ты король среди них!

– А ещё я очень красивый, сильный, умный и скромный.

Снова смех – уже общий.

– Позволь, я расскажу тебе кое-что, – сказал Кремень. – Может, часть этого ты уже знаешь, но всё же не перебивай, хорошо?

Я кивнул.

– Есть мир, есть Грань его и силы, что существуют за Гранью. Эти силы оставляют свои отражения на всём, что есть вокруг – собственно, мир и соткан из этих отражений. И ученики магов, пробуя себя и границы своей воли, управляют отражениями сил. При этом учась ощущать Грань… но, конечно, не пересекая её. Когда ученик готов к посвящению, он устремляется к ранее нерушимой границе мира и пронзает её своей сущностью. Часть себя оставляет маг по ту сторону, в океане сил, взамен же приводит в мир искру одной из девяти. То есть только мы, маги огня, получаем искру; у других и дары иные. У магов воды – капля, у магов жизни – малый комочек одушевлённой материи, у магов земли – камешек или кристаллик, ну и так далее; но что получают маги тьмы, я не знаю и знать не хочу.

Лараг перевёл дух.

– Ученическая магия разнообразна, но слаба – это ты уже должен знать. Магия адептов не обладает таким разнообразием, зато она сильнее. Собственно, чем сильнее адепт, тем хуже даётся ему ученическая магия, потому что сродство с истинной силой отталкивает отражения сил, как яркое пламя отодвигает темноту. Но есть тонкость… думаю, тебе уже можно открыть эту тайну. Когда полноправный маг почует и поймёт, что среди отражений сил, из которых соткан мир, есть отражения силы, родственной его силе. И позже, когда он, опираясь на это, научится черпать не только из собственной искры… то есть не только через Грань с помощью искры, но и тянуть силу из родственных отражений, а также раздувать отражения других искр в полноценное пламя, – мага нарекут заклинателем. Это ступень, на которой стою я сам. Я вижу пламя, сокрытое там и тут. Могу управлять как своим собственным огнём, так и огнём, который зажёг не я. И мне не нужно тратить мою магию, чтобы поджечь сухую ветку – достаточно воззвать к спящему в ней пламени.

Недолгое молчание.

– Мой учитель, Керм Пекло, уже не заклинатель, а мастер магии. Он способен на большее. Его сила глубже, а взор острее. Он может ощутить – а следовательно, и раздуть – даже ту искру огня, которая спит в камне, в металле, в телах людей и животных. Но и учитель ещё не достиг предела возможного. А когда… если он достигнет его, если станет грандмастером, то сможет не собственной силой, но воззванием к сущности испепелить всё вокруг – даже порождения смерти и тьмы преисподней, даже тварей архидемоновых. Лишь одно останется не подвластным призыву грандмастера: вода. Противостихия. Ну, и пепел, поскольку не может сгореть уже сгоревшее.

– Надо полагать, для Воплощённого Пламени даже вода с пеплом – горючее?

– Именно. Но ныне никому не ведомо, как… ты чего смеёшься?

– Просто я знаю, как поджечь воду.

– Что?!

– Вода горит в чистом фторе. Вот только я подозреваю, что это – не то пламя, которым должен повелевать Воплощённый, а просто очередное… хм, повышение температуры.

Лицо Ларага посуровело.

– Ты напрасно шутишь над такими вещами, Ложка.

– Ошибаешься: я не шучу. Но я понял, что имеется в виду. Значит, пламя, пожирающее не только косную материю, но даже пространство и время, да?

– Хочешь сказать, что понял, насколько далека цель? Ведь ты – даже не посвящённый ещё, а только ученик. И хотя сила твоя невероятна, ты ещё даже не ступил ни на один из девяти путей.

– И не ступлю. Я иду по своему пути.

– Громкое и бессмысленное заявление, – фыркнул Кремень.

– Неужели? Скажи: ты действительно считаешь меня просто очень сильным учеником?

– Если честно, я в этом не уверен.

– И правильно. Ты сказал, что пороговое отличие адепта от заклинателя – способность взаимодействовать с рассеянной в мире энергией… силой? Чувствовать её, взывать к ней?

Он кивнул.

– Я чувствую, – а как следствие, и повлиять на них могу, – все ближайшие предметы. Я ощущаю живое, воспринимаю ближайшие источники мысли. И считываю те, что ближе всего к… так скажем, поверхности разума. Причём так, что соответствующий сигль не в состоянии раскрыть эту способность. Насколько я знаю, учеников и адептов утомляет использование магии. Верно?

– Да.

– Меня магия не утомляет. Собственно, я использую её всегда, даже во сне – правда, во сне не так, как наяву, но использую. Я, как ты сам убедился, в одно и то же время могу влиять на три разных аспекта мира в трёх разных местах. И это для меня не предел. Так скажи же: ты даже после этого станешь утверждать, что я в магии – всего лишь талантливый ученик?

– Н-нет. Не стану. Но…

– Ещё один момент. Ты не знаешь, когда состоится следующее посвящение?

Лараг тряхнул головой:

– Ты о чём?

– Гильдия ведь проводит посвящения учеников в полноправные маги? И, кстати, кто при этих ритуалах присутствует?

– А-а… проводит, да. А присутствуют учитель посвящаемого – обязательно и ещё родители последнего. Если они у него есть. Посторонние обычно не допускаются. А ты?

– Да, я бы хотел посмотреть на посвящение. Если же все заинтересованные согласятся – не только посмотреть, но также изменить кое-что в традиционном ритуале.

– Изменить?

– Именно. Если я прав, это сильно снизит степень риска для посвящаемого.

На это он только головой покачал.

– Ты сумасшедший.

– Напротив. Так что, узнаешь насчёт ритуала?

Мой замысел был прост, как мычание. Я собирался твёрдой рукой стереть из рисунка, что становился для посвящаемого ложем, знаки Тьмы и Смерти, заменив их… например, на Молнию и Металл. Или Молнию и Дерево – какое именно сочетание использовать, я пока не решил. Кроме того, если в управлении молниями я, выпади такое, готов был свежеиспечённому адепту помочь, то выбор между Металлом и Деревом зависел не только от меня.

Штука тут вот в чём. Как я уже упоминал, гильдия – организация межнациональная и более того: межрасовая. Гномам в Сигнаре, кроме приезжих из глухих деревень, мало кто удивился бы. Но на базе Охотников около этого города имелись и птички более редкие.

Остроухие эльфы, дети южных джунглей. Супружеская пара: Сишам и Хушшинэ. Не знаю, много ли правды в слухах об их… мгм… «расе», но эти уж точно были магами «стихии» Дерева.

Ну, вы поняли, да? Новоиспечённый маг, посвящённый по моей «системе», имел шанс оказаться связанным со «стихией», во владении которой ему пришлось бы просить о наставлении или пару ближайших остроухих, или же гномов. Соответственно, я собирался заранее спросить и тех, и других, согласятся ли они учить своим секретам человека. В идеале согласие дали бы и те, и другие, а я мог с чистой совестью самоустраниться от эксперимента и знак Молнии не рисовать.

Увы и ах, но толкового разговора с местными гномами не получилось. Рассмотреть их не получилось тоже, так что степень соответствия потомков подгорных жителей канонам фэнтези остался открытым. Я знал уже, что эти ребята носят много одежды – но не подозревал, что аж настолько. Ни полволоса обнажённой кожи гнома я не увидел; взгляду моих глаз осталось довольствоваться лишь балахонами, превращавшими моих визави в помесь джав из «Звёздных войн» с куклуксклановцами. В том смысле, что вместо глубоких капюшонов, из тьмы под которыми у джав сияли алые точки глаз, гномы носили островерхие колпаки до плеч. В прорези для глаз по подземной моде были вшиты закопчённые стёкла, кисти рук скрывали схожие с зимними рукавицами перчатки… в общем, глухо.

Вот при помощи магии мне удалось рассмотреть больше. Во время разговора я узнал, что у гномов сдвоенные сердца, бьющиеся в замедленном ритме, непропорционально крупные для их роста головы и грудные клетки, хитро устроенные мышцы, удерживающие раза в полтора больше «ци», чем это нормально для человека (ну да ведь речь не о людях, так что для гномов и нормы иные). Скелеты их намекали на происхождение не от приматов, лазающих по деревьям, а скорее от каких-то роющих норы существ. Нет, эти разумные приспособились к прямохождению полностью, но устройство плечевого пояса и таза не оставляло особого места сомнениям. Как и тому, что ползать эти разумные могут ловчее людей.

А! Ещё у гномов было четыре пальца на руках и три, не считая одного рудиментарного, на ногах. Если суммировать, – сильно сомневаюсь, что без своих одёжек они показались бы людям мало-мальски похожими на них… или хотя бы симпатичными.

Мне они точно не понравились, поскольку заподозрили меня в шпионаже и допускать дылд наземных к секретам своей магической металлургии отказались наотрез. Ну и ладно, подумал я.

После чего отправился к эльфам.

И они учинили мне очередной разрыв шаблона.

«Остроухие», «жители джунглей», «маги Дерева»… хех. Вообще-то я не ждал соответствия тем самым канонам, из которых уже так мощно выломились гномы. Но при словах «лесной эльф» как-то не думаешь о встрече с существом, имеющим огромную, как у зверя, лиловую радужку с вертикальным зрачком, мощноватые, как для людей, челюсти и зелёный пушок по всему телу. С тёмными пятнами тут и там, ага. В отличие от потомков подгорных обитателей, потомки лесных тела в тряпьё не укутывали, носили простые туники без рукавов. Но лично мне не требовалось большого усилия, чтобы вообразить их в пальмовых юбочках. Кстати, обувью они пренебрегали.

Вот уши у них оказались действительно знатные. Большие, острые и подвижные ушки на макушке. Тоже зелёные, как тела, и мохнатые в превосходной степени. С кисточками, как рысьи.

И ещё один момент едва не заставил меня прыснуть. Без всепроникающего магического взора я бы не рискнул сказать, кто из стоящих передо мной – Сишам, а кто – Хушшинэ. В смысле, кто девочка, а кто мальчик. Выступающих вторичных половых у обоих ноль на массу. Плюс к тому почти одинаковый рост, почти одинаковое телосложение (тоже каноническое, с тонкой костью и отсутствием избытка мышц).

Только по форме пятен на шёрстке и отличишь, кто где.

А если не можешь запомнить форму пятен, тебе все эльфы будут казаться клонами. Ну, или о-о-очень похожими – как китайцы для европейца и наоборот.

– Приветствую вас, саорэл, – сказал я с неглубоким поклоном.

– Не надо насмешек, человек, – ответствовал(-а?) эльф справа. Голос, кстати, грудной и неожиданно низкий, с этаким вибрирующим тембром, чем-то похожим на рычание. Но выговор вполне чистый. (А гномы гундосили и как бы присвистывали… ну, те два гнома из пяти, которые подавали голос в моём присутствии). – Это люди порой держат нас за… слуг. Мы, алэфэш, не бываем для вас саорэл.

«Да. Мы не обращаем вас в рабство, а просто убиваем», – читалось в сузившихся глазах.

– Я всего лишь хотел быть вежливым, – сообщил я.