Текст книги "Временный сосед (СИ)"

Автор книги: Анастасия Вежина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9

Глава 9

Анна

Утро двадцать второго дня я встретила с четким, стратегически выверенным планом под кодовым названием "Откат к заводским настройкам".

Последние дни – визит мамы, защита Максима, наша крепость из одеял и почти случившееся признание на балконе – слиплись в один опасно теплый ком. Мы несколько дней делали вид, что всё под контролем, но это только сильнее пугало. Мы подошли к краю. Еще шаг – и контракт превратится в пепел, а наши жизни сплетутся в узел, который потом не распутать без хирургического вмешательства.

Поэтому я проснулась, приняла холодный душ (чтобы смыть остатки романтической чепухи) и надела свой "бронежилет": строгие джинсы, белую рубашку и лицо профессионального блогера, у которого всё под контролем.

– Доброе утро, подписчики! – я включила камеру с привычной (хоть и слегка натянутой) улыбкой. – Начинаем новую неделю! Сегодня у нас по плану монтаж, разбор почты и... обычный рабочий понедельник.

Я старательно избегала смотреть в сторону кухни, где Максим – в своей неизменной футболке, подчеркивающей плечи, – варил кофе. Но спиной я чувствовала его взгляд. Этот новый взгляд, который появился у него после маминого визита: внимательный, теплый и... хозяйский.

– Анна, – позвал он.

Я вздрогнула. Просто имя. Но в его устах оно звучало как прикосновение.

– Да, Максим Андреевич? – отозвалась я, делая акцент на отчестве. Дистанция. Мне нужна дистанция.

Он обернулся. В его серых глазах мелькнула ирония. Он прекрасно понимал, что я делаю. И, кажется, это его забавляло.

– Ваш кофе. С корицей. Как вы любите.

– Спасибо, – я подошла, взяла чашку, стараясь не коснуться его пальцев. Получилось плохо. Наши мизинцы соприкоснулись, и меня прошибло разрядом статического электричества.

Или не статического.

– Осторожнее, – прошептал он, не отходя ни на миллиметр. – Горячо.

Я не знала, говорит он про кофе или про воздух между нами, который можно было резать ножом.

– Я справлюсь, – буркнула я и ретировалась в "рабочую зону" (угол дивана), уткнувшись в ноутбук.

Комментарии под недавним постом (где мы просто сидим в крепости и смеемся) уже били рекорды.

"Ребята, вы видели, как он на неё смотрит?!"

"Какая к черту работа? Целуйтесь уже!"

"Анна, хватит строить из себя недотрогу, он же влюблен по уши!"

"Максим Андреевич, если вы её не завоюете, я перестану верить в мужиков".

Я захлопнула крышку ноутбука. Черт. Даже через экран видно то, что я пытаюсь спрятать.

К обеду напряжение в лофте достигло критической отметки. Я три раза переснимала простейшую рекламу патчей, потому что сбивалась, глядя на то, как Максим работает за столом. Он просто сидел, чертил что-то в своем планшете, хмурился, покусывал дужку очков (господи, зачем он это делает?!), а я забывала текст.

– Мне нужно в магазин, – объявила я внезапно, вставая. – В холодильнике пустота. Мышь повесилась и оставила записку.

– Я с тобой, – Максим тут же отложил стилус.

– Нет! – я выставила руку. – То есть... не обязательно. Я сама. Это же просто продукты. Бытовуха. Не контент.

Он встал, потянулся (футболка задралась, открыв полоску кожи, и я поспешно отвела взгляд) и подошел ко мне.

– Анна, ты собираешься тащить пакеты одна?

– Я сильная независимая женщина.

– Ты женщина, которая спотыкается на ровном месте. И я хочу прогуляться. Мне нужно проветрить голову от расчетов нагрузки на фундамент.

– Ладно, – сдалась я. – Но без камер. Просто... поход за едой.

– Согласен. Просто еда.

Мы вышли на улицу. Москва встретила нас душным, тяжелым воздухом. Небо было странного, сизо-желтого цвета, как синяк.

– Будет гроза, – заметил Максим, глядя вверх.

– Синоптики обещали переменную облачность, – возразила я, проверяя приложение погоды. – 10% вероятности осадков.

– Синоптики смотрят в компьютеры, а я смотрю на небо. Пахнет озоном и пылью.

Мы шли рядом, но не касаясь друг друга. Между нашими плечами было сантиметров десять – та самая "безопасная зона", которую я так старательно выстраивала. Но это не помогало. Я чувствовала его присутствие каждым нервом. То, как он подстраивает свой шаг под мой. То, как он слегка наклоняется, когда я что-то говорю, чтобы лучше слышать.

В супермаркете начался наш привычный танец противоположностей.

Я схватила тележку и покатила её к отделу сладостей. Максим тормозил у полок с овощами.

– Анна, – он перехватил мою руку, которая тянулась к упаковке ярких, химических маффинов. – Посмотри состав. Е102, Е124, пальмовое масло. Это не еда, это таблица Менделеева в глазури.

– Зато они красивые! – защищалась я. – И они радуют душу!

– Душу радует здоровье. Возьми лучше... – он огляделся и положил в тележку упаковку темного шоколада. – 85% какао. Полезно для мозга.

– И на вкус как земля, – сморщилась я.

– Как настоящий продукт.

Мы спорили у каждого стеллажа. Я хотела чипсы – он предлагал орехи. Я тянулась к газировке – он указывал на минеральную воду (к счастью, без газа).

Но это был не тот спор, что в начале нашего знакомства. Тогда мы раздражали друг друга. Сейчас это была игра. Прелюдия. Мы перебрасывались аргументами, как мячиком, и я видела, как в уголках его глаз собираются смешинки. Ему нравилось меня воспитывать. А мне... мне, к ужасу своему, нравилось, что ему не все равно, что я ем.

– Компромисс, – сказал он у кассы, глядя на мою надутую физиономию (я проиграла битву за чипсы). – Я приготовлю тебе стейк. Настоящий. И салат. А ты можешь купить то мороженое.

– С карамелью? – уточнила я.

– С любой химической дрянью, которую ты захочешь. Один раз можно нарушить протокол.

Я просияла и схватила самое большое ведерко соленой карамели.

Мы вышли из магазина, нагруженные двумя бумажными пакетами. И тут мир решил доказать правоту Максима и несостоятельность моего погодного приложения.

Небо раскололось.

Это был не дождь. Это был водопад. Стена воды рухнула на город мгновенно, без предупреждения, без первых робких капель. Асфальт зашипел, люди вокруг завизжали и бросились врассыпную.

– Черт! – вскрикнула я, прижимая к себе пакет с мороженым. – Мои волосы!

– Бежим! – Максим перехватил мой пакет одной рукой, второй схватил меня за запястье. – Туда, под навес!

Мы рванули через дорогу. Вода заливала глаза, одежда промокла мгновенно, прилипнув к телу. Мои кеды шлепали по лужам, поднимая фонтаны брызг. Это было безумно, мокро и... весело.

Мы влетели под полосатый козырек маленькой кофейни, тяжело дыша и смеясь.

– 10 процентов вероятности! – прокричал Максим, стряхивая воду с волос. – Твое приложение уволено!

– Зато свежо! – парировала я, пытаясь отжать подол рубашки.

Мы стояли на крыльце, пережидая потоп. Вокруг нас бурлила вода, отрезая от остального мира. Мы были на острове.

Я посмотрела на Максима. Его футболка промокла насквозь и облепила торс, показывая каждый мускул. Вода стекала с волос по вискам, по шее, пропадая за воротом. Он снял запотевшие очки, протер их краем мокрой футболки (бесполезное занятие), и посмотрел на меня.

Его взгляд изменился. Смех ушел. Осталось только темное, голодное внимание.

Я опустила глаза на себя. Моя белая рубашка стала прозрачной. Абсолютно. Сквозь мокрый шелк просвечивало кружевное белье. Я инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться, но было поздно.

Максим медленно перевел взгляд с моего лица ниже, потом снова в глаза. У него дернулся кадык.

– Тебе холодно, – сказал он хрипло. Это был не вопрос.

– Немного.

– Зайдем внутрь. Там тепло.

Мы зашли в кофейню. Колокольчик над дверью звякнул, возвещая о прибытии двух утопленников. Внутри пахло жареными зернами, ванилью и выпечкой.

Мы заняли самый дальний столик у окна. Я села, все еще обнимая себя руками, чувствуя, как дрожь – от холода и адреналина – колотит тело.

Максим исчез у стойки и вернулся через минуту с двумя большими кружками и пледом. Где он взял плед в кофейне? Наверное, очаровал баристу. Или украл. Мне было всё равно.

– Закутайся, – он набросил плед мне на плечи, и его руки задержались на секунду дольше, чем нужно. Тепло его ладоней прожгло мокрую ткань.

– Спасибо.

– Пей. Это латте с двойным сиропом. Ты же любишь сладкое.

Я сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, разливаясь теплом внутри.

– А ты? – спросила я.

– Двойной эспрессо. Мне нужно... – он посмотрел на меня поверх чашки, – ...сосредоточиться.

– На чем?

– На том, чтобы вести себя как джентльмен, а не как пещерный человек.

Я поперхнулась латте.

– Что?

Максим поставил чашку.

– Анна, ты сидишь передо мной в мокрой рубашке, с растрепанными волосами, с капелькой дождя на реснице... Ты хоть понимаешь, чего мне стоит сидеть здесь и пить кофе, а не...

Он не договорил. Но его взгляд досказал всё.

Мое сердце забилось где-то в горле. Вся моя "дистанция", все мои "настройки" полетели к черту.

– А не что? – спросила я шепотом. Я играла с огнем. Я знала это. И я подливала масла.

– Не провоцируй меня, – тихо предупредил он. – Мы в общественном месте. И у нас контракт.

– Контракт, – повторила я. Это слово теперь казалось глупым, искусственным барьером. – Пункт 4.5. "Партнеры обязуются поддерживать деловые отношения".

– Именно.

– А там есть пункт про форс-мажор?

– Гроза считается форс-мажором.

– А то, что происходит сейчас... это форс-мажор?

Максим протянул руку через стол. Накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были горячими.

– Это катастрофа, Анна. Архитектурная катастрофа. Мои несущие конструкции трещат по швам.

– Почему?

– Потому что я больше не хочу быть твоим "временным соседом". Я хочу быть тем, кто греет тебя после дождя. Всегда.

Мир вокруг кофейни перестал существовать. Не было дождя за окном, не было баристы, протирающего стаканы, не было посетителей. Были только мы. И его рука на моей руке.

– Максим, – сказала я, и мой голос дрожал. – Мне кажется, я провалила эксперимент.

– Почему?

– Потому что по условиям эксперимента я должна была научиться любить "рационально". А я... я теряю разум.

Он сжал мою руку.

– Знаешь, – сказал он, глядя мне прямо в душу. – К черту рациональность. Она переоценена.

Он встал.

– Дождь стихает. Пойдем домой.

– Домой? – переспросила я.

– Да. В наш лофт. Мне нужно сделать кое-что, что нельзя делать в кафе.

– Что именно?

– Нарушить контракт. Окончательно и бесповоротно.

Я встала. Ноги были ватными, но я шла за ним. Потому что знала: что бы ни случилось дальше, я этого хочу. Я хочу нарушить все правила.

Мы вышли на улицу. Дождь превратился в мелкую морось. Воздух был свежим, омытым, электрическим.

Максим не отпустил мою руку. Мы шли домой, переплетя пальцы, и молчали. Но это молчание кричало громче любых слов.

До лифта мы дошли, почти не дыша. В зеркале лифта я увидела нас: мокрые, взъерошенные, с безумными глазами.

Двери открылись на нашем этаже.

Максим открыл дверь квартиры, пропустил меня вперед. Пакеты с продуктами упали на пол в прихожей. Мороженое, наверное, растаяло. Стейк забыт.

Он закрыл дверь, щелкнул замком и повернулся ко мне.

В полумраке прихожей его глаза казались черными.

– Анна, – сказал он. – Скажи мне "нет". Прямо сейчас. Если ты хочешь, чтобы я остановился – скажи "нет".

Я смотрела на него. На капли воды, стекающие по его шее. На его губы.

– Я не могу, – прошептала я. – Я не хочу говорить "нет".

– Тогда скажи "да".

– Да.

Это было самое тихое и самое громкое слово в моей жизни.

И он шагнул ко мне.

Его шаг ко мне уничтожил остатки воздуха в прихожей.

Я не успела вдохнуть. Не успела подумать. Его руки – мокрые, горячие, требовательные – обхватили мое лицо, пальцы жестко зарылись в мокрые волосы, фиксируя голову. И он поцеловал меня.

Это не было похоже на поцелуи в кино. Никакой нежности, никакой красивой музыки на фоне. Это было столкновение. Взрыв. Голод, который сдерживали три недели, прорвал плотину.

Его губы были твердыми, настойчивыми, со вкусом дождя и горького кофе. Он целовал меня так, словно хотел выпить мое дыхание, присвоить его себе. Я охнула, открываясь ему навстречу, и мои руки сами собой вцепились в его мокрую футболку, комкая ткань, царапая кожу под ней.

Мы врезались спиной в дверь. Грохот удара отозвался вибрацией во всем теле, но я едва это заметила. Единственное, что имело значение – это его тяжесть, прижимающая меня к дереву, его бедро, вклинившееся между моих ног, его запах – озон, мускус и что-то звериное, от чего у меня темнело в глазах.

– Черт... – прорычал он мне в губы, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. Его глаза были черными, зрачки расширены до предела. – Я хотел быть нежным. Я планировал быть осторожным.

– Не надо, – выдохнула я, притягивая его обратно. – Не надо осторожно. Я устала от осторожности.

Он застонал – низкий, вибрирующий звук, который я почувствовала животом, – и снова накрыл мои губы. На этот раз еще жестче. Его язык ворвался в мой рот, властно, глубоко, и у меня подогнулись колени. Если бы он не держал меня, я бы стекла по двери на пол.

Мокрая одежда стала невыносимой. Она липла к телу, холодила кожу, мешала. Я дернула край его футболки, пытаясь вытащить ее из джинсов. Максим понял меня мгновенно. Он перехватил мои руки, одним движением стянул футболку через голову и отшвырнул ее в сторону. Она шлепнулась куда-то в темноту коридора с мокрым звуком.

Его кожа была горячей. Обжигающей. Я прижалась ладонями к его груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце – так же неистово, как и мое. Провела ногтями вниз, по мокрому торсу, к ремню джинсов.

Максим вздрогнул.

– Анна... – он схватил меня за талию, оторвал от двери и, не прерывая поцелуя, потащил вглубь квартиры. Мы двигались хаотично, спотыкаясь о разбросанные пакеты, сбивая углы.

В гостиной было темно, только свет фонарей с улицы прорезал полумрак полосами.

Он подхватил меня под бедра и усадил на край кухонного острова. Холодный камень столешницы обжег кожу сквозь мокрые джинсы, но тут же этот холод сменился жаром его тела, когда он встал между моих разведенных коленей.

Его руки были везде. На моей шее, на плечах, на груди. Он расстегивал пуговицы моей рубашки – не педантично, как делал все остальное, а рывками, нетерпеливо. Одна пуговица отлетела и цокнула о пол.

– Плевать, – прошептала я, помогая ему сбросить с меня мокрую ткань.

Когда рубашка упала на пол, он замер на секунду. Его взгляд скользнул по моему телу, задержался на кружеве белья, которое вздымалось от моего рваного дыхания.

– Ты... – он покачал головой, словно не мог подобрать слова. – Ты невероятная.

Он наклонился и прижался губами к ложбинке между ключицами. Я запрокинула голову, выгибаясь дугой. Его щетина царапала нежную кожу, и эта боль смешивалась с наслаждением в такой острый коктейль, что я закусила губу, чтобы не закричать.

– Максим... пожалуйста...

– Что? – он целовал мою шею, спускаясь ниже, к краю лифа.

– Всё. Я хочу всё. Сейчас.

Он поднял голову. В полумраке его лицо казалось скульптурой, высеченной из камня, но в глазах горел живой огонь.

– Назад дороги не будет, Анна. Никакого "просто соседи". Никакого "это ошибка". Если мы сделаем это... ты моя.

Это звучало не как вопрос. Это звучало как приговор. Или как обещание.

– Я твоя, – ответила я, глядя ему в глаза. – Я была твоей с того момента, как ты принес мне мандарины. Просто я была дурой и боялась признаться.

Он издал звук, похожий на рычание, и его руки скользнули к застежке моих джинсов.

Молния джинсов разошлась с резким звуком. Он стянул их вместе с бельем, его пальцы касались моей кожи, оставляя огненные следы. Я дрожала, но не от холода. От предвкушения. От страха. От восторга.

Он подхватил меня на руки – легко, словно я ничего не весила – и понес в спальню. В ту самую зону, которая была "табу". Где не было камер. Где была только широкая кровать и темнота.

Он опустил меня на прохладные простыни и тут же навис сверху, накрывая собой, как тяжелым одеялом. Вес его тела был самым успокаивающим ощущением в мире.

– Смотри на меня, – потребовал он, когда его рука скользнула вниз, между моих ног.

Я попыталась закрыть глаза от острого ощущения удовольствия, но он не позволил.

– Нет. Смотри на меня. Я хочу видеть, как ты чувствуешь.

Его пальцы нашли самую чувствительную точку, и я вскрикнула, вцепившись в его плечи. Он двигался уверенно, властно, зная, что делает, изучая меня, присваивая.

– Ты мокрая, – прошептал он с каким-то благоговейным удивлением. – Ты так меня хочешь?

– Я схожу с ума, Максим... Пожалуйста...

Он отстранился на секунду, чтобы избавиться от остатков одежды. Я слышала звон пряжки ремня, шорох джинсов. А потом снова почувствовала его кожу рядом со своей.

Когда он вошел в меня, мир сузился до одной точки. До точки, где мы стали единым целым. Это было больно и сладко одновременно. Я чувствовала, как он заполняет меня, как растягивает, как становится частью меня.

– Анна... – выдохнул он мне в шею, и его голос сорвался.

Мы двигались в едином ритме, который не нужно было планировать или рассчитывать. Это был древний, инстинктивный ритм. Удар сердца. Вдох. Толчок.

Я забыла, кто я. Забыла про блог, про контракт, про дождь за окном. Я была просто женщиной, которая нашла своего мужчину. Я чувствовала каждую мышцу его спины под своими пальцами, чувствовала вкус соли на его коже, чувствовала, как нарастает напряжение внутри, скручиваясь в тугую пружину.

– Макс! – крикнула я, когда пружина лопнула.

Меня накрыло волной такого чистого, ослепительного света, что я перестала существовать. Я рассыпалась на тысячи искр.

Я слышала, как он рычит мое имя, чувствовала, как его тело напрягается в последнем усилии, как он изливается в меня, отдавая себя без остатка.

Потом мы лежали в темноте, переплетенные руками и ногами, мокрые от пота, тяжело дыша. Тишина в комнате была плотной, осязаемой.

Я положила голову ему на плечо. Мое сердце постепенно замедляло бег, возвращаясь к нормальному ритму.

– Мы нарушили контракт, – прошептала я в тишину, улыбаясь.

Максим поцеловал меня в макушку. Его рука лениво поглаживала мою спину.

– Мы переписали контракт, Анна. Теперь условия другие.

– Какие?

– Эксклюзивные права на владение. Пожизненная гарантия. И никаких штрафных санкций за поцелуи.

Я рассмеялась тихо и счастливо.

– Мне нравятся новые условия.

– Мне тоже.

Он притянул меня ближе, укрывая одеялом.

– Спи. Завтра будет новый день. И нам придется решать, что с этим делать.

– Завтра, – согласилась я, закрывая глаза. – А сейчас просто держи меня.

И он держал. Крепко, надежно. Как самая прочная несущая конструкция в мире.

Глава 10

Глава 10

Максим

Утро после грозы началось не с будильника и не с привычного списка задач. Оно началось с её дыхания у меня на груди.

Анна спала, поджав колени, как ребёнок, который наконец-то перестал бояться темноты. Волосы рассыпались по моей руке, щекотали кожу, и каждый вдох отдавался во мне нелепым, почти подростковым счастьем.

Я не двигался. Архитектор во мне привык начинать день с плана: проверить почту, кофе, чертежи, звонки подрядчикам. Сегодня план был разрушен полностью. Вместо таблиц и сроков у меня на плече лежала женщина, ради которой вчера ночью я собственноручно перечеркнул главный пункт контракта.

И не жалел.

Это пугало сильнее, чем сама близость. Не то, что мы сорвались. Не то, что забыли про правила, камеры и пятьсот тысяч штрафных санкций. А то, что внутри не было паники. Было чувство правильности, будто я наконец поставил недостающую несущую балку туда, где она должна была быть с самого начала.

Анна шевельнулась, сонно нахмурилась и уткнулась носом мне в ключицу.

– Ты думаешь слишком громко, – пробормотала она.

– Профессиональная деформация.

– О чём думаешь?

Я посмотрел на потолок. Там не было трещин, но впервые за долгое время мне не хотелось искать дефекты.

– О том, что нам придётся решать, что делать дальше.

Она открыла глаза. Сонная, без макияжа, с распухшими от поцелуев губами и следом от подушки на щеке. Никакой картинки для подписчиков. Никакого фильтра. Просто Анна.

– Дальше? – переспросила она тихо.

Я провёл пальцами по её волосам, осторожно распутывая прядь.

– Мы не можем сегодня выйти к камерам и сделать вид, что вчера ничего не было.

Она отвела взгляд. На секунду я увидел, как привычная броня блогера пытается встать на место: улыбка, шутка, контент-план, спасительная суета.

– А если попробуем? – спросила она. – Просто... пока не говорить. Не им. Не маме. Не Софии. Никому.

Я сел, увлекая её за собой. Простыня соскользнула с плеч, и Анна поспешно натянула её выше, хотя в этой комнате не было ни одной камеры. Этот жест был почти трогательным: женщина, которая привыкла жить под объективами, вдруг стеснялась только меня.

– Скрывать – не то же самое, что защищать, – сказал я.

– Я знаю. Но если мы объявим сейчас, это станет не нами. Это станет голосованием, реакциями, заголовками. Они разберут нас на цитаты раньше, чем мы сами поймём, что у нас происходит.

В этом была логика. Неприятная, но точная. Публичность была её стихией, но она же могла размолоть любое чувство в порошок.

– Тогда правило, – сказал я.

Она прищурилась.

– Только одно? Максим Андреевич, вы теряете форму.

– Одно, но фундаментальное. Всё, что между нами, не снимается. Спальня, прикосновения, разговоры без камер – неприкосновенная зона. Не материал для сторис, не тизер, не «случайный кадр». Наше.

Анна смотрела на меня серьёзно. Без привычной иронии.

– Согласна.

– И второе.

– Ага, началось.

– Если кто-то из нас испугается, он говорит об этом словами. Не сбегает в работу, не прячется за телефоном, не устраивает «откат к заводским настройкам».

Она поморщилась.

– Это было заметно?

– Анна, ты назвала меня Максимом Андреевичем три раза за десять минут и пила кофе так, будто чашка виновата в развале цивилизации.

Она тихо засмеялась и закрыла лицо ладонями.

– Я идиотка.

– Ты испугалась. Это другое.

Я убрал её руки от лица. Она позволила. Слишком доверчиво для женщины, которая ещё месяц назад держала весь мир на расстоянии вытянутой руки с телефоном.

– Я тоже испугался, – признал я.

– Ты? – она подняла брови. – Человек с планом эвакуации из любой эмоциональной катастрофы?

– Особенно я. Я умею строить стены. А вчера понял, что сам же их и снес.

Анна коснулась пальцами моей груди, там, где под кожей билось сердце.

– И что теперь?

– Теперь не притворяться друг перед другом.

Она кивнула. Медленно, будто это решение стоило ей больше, чем любой публичный эфир.

Мы выбрались из спальни ближе к полудню. Лофт встретил нас последствиями вчерашнего урагана: бумажные пакеты в прихожей, расплывшаяся лужица под ведёрком мороженого, моя мокрая футболка у стены, одна пуговица от её рубашки под кухонным островом.

Анна посмотрела на этот хаос и покраснела так, что веснушки стали ярче.

– Это выглядит как место преступления.

– Технически преступление против контракта уже совершено.

– И что скажет следствие?

Я поднял с пола растаявшее мороженое и отправил его в мусор.

– Что подозреваемые действовали по взаимному согласию и в состоянии грозового форс-мажора.

Она рассмеялась. Этот смех снял последнее напряжение с утра.

Мы убирали кухню молча, но это молчание было другим. Не неловким и не защитным. Оно было наполнено новой реальностью: я знал, как она пахнет после сна; она знала, что я могу потерять контроль; и оба мы знали, что назад к формуле «временные соседи» уже не вернёмся.

Телефоны так и лежали на шкафу. Мы не включали их до вечера. Это было почти безответственно – у неё блог, у меня проект, у обоих внешний мир, который не умеет ждать. Но впервые за долгое время я выбрал не срочное, а важное.

Вечером, когда камеры снова загорелись красными точками, мы сидели на диване на приличном расстоянии друг от друга и отвечали на комментарии так, будто между нами всё ещё только эксперимент.

Анна улыбалась в объектив. Я говорил про границы, быт и уважение к личному пространству. Подписчики писали, что мы странно светимся.

Они были правы.

Под столом наши пальцы соприкоснулись. На секунду. Никто не увидел. Никто, кроме нас.

И именно поэтому это было настоящим.