Текст книги "ХМАРА"

Автор книги: Анатолий Гончар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

 -Коли правда про новолуние, так мы что ж, мы с радостью, да не стесним ли?

 Тихоновна криво усмехнулась и обвела рукой стены избушки:

 -Это только темные сплетники да недалекие умом людишки полагают, что, ежели мы в лесу живем, так совсем и одичали?! Я бабка старая – мне покой и уют надобен, а в этой клетушке разве развернёшься?! Да и не прилично потомственной карге со столетним стажем в такой хибаре ютиться. Избушка на курьих ножках так для гостей заезжих, непрошенных да традиции для. А для отдыха душевного терем-теремок за погребцом стоит. Я ж тебе еще в прошлый раз намёкивала: коль возвернешься – приму по королевчески. При этих словах она шустро поднялась со скамейки и, кивком пригласив нас следовать за ней, поспешила на задний двор.

 Двухэтажный терем в изразцах и наличниках стоял посреди трех сосён, сверкая отполированными стеклами. За нашей спиной свисала маскировочная сеть, до самых вершин развешанная на соснах. Сеть мудреная, вроде бы и не волшебная вовсе, а всё равно непонятно как устроена. Когда за бабкой шел, кроме кустов да деревьев ничего не видел, а как вошли под сосны: ба! Стоит терем-теремок, а позади вроде ничего и нет, это я о массети. Но ведь была же! Я даже на шаг отступил и рукой попробовал: и правда весит, вот она. Выглянул наружу – кустик зеленый, обратно вовнутрь шагнул – как в стекло глянул. Занятная вещица, нашему маскхалату "леший" до неё далеко. Надо бы у Яги кусочек выпросить да с собой взять, на экспертизу. И Степанычу, пожалуй, стоило бы намекнуть, какое сокровище Яга прячет.

 А теремок себе ничего: и снаружи красота, и внутри всё уютно, чистенько, диваны ну точь-в-точь как у нас в России. На диванах игрушки плюшевые разбросаны: дракончики, ведьмочки там всякие, это, значит, вместо подушек. На первом этаже печь русская, на второй тепловой коллектор из хрусталя тянется. В гостевой стол широкий, на полу ковер персиянский самолетный, на стене еще один такой же и оба аршинными гвоздями приляпаны. Нет– нет, да по ковру и пробежит рябь легкая, видно никак не успокоятся – все взлететь хотят. Самое смешное, я и не заметил, как Яга и сама преобразилась. Помолодела, морщины разгладились, волосы на голове в высокую прическу уложились, на самой вместо замызганного сарафана деловой костюм (брючный), на ногах черные туфельки на тонкой шпильке. Вот тебе и Яга! Так и кажется, что сейчас официальным голосом скажет: – Господа... – Не успел я так подумать как Яга действительно заговорила. Ан нет, голос остался прежним.

 -Милай, и ты тоже, – (это она попу нашему) – не желаете ли помыться, искупаться с дороги? Хотите, банька по-росски али ванная по-европски?!

 -Да нам, бабуль, сперва немного обмыться да перекусить, а будет день, там уж и в баньку сходить можно. Так что не обессудь, мы уж в ванную, по-скорому.

 -А за что ж мне вас судить-то, ванная так ванная и мне хлопот меньше. Токмо одежку свою под дверь суньте – я её почищу, поштопаю. Ты уж, Коленька, направо иди в золоченую дверцу, а ты "святой" в серебряную. Полотенца махровые да шампунии разные сами найдете на полочках да на вешалочках. Вы уж идите купайтесь, не торопитесь, пыль дальнюю отскребайте, а я покудова стол накрою.

 И она, элегантно повернувшись, продефилировала в сторону комнаты, на дверях которой каллиграфическим почерком было начертано: кашеварня. Я, не сумев сдержать улыбки, направился в сторону двери, ведущей (как сказала Баба-Яга) в "золотую ванную". Прежде чем войти я обернулся, как там мой спутник: отец Клементий, уже стоя перед распахнутой дверью, трижды размашисто перекрестился и лишь затем, сжав зубы, шагнул внутрь.

 Ванна Бабы-Яги представляла из себя круглую, золотистую чашу. Если считать, что она действительно выполнена из золота, то это о-го-го, а вы сами представьте чашечку двух метров в диаметре и полтора метра в высоту? Представили, а теперь добавьте сюда такую же золотистую лесенку, перекинутую за край чаши и ведущую на небольшую узорчатую площадку из того же благородного металла. Кроме того все полочки, на которых стояли шампуни и лежали мочалки, все вешалки и вешалочки, на которых висели полотенца и полотенчики тоже были либо золотыми, либо ужасно похожей подделкой. Тьфу ты, краны тоже были из золота. Я, не спеша, снял с себя слегка засаленную, посеревшую от пота одежду и, аккуратно сложив, сунул под дверь, затем, не торопясь, поднялся на площадку и ступил на дно ванной. Тут же краны сами собой открылись и поток воды, разбрасывая брызги во все стороны, обрушился вниз. Не прошло и пары минут, как ванна была полна, а я блаженно покачивался в теплых водах.

 Распаренный, слегка сонный и донельзя довольный я вылез из пенистых вод и тут же оказался под тугими струями ароматного душа. Смыв последние остатки пены, теплый "дождь" прекратился так же внезапно, как и начался, а в воздухе появилась приятная свежесть, насыщенная ароматами маттиолы. Смахнув пятерней стекающие по лицу капли, я поднял взгляд и раскрыл рот от удивления: прямо перед носом на изящных плечиках висели мои шмотки. Тщательно отстиранные и аккуратно выглаженные, они казались только что купленными. От недавних царапин, потертостей и обширных засаленных пятен не осталось и следа. Не став загоняться по поводу, как они здесь появилась, я, обтершись насухо большим махровым полотенцем с изображением розовых не то собачек, не то кошечек, с удовольствием облачился в эти ставшие уже привычными одежды и взялся за дверную ручку. От мягкого, эластичного материала рубашки пахло вечерней свежестью и почему-то только что сорванной мятой.

 Отец Клементий, появившийся из ванной минутой позже меня, довольно отдувался. Святая благость, казалось, так и сочилась из его разгоряченного тела, а лысина на макушке лоснилась и блестела словно святой нимб. Спускавшаяся до пят ряса была тщательно выстирана, выглажена и аккуратно заштопана, но над его одеждами Яга перенапрягаться не стала – на толстом сукне сутаны явственно виднелись следы времени.

 Батюшка стряхнул повисшую на бороде каплю, расправил плечи, выпятил грудь, поправил на груди крест, широко перекрестился и решительно шагнул к столу, за которым восседала наша хозяйка, разливавшая по огромным расписным чашкам исходящий паром борщ. Аромат, витающий по комнате, был столь аппетитен, что я тоже поспешил к застеленному белоснежной, шелковой скатертью столу. В самом центре оного, словно большой пузатый рыцарь, взгромоздился блестящий серебряный самовар, окруженный блюдцами и блюдечками, на которых лежали маленькие ложечки и стояли чайные чашечки. Немного обособленно, в деревянной хлебнице, выполненной в форме большого изогнувшегося сазана, расположилась горка подрумяненных баранок, напротив неё высилась высокая хрустальная ваза, наполненная красными яблочками, с другой стороны самовара в большой супнице, накрытой прозрачной крышкой из неизвестного мне материала, поблескивал жиром борщ, а в чугунке, поставленном на изящную, золотую подставочку, очень напоминающую корону (что наводило на определенные мысли), еще пыхтела пшенная каша. Все было красиво и элегантно. Я еще не приступил к еде, но мне почему-то подумалось, что все будет безумно вкусно, и я не ошибся.

 Ели быстро и молча, совершенно забыв про этикет и правила приличия. Отец Клементий, отбросив все свои былые предрассудки и перестав поминутно молиться, наворачивал третью чашку борща. Я же, умяв свою порцию, принялся за кашу и, лишь наевшись досыта и приступив к чаепитию, нарушил дружное молчание, задав давно вертевшийся на языке вопрос, тем более что предмет моего интереса все время трепыхался под моим креслом.

 -Вот Вы мне скажите, – это я Бабе-Яге, – они, – я ткнул пальцем вниз, – ковры-самолеты ,стало быть, всегда так дергаются?

 -Да почитай завсегда, касатик, разве што иногда ночью затихают, да и то ненадолго.

 -Так что ж, если их от гвоздей освободить, так они и улетят?

 Тихоновна, по-видимому удивившись моему вопросу, подозрительно посмотрела в мою сторону: не шучу ли я, затем покачала головой ,дивясь моей необразованностью и, шумно вздохнув, ответила:

 -Что ты, милый, нет конешно, будут из угла в угол мотаться, мешаться да суету наводить, пока лететь не прикажут. А без приказа ни-ни.

 Мы поговорили еще немного о технических характеристиках ковров-самолетов: грузоподъемности, скорости, погодных условиях, пригодных для полетов... Из этого разговора я вынес для себя много нового и интересного, например: в дождь на коврах– самолетах летать можно, а в град нельзя, в жару – грузи хоть коня, а в мороз вообще не взлетит (вот отчего они оказывается больше на юге прижились, а на севере все больше печи, что по щучьему велению) и чем грознее окрик, тем ковер послушнее. Занятная, надо сказать, вещица. С ковра мы незаметно перешли на погоду, потом поговорили про виды на урожай. Когда чай закончился, уже вечерело, поблагодарив хозяйку за хлеб-соль, мы разошлись по своим спальным комнатам...

 ...Дорога, извиваясь подобно гигантскому питону, медленно уползает вверх. Мышцы мои мал – мала побаливают, но сейчас разомнёмся и всё будет в ажуре, с подошвами ступней хуже, болят и болеть не перестанут. Ничего, перетопчемся.

 Секунды, минуты, часы плавно перетекают в версты за нашими спинами, усталость сковывает натруженные ноги, а оттянутые рюкзаками плечи противно ноют. Изнуренные переходом бойцы идут всё медленнее и медленнее. А время бежит и бежит. Солнышко, последними кровавыми лучами заливая вновь выползающие на небосклон тучи, медленно скатывается за горизонт, и сгущающийся сумрак с величественным спокойствием перетекает в ночную тьму, а мы всё топаем. Вот и место нашей трёхдневной засады. Жму руку остающемуся здесь Аясову, подгоняю своих бойцов, которые вслух завидуют остающимся, и чапаю дальше. Впереди еще два квадрата. Два квадрата– это всего лишь два километра. Всего лишь для тех, кто никогда не ходил по кручам подъемов и спусков, для тех, кому никогда не давили на плечи двухпудовые рюкзаки и тяжеленные разгрузки. Я понимаю бойцов, просящих привала и не желающих идти вперёд, я и сам устал, но я привык выполнять приказы. Темнеет, дойти засветло уже не удастся... Будь я один – я бы дошел...

 -Пошли, пошли, – шепотом тороплю бойцов, но бесполезно. Бидыло, идущий где-то сзади, тоже что-то бурдит и... разрешает пятиминутный привал. Зря, после этого, так сказать, отдыха идти будет еще тяжелее. Группа садится, а я направляюсь к командору, что в тщётной попытке определить координаты нашего местонахождения, вошкается с джипиесом. На хрен они (координаты) нужны? Я и так знаю где нахожусь. Мои колени ноют не переставая, и на душе что-то паршиво. К чему бы это?

 -Сергей, дай карту, – спрашиваю я, и тот, не отрываясь от экрана прибора, протягивает мне сложенную в несколько раз полуверстовку. Дорога на карте петляет из стороны в сторону, кажется, что это пьяный водитель промчался по целине, а дорожники, недолго думая, проложили путь по следам его машины.

 -Мы здесь, – наш доблестный командир весьма приблизительно тыкает пальцем.

 То, что мы где-то здесь, я и без него знаю. Важно не то, сколько метров и километров нам еще топать (по карте километраж видно прекрасно), а как. Попробуй угадай число подъемов и спусков что ждёт нас впереди, если на карте помечено далеко не всё. Внимательно вглядываюсь в извилистые контуры. Это надо запомнить: перекрёсток, а на полпути до него ручей, затем (за перекрёстком) поворот налево, один километр на север, потом на восток метров пятьсот по азимуту. Это если всё время двигаться по дороге, если же идти по лесу, то это другой азимут и другой разговор. Но мы пойдем по дороге. Опасней, но даже мне, тупоголовому прапорщику, понятно, что напрямую мы не дойдем, сдохнем.

 Уставшие бойцы идут медленно, слишком медленно и чем дальше мы уходим, тем сильнее грызет меня червь сомнения относительно правильности принятого решения двигаться по дороге. Это пока по ней чапал весь отряд, едва ли нашелся бы идиот, посмевший бросить вызов совместной огневой мощи трех групп. Но когда вначале одна, затем другая РГ СпН отделились, уйдя к местам ночных засад, то уже наша, оставшаяся на бесконечной ленте дороги, группа стала казаться кучкой самоубийц, двигающихся к неизбежной гибели.

 Становится всё темнее, но скоро будет перекресток, и дорога начнёт забирать влево. Уже видится возвышающийся над местностью хребет, странно похожий на обвислый речной утес или скорее даже на одиноко плывущий айсберг. Я здесь ни разу не был, но, кажется, догадываюсь, что это за место и по напряженным лицам бойцов, по их настороженным взглядам убеждаюсь, что моя догадка верна... Группа растягивается еще сильнее, интервалы между бойцами уже измеряются десятками метров. Что ж, сейчас это, наверное, более чем неплохо. Медленно втягиваемся по изгибу дороги под нависающие глиняно-каменные карнизы. Бросаю короткий взгляд назад. Рогоз, как и я, сердито зыркает по сторонам. Лицо идущего за ним бойца, осунувшееся от усталости, то ли выжидательно – сосредоточенное, то ли затравленное и... Что это я? Самое то сейчас разглядывать чужие физиономии! Моя, поди, не многим лучше. Ну их в баню, эти лица! Надо смотреть по сторонам, а не заниматься физиономизмом. Верхотура над моей головой приличная, с обрывом метров до тридцати. Удобное место для засады: изгиб дороги, мы внизу как на ладони, сама круча заросла молодыми деревцами, можно отойти – подойти совершенно незаметно, попробуй разгляди снизу что-нибудь в этой листве. Пока палить не начнут – ничего и не увидишь. Увидишь – не увидишь, а предугадать или даже предвидеть надо – за мной куча пацанов. Да-а, ничего не скажешь, место опасное, но иду, как говорится, без дрожи, значит– повезет. (Надеюсь). Этот чертов глиняно-скальный выступ, так похожий на размытый речной утес, тянется на сотни метров. Место красивое, но что-то мне не нравится бугорок, виднеющийся впереди меж двух небольших буков. Может муравейник или еще какая хрень? А может голова замаскированного духа? На всякий случай – ствол в ту сторону. Ну, давайте, мужики, подтягивайтесь, подтягивайтесь. Шаг за шагом выгребаем из этой опасной седловины. Ещё немного. Всё! Дьявольский "утес" закончился. Н-да, не хотел бы я оказаться на месте мужиков, что попали здесь в засаду пару недель назад. Двое погибли... И это считай что чудо...

 Наконец из-за поворота "выползает" замыкающий колонну Алданов, вот и ладушки, теперь уже вся группа за линией перекрестка. Чертова подкова осталась позади. Можно перевести дух. Мы с Рогозом производим рокировку. Теперь он впереди и... черт бы его побрал, тормозит группу. Беззвучно матерюсь и показываю руками: какого фика?! Двигай, двигай. В ответ доносится:

 -Бидылу подождем, а потом пойдем, а то он опять орать будет.

 Возможно и будет, но стоять здесь на открытой местности, под высоткой – смерти подобно. Интересно, что на самом деле руководит Рогозом: страх перед командирским нагоняем или же желание передохнуть?

 -Какого черта встали?! – вот и подошел наш доблестный командор. Это он мне.

 -Все вопросы к нему, – весьма недружелюбно отвечаю я, кивая на опустившегося на корточки контрактника.

 Несется мать – перемать. Бидыло все же не совсем дурак, понимает, что здесь мы – мишени. Алга *– вперёд. Бойцы бурдят, но идут.

 Тьма сгущается, на небе местами видны звезды, всё остальное в тучах, еще несколько минут, и ночь полностью овладеет земными просторами. Начинаем движение. Еще кое-как видно идущего впереди, а дальше чернота полностью поглощает окружающее пространство. Звуки становятся громче, отчетливее, слышно как там-сям журчат среди камней убегающие вдаль ручьи. На развилке уходим на север. Вытягиваемся за поворот и делаем привал. Бойцы устали, очень устали, они даже не садятся, а валятся на землю, но надо отдать им должное – что-что, а оборону занять не забывают, да и места высматривают где поудобнее, хоть чему-то их Бидыло да научил. Они-то отдыхают, а мне этого делать некогда. Чапаю к командору. Досадно, что шли так медленно, теперь к месту ночной засады придется идти в кромешной тьме. Да и сейчас зря мы остановились. Уставшие мышцы не успеют отдохнуть, только закостенеют, и разминать их вновь будет тяжко. А вот и командор, тут же Рогоз, этот "вкушает" какие-то очередные нравоучения от своего начальства.

 -Надо идти, – это говорю я, а мне-то самому, если честно, как идти не хочется, кто бы знал.

 -Товарищ прапорщик, ну куда мы попрёмся?! – чуть ли не с отчаянием восклицает Рогозов, но крик его души – глас вопиющего в пустыне. Наверное, поняв это, он выкладывает, как ему кажется, солидный козырь, – ноги уже не идут...

 Чудак, прослужив не один год, он так и не понял, что в армии это не козырь и даже не аргумент, и даже не причина, так, досадная помеха, которую нужно стойко преодолевать. Я молчу.

 -Так что будем делать, пойдем в заданный квадрат?! – словно не расслышав моих слов, то ли спрашивая, то ли утверждая, пробормотал Бидыло и, замолчав, бросил взгляд на светящийся циферблат командирских часов, на которых минутная стрелка, обгоняя часовую, поползла на круг ведущий к одиннадцати часам.

 Ох, Бидыло, Бидыло, задолбал ты своей душевной простотой. Если бы помогал мне торопить бойцов, давно бы уже пришли. И сейчас сомневается идти или не идти. Да ладно, мое дело высказать свое мнение, а там хоть и не рассветай.

 -Не знаю, можно было бы, конечно, сесть и здесь. Место удобное: сопочка, перекресток, но задача– то у нас другая – мы должны быть в километре отсюда, так что я бы пошёл, но в любом случае решать тебе.

 -Тогда идем, – уверенно бросил летёха и, тронув за плечо Рогозова, приказал: – Давай поднимай всех.

 -А-а-а, гремучий – вонючий, – недовольно процедил старший сержант и, безнадёжно махнув рукой, отправился выполнять приказание. Через пару минут группа продолжила свой путь.

 Идем медленно. И хотя изо всех сил стараемся не шуметь, нещадно гремим по камням берцами. Вслушиваюсь в ночь, ушки на макушке. Небольшой спуск в самом начале пути перешел в такой же некрутой подъём. Ничего, еще несколько сот метров и будем уходить вправо в сопки, а там час ходу и мы на месте. Я уже давно иду впереди, Рогоз погромыхивает чуть сзади... Почти физически ощущаю, как постепенно выдыхаются и отстают идущие позади меня бойцы, иду все медленнее и медленнее. ...Блин, какого черта? Останавливаемся. Из темноты, словно привидение, выползает Рогоз. Тяжело дышит мне в ухо:

 -Товарищ прапорщик, возвращаемся.

 -???

 -Командир приказал, у перекрёстка ночевать будем.

 Какого черта? Как же так, отшагать треть пути и теперь возвращаться назад? Дико. Непонятно. Глупо... Хочется плеваться. Зачем вообще было начинать движение? Ну да бог с ними, назад так назад, но как говорится, во всём есть свои прелести – ночевать на той высотке гораздо спокойнее...

 Сон оборвался. Яркое, уже высоко поднявшееся солнце било прямо в глаза. Я прикрыл их ладонью и, сладко потянувшись, сел. Ступни коснулись мягкого ворса расстеленной взамен коврика шкуры. Я еще раз потянулся и, стряхнув остатки сна, принялся неторопливо одеваться. Где-то за окном горланил припозднившийся петух. Когда я уже совсем оделся, в дверь настойчиво поскреблись. Кто бы это мог быть, подумал я, и аккуратно её приоткрыв, увидел крутившегося за ней Барсика. Обрадованный столь приятным и неожиданным визитом я наклонился, чтобы подхватить его на руки, но тот ловко увернулся и убежал. Ничего не понимая, я пожал плечами и уже хотел вернуться в свою комнату, когда мой взор случайно коснулся пола... На пороге лежала большая серая мышка.

 Вот так и стали мы жить у Бабы-Яги. День каждый из нас проводил так, как только мог и в соответствии со своими желаниями, но с обязательными перерывами на завтрак, обед и ужин. С утра– неспешный завтрак с традиционной яичницей, затем чай или холодное коровье молоко со сдобными булочками. В полдень– плотный обед с борщом или щами на первое, с жареными ребрышками свежего кабанчика (где уж Баба-Яга каждый день брала свежих?). В перерывах между приемами пищи, как я уже сказал, каждый занимался в меру своих способностей и потребностей. Баба-Яга либо крутилась на кухне, либо улетала в лес. Я бегал, прыгал, плавал в небольшом озерце, махал мечом, в общем, тренировался, готовился к тяготам и лишениям. А святой отец проводил своё время, как он выражался, в молитвах и смирении, а, попросту говоря, дрых в тенёчке. Но как только наступал вечер и багровое солнце усаживалось в свою ночную колесницу, чтобы всю ночь мчаться на другой край света, мы собирались в тереме. Бабулька усаживала нас вокруг стола, ставила на стол котелок с парящей картохой, выкладывала каждому на тарелку большую икристую селедку и в который раз рассказывала нам, "олухам, как поступать надобно":

 -...и пойдете вы на кладбище ночью лунной первой на седмице, ни один хлад металл с собой не берите, не пропустит вас оградка каменна. Как взойдет луна над горой шабашной, так сразу плиту мраморную и ищите. Кровавый мрамор в темноте чёрным кажется, так вы уж не перепутайте, на нем буковки светиться будут, что те светлячки во лесу дремучем. А ежели буковок светящихся не будет, так вот вам трут и кресало, с опаской да сторожкой искру высечете, огонек вам и будет. Подсветите что где да поглядите.

 Я живо представил себя ходящим меж надгробий и сыплющий искрами во все стороны...

 -Да ты, мялок, не лыбся, не лыбся. Ночь лунная, а, знать, любое злое чародейство возможно. Ить ведь хоть меч давно зачарован, лет пятьсот, не мене, так есть твари и подоле живущие.

 -Матрена Тихоновна, – подал голос отец Клементий, – вот горожане по вечерам всё байки сказывают, про оборотней, вампиров там всяких, про колдунов и ведьм, (извиняюсь покорно), а как речь заходит про "людей стылых", так притихают и отмалчиваются?

 С лица Бабы-Яги будто схлынула кровь или в неярком свете ночного светильника мне это показалось? Она задумчиво почесала нос и, прежде чем начать рассказывать, повела рукой, шторы на окнах с легким шорохом плотно задернулись.

 -Бают всякое, но давно о них не слышно, может сгинули, может подались куда, а может дремлют в ожидании. Вот все и бояться, никак проснутся? Вдруг разговорами да пересудами зло накличешь? Но я -то их суевериев не боюсь, так что слушайте. Давно это было, годков так полтораста, я еще тогда вот такой крохотулькой была. Появились они неведома откуда, все кругом порушили, всех поничтожили: людей, лесных жителей, животин разных – все что на пути попадалось. Кой-кто на болотах попрятался, и туда пришли постылые, уцелели лишь только те, кто в Дикое урочище да в пустошь великую подался да детишки малые, которых на ковры – самолеты подсадили. За Стылыми нежить всякая привалила: скелеты, умертвия. Тогда еще говаривали, что скелеты – люди с высосанной душой и телом – есть порождения Стылых. Всю осень и зиму Стылые бесновались, а как стало солнышко припекать, без следа и сгинули, а прочая нежить еще долго по окрестным лесам бродила. Умертвия-те первые в курганах да могильниках сокрылись, а скелеты и позже колобродили, людей пугали да путников растерзывали. Сами-то Стылые происхождением темные, ликом не человеческим, ноги как бревна, руки длинные костлявые и нет от них спасения кроме как в бегстве постыдном. Аднака, кто сумеет уйти от их адского наваждения и в глаза не посмотрит, может и спасется, прозябнет малость, да и отлежится. Токма бродят Стылые чаще не в одиночку. Ляжешь, за камнем укроешься, глядишь, а упырь и туточки. Так что ежели узришь Стылого, токась в ноженьках спасение-то и будет. Беги не оглядывайся. Да вот еще что: на меч-то не больно надейтесь. Что на свой, Дракулой подаренный, что на волшебный, ежели найдёшь его, конечно. Запамятовала я, старая, точно ужо и не помню, но то ли тот меч не всякому службу служит, не то на кладбище на древнем не будет в нем силы волшебной , не то вовсе в ночи не рубит, не колет.

 После таких рассказов да напутствий на душе сплошная веселуха. Вот гадство, ведь куда ни кинь все клин. Пойти на кладбище в лунную ночь, разрушить надгробье и извлечь из-под могильной плиты меч, который к тому же до наступления дня ничего рубить не станет?! Шизофрения, тихая шизофрения. Ну, мне это надо, а? Может мне и меч-то этот вовсе не нужен, и этого старого за глаза. Вон он как двуручник – то перерубил, любо-дорого. С другой стороны, приключение – высший класс. Богатые люди вон какие деньжищи платят чтобы экстримом позаниматься, а тут бесплатно куча адреналина, причем и экстрим покруче. Там-то как бы они ни хорохорились, а риска только видимость. На страже здоровья экстримующихся триста тридцать подстраховок, а здесь, если выживешь – уже счастие. Нет, что-то мне идти не хочется, ну право дело, неужто они действительно могут отца Иннокентия на крест приколотить?! Могут. Еще как. Как они обрадовались, когда святое распятие на его кресте увидели! Заинтересованно так рассматривали, языками цокали, и он, дурак, тоже расхорохорился, уши развесил, думал щас в христианскую веру ударятся, а у них совсем иной повод к восторгам имелся – они о такой казни еще не ведали и интерес у них чисто "гастрономический". Тоже мне гурманы казней. Такие своего не упустят. С ними ухо востро надо держать. Нет, как ни крути, а идти придётся.

 Эх, как не думалось мне, что это еще на следующей неделе, через пять дней, послезавтра, завтра, а глядишь уже вот он первый день на седмице, луна в самой поре и дело уже к вечеру. Полдень проскочил и не заметил. Отцу Клементию хоть бы хны, дрыхнет в тенёчке, руки на пузе сложил и похрапывает. Пойти его разбудить, что ли? Зачем? Просто так, чтоб жизнь мёдом не казалась...

 Но когда во мне окончательно созрело решение пойти и разбудить нашего святошу, он проснулся и, широко зевнув, с наслаждением потянулся. Потом встал, не спеша прошествовал к озеру и, присев на корточки, запустил свои длани в его глубины. Затем плеснул на лицо водицей и блаженно улыбнулся, ни дать, ни взять натуралист на природе. Утершись рясой и согнав улыбку он направился в мою сторону.

 -Да благословит Господь труды наши! Удел наш труден, но высок! Не всякому мужу по силам деяния сии и да пребудет...

 Ну, понесло...

 -Аллах акбар!

 Отец Клементий, поперхнулся, недовольно на меня покосился и продолжил свою проповедь, но, опасаясь новых выходок с моей стороны, явно её (то есть проповедь) подсократил. Ибо уже через пару минут обратясь ко мне перешёл на нормальный человеческий язык.

 -Так что, Никола, готов ли ты за дело правое голову положить?

 -Не-а, – я помотал головой, – не готов я предстать пред Господом нашим. Мне сперва грехи искупить надо, да и жить пока нравится, так что я повременю. Ну, а Вы, если уж так невтерпёж, давайте, вперёд на мины.

 Что такое мины батюшка не знал, но смысл в целом понял. На его морде лица проступило удивленно – раздосадованное выражение, правда быстро сменившееся на грустно-отеческое. Посмотреть: прямо-таки старая нянька над дитем-несмышленышем.

 -Ты, Николай, – оказывается он имя мое и правильно говорить может, – просто молод еще, не понимаешь, что судьба нам не часто дает возможность за веру постоять. Ежели и погибнешь, Господь не обойдет тебя своей милостью, да и мы с отцом Иннокентием поспособствуем, помолимся. А как возвратимся к братии, молебен по тебе отслужим.

 -Вот за молебен тебе, батюшка ,спасибо, удружил, всю жизнь только об этом и мечтал. Но не выйдет у тебя ни шиша, я же тебе говорю: рано мне пока помирать.

 -Так я тебя и не тороплю, меч сперва достанешь, а там уж как получится, за оградку главное его перекинь...

 -Так ты что, "святое причастие в рясе", Ку-клукс-клан недоделанный, решил, что я один на кладбище попрусь? То-то ты и не чешешься. Нет уж, ни фига. Или идем вдвоём или не идем вообще. И ты идешь первым! – я сознательно перешёл на ты, что бы добить его окончательно.

 -???

 -И не смотри ты на меня так, ты не Ленин, я не буржуазия. Мне что, твой отец Иннокентий брат, сват? Мне ваши проблемы по барабану, я могу уйти и тебя одного здесь оставить. Хочешь за мечом – иди, а хочешь– у Яги живи. Это уж вы как договоритесь. У меня своя дорога, у вас своя.

 Здорово я его, аж пятнами весь пошел. Привык чужими руками, хотя насчет рук может я и ошибаюсь, руки у него самые то, лопаты, а не руки. Значит отвык, обленился, ничего, мы его быстренько пообломаем, всё вспомнит. Не может – научим, не хочет – заставим.

 -Таки и не пойдешь? – произнес батюшка вкрадчиво, кажется, он осознал всю серьёзность положения, но до конца так и не поверил.

 -А мне это надо?

 -Хорошо, хорошо, вместе так вместе, сейчас перекусим и пойдем.

 А быстро он сориентировался, стоит бодрячок бодрячком, только морда малость красная и веко подрагивает. Ничего, свыкнется, хотя первым на кладбище его всё равно не затолкаешь, да оно может и к лучшему, ещё неизвестно где безопаснее: спереди или сзади, на спине-то глаз нет.

 Когда мы вышли уже смеркалось. Узкая лента дороги серой змеёй убегала в даль, пропадая среди чахлых, исковерканных бурями деревьев. Я повторял про себя последние инструкции, полученные от Бабы-Яги, отец Клементий поудобнее устраивая перекидывал с плеча на плечо мешок со всевозможными защитными амулетами, склянками со святой водой, кадилом, ладаном, завернутым в серую парусину десятком разнокалиберных свечек и огнивом, выданным Бабой Ягой под строгое обещание вернуть в цельности. Из карманов его рясы во все стороны торчали пучки каких-то сушеных трав, призванных если не сразить, то как минимум отпугнуть обитающую в округе нечисть. Травка эта, так же как и огниво, была получена от Тихоновны. Отец Клементий, хоть и почитавший нашу хозяйку за ту же самую нечисть и сильно досадовавший, что та после наложения на неё креста не корчится в страшных муках, в преддверии большей опасности не только не стал открещиваться от её советов, но и сгреб в мешок все что попало под руку. Так что после его набега Яге пришлось извлекать из мешка: сушёные мышьи лапки, лягушачьи шкурки, змеиную желчь, гадючью печень, пучок базилика и скляночку черного перца. Правда, поразмыслив, она решила перец оставить, для того чтобы, как она выразилась, "врагам в глаза посыпати".

 Идем не спеша. Тишина, благодать. Луна уже корячится на горизонте, переваливая своё раскрасневшееся тело через возвышающийся над лесом косогор, ни дать, ни взять глаз циклопа. Под её блеклыми лучами в куче бурелома сверкнули чьи-то "моргалки" и тут же повеяло странным пронизывающим холодом. Или это мне показалось? Мурашки, пробежавшие по телу, заставили зябко поёжиться. Предчувствие опасности бодрит не хуже самого холодного ветра. Мой ржавый меч, зажатый в правой руке, особой уверенности не придаёт, но с ним всё же лучше чем без него. Дракона, конечно, не завалит, но голову супостату помельче срубить можно (с трех раз). Сколько бы я его не точил, он остаётся таким же тупым, как и был, то ли металл такой, то ли я точильщик... А его "преосвященство" вышагивает чуть сзади, и всё норовит перестроиться мне за спину, поминутно крестится и зыркает по сторонам: "не вспыхнул ли от сего деяния бес али демон". Никто не вспыхивает и спустя полчаса отец Клементий успокаивается, а зря. Зенки самых разнообразных цветов и размеров таращатся на нас чуть ли не из-за каждого пня, и я далек от мысли, что это простые зайчики и лисички. Что-то я не помню, чтобы глаза наших зверюшек так разнообразно светились или здесь природа такая? Чья-то длинная тень мелькнула меж деревьев и, потонув во внезапно вспыхнувшем бледно-сиреневом мареве, осветившим широкую клыкастую пасть, исчезла. Не хотел бы я встретиться с этой зверушкой нос к носу. А ведь наверное смотрит на нас, облизывается, но напасть почему-то не решается, может сыта? Или ждёт когда это сделает кто-то другой, а она уж на готовенькое? Не дождётся. Скорее ,что ли ,добраться до кладбища, но что-то его не видно. А луна уже из-за косогора вылезла, от тумана опросталась, побледнела, налилась ясностью, вся округа как на ладони. Чав, чав – под ногами мох. Осока справа, слева, кустик рогоза впереди, а дальше только кочки, никакой тебе оградки, никаких врат кладбищенских.