Текст книги "Временный сосед (СИ)"
Автор книги: Анастасия Вежина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Я уменьшил огонь и посмотрел на неё.
– Странным – нет. Непривычным – да. А тебе?
Она грустно усмехнулась.
– Мне – страшно.
– Почему?
– Потому что я привыкла: если что-то не снято, этого как будто не было. А сейчас мы просто... существуем. И никто не ставит лайки. Как будто я трачу время впустую. Или как будто я исчезаю, когда на меня не смотрят.
Я отложил лопатку. Это было сильно. И честно. Куда честнее, чем все её сторис за день.
– Ты не исчезаешь, Анна, – сказал я серьезно. – Ты здесь. И ты... более настоящая, чем та девушка в розовом костюме.
Она посмотрела на меня с удивлением, словно я сказал комплимент на иностранном языке.
– А ты? – спросила она. – Кто ты, когда не играешь роль "душного архитектора"?
Я усмехнулся.
– Архитектор, который слишком много работает, ест домашнюю еду только по праздникам и читает СНиПы перед сном. Скучный тип.
– Не скучный, – возразила она, глядя на меня своими карими глазами без линз. – Надежный. У тебя есть фундамент. То, чего мне не хватает.
Я разложил еду по тарелкам. Поставил перед ней. Пар поднимался от горячего рагу, пахло специями и домом.
Мы ели в тишине, но это была не неловкая тишина чужаков. Это была тишина перемирия после долгой битвы.
– Спасибо, – сказала она, доев всё до последней крошки. – Это было... божественно.
– Это просто курица.
– Нет. Это забота. Я отвыкла от неё.
Она встала, собрала тарелки – небрежно, чуть не уронив вилку. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, когда она потянулась за моей чашкой.
Тёплые. Мягкие.
Она дёрнулась, словно от разряда тока, и быстро отдёрнула руку.
– Извини.
– Ничего, – сказал я, глядя, как она суетливо загружает посудомойку.
Но ладонь всё ещё хранила тепло её прикосновения.
– Спокойной ночи, Максим.
– Спокойной ночи, Анна.
Она ушла в свою комнату, а я остался на кухне. Машинально поправил стулья – поставил их ровно под линию стола. Протёр столешницу. Убрал лопатку в ящик строго на своё место.
Порядок. Контроль. Структура.
Но когда я проходил мимо её комнаты, услышал тихое напевание – она пела под душем какую-то попсу, фальшивя на высоких нотах.
И я поймал себя на том, что улыбаюсь.
Стёр улыбку. Потёр переносицу.
Девяносто дней. Мне нужно продержаться девяносто дней.
И к тому, что от её присутствия этот стерильный лофт вдруг начинает казаться домом.
Я прошёл в свою спальню. Закрыл дверь. Посмотрел на выдернутую камеру.
Эксперимент начался.
И почему-то самым страшным было не то, что мне придётся жить под прицелом.
А то, что я уже начинаю забывать, каково это – быть одному.
Глава 3
Глава 3
Анна
День второй нашего эксперимента начался в половине седьмого утра с звука, который я никогда не слышала в своей квартире в такую рань: шум воды. Настойчивый, ровный гул работающего душа за стеной.
Я открыла один глаз, уставилась в потолок и попыталась понять, где я. Ах да. Лофт. Эксперимент. Идеальный мужчина за стеной, который решил помыться именно тогда, когда нормальные люди видят десятый сон.
Обычно мое утро – это священный ритуал лени. Я просыпаюсь в районе девяти, валяюсь в постели еще полчаса, скролля ленту и сочиняя "мудрые мысли" для сторис. Потом неспешно ползу в душ, где провожу сорок минут под кипятком, смывая остатки сна и репетируя речь на вручении Оскара. Это мое время. Никто не торопит, никто не дышит в затылок.
А сейчас кто-то уже двадцать минут оккупировал МОЮ ванную, и судя по звукам, устроил там филиал Ниагарского водопада.
Я схватила телефон и постучала по стене, разделяющей мою спальню и ванную. Кулак отозвался глухой болью.
– Максим! – крикнула я хриплым со сна голосом. – Ты там утонул? Или решил смыть с себя грехи всего архитектурного сообщества?
Шум воды стих.
– Десять минут! – донесся бодрый, возмутительно свежий голос. И... он что, напевал?
Напевал! В семь утра! После получасового душа!
Я откинулась на подушку, чувствуя, как закипает раздражение. Мне нужно было в туалет, мне нужно было умыться, мне нужно было начать день, но мой график разбился о железный режим жаворонка-педанта.
Десять минут растянулись в пятнадцать. Потом послышалось жужжание. Электробритва. Серьезно? Он еще и бреется там, пока я тут танцую джигу от нетерпения?
Я не выдержала. Выползла из спальни в своем любимом халате – огромном, пушистом, нежно-розовом, в котором я похожа на зефирного монстра. В нем удобно, тепло, но сексуальности – ноль целых ноль десятых. Подкралась к двери ванной и прислушалась. Жужжание прекратилось.
– Максим? – позвала я, стараясь звучать угрожающе, хотя больше напоминала капризного ребенка.
Дверь распахнулась так резко, что я отшатнулась.
И замерла.
На пороге стоял Максим. Босиком. С белым полотенцем на бедрах – и больше ничего. Капли воды стекали по шее, по ключицам, медленно скользили вниз по широкой груди. Мышцы живота напрягались при каждом вдохе, образуя чёткий рельеф. Волосы были влажными и темными, на лице ни следа щетины.
А вокруг него облаком висел запах... о боже. Свежесть, ментол, дорогой одеколон и горячая влажная кожа.
Этот запах ударил мне в ноздри, мгновенно сбив настрой на скандал.
Я забыла, зачем стучалась. Забыла, что хотела пожаловаться на оккупацию ванной. Я просто... смотрела. На то, как капля воды медленно ползёт по его груди, огибая соски, скатывается к животу и исчезает под краем полотенца.
Господи. Я пялюсь на его торс, как подросток на первую обнажёнку.
На фото он был красивым. Но одно дело – картинка в телефоне, и совсем другое – живой мужчина в капельках воды, от которого исходит жар и этот чёртов запах.
– Доброе утро, – сказал он с легкой полуулыбкой. Его голос утром звучал ниже, с хрипотцой, от которой по спине побежали мурашки. – Ванная свободна. Извините за задержку.
Он прекрасно видел, куда направлен мой взгляд. И эта чёртова полуулыбка говорила: "Да, я в курсе, что ты залипла".
Мы стояли в узком коридоре, почти касаясь друг друга. Я – лохматая, в розовом плюше, с заспанным лицом. Он – полуголый, влажный, пахнущий как грех.
– Я... – голос предательски сел. Я прокашлялась, стараясь не смотреть ниже его подбородка. – Ты там целую вечность провёл!
– Утренние процедуры – это фундамент дня, – он сказал это совершенно серьезно, но в глазах плясали чертики.
Фундамент. Даже полуголый он говорит как прораб.
– Ясно, – я попыталась протиснуться мимо него в ванную, но коридор был узким. Моё плечо задело его руку – голую, горячую, мокрую. Разряд прошёл от точки контакта вниз, к животу. – А я... ну, у меня пик активности вечером. Творческие биоритмы, знаете ли.
– Заметно, – хмыкнул он, скользнув взглядом по моему "зефирному" наряду. – Очень... пушистый образ.
Я юркнула в ванную и захлопнула дверь, прижимаясь к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле.
Чёрт возьми. Я видела его фото в деловой рубашке. Я знала, что он спортивный. Но одно дело – догадываться, и совсем другое – увидеть эти плечи, этот пресс, эти руки вживую.
И почему я выгляжу как городской сумасшедший рядом с ним?
Оглядевшись, я замерла во второй раз.
Обычно после моих утренних сборов ванная выглядит как поле битвы косметической индустрии: тюбики открыты, баночки разбросаны, на зеркале брызги лака. Творческий беспорядок – моя религия.
Сейчас же здесь царила стерильная чистота. Операционная. Полотенца висели ровно, край к краю. Раковина блестела так, что больно смотреть. Никаких волос, никаких капель воды, даже тюбик с пастой лежал параллельно краю полки. Он не просто помылся – он провел зачистку территории.
Это должно было меня обрадовать. Но почему-то вызвало глухое раздражение. Словно он стер мое присутствие. Сделал пространство своим, идеально правильным и безжизненным.
"Ну погоди, – подумала я, включая воду. – Я тебе устрою хаос."
К десяти утра я привела себя в порядок (рекордные сорок минут!), нацепила "домашний" макияж (который на самом деле занимал полчаса) и вышла на кухню, готовая к подвигам.
Максим сидел за островом с ноутбуком. На носу очки в тонкой оправе (о боже, очки!), рука с чашкой кофе замерла в воздухе. Он читал что-то на экране с таким сосредоточенным видом, будто решал судьбу вселенной.
Он оделся, слава богу. Серая футболка, джинсы. Но я всё равно помнила, что под этой футболкой. И как пахла его кожа.
Сосредоточься, Анна. У тебя съёмка.
– Максим, – громко объявила я, устанавливая штатив. – Внимание! Сейчас будет происходить магия кулинарного блоггинга. Я буду готовить, говорить с камерой и, возможно, петь. Можешь работать, но не пугайся.
– Я ко всему готов, – отозвался он, не поднимая головы. – После твоего халата меня уже ничем не удивить.
– Эй! Это дизайнерская вещь!
– Дизайнер явно ненавидит человечество.
Я включила кольцевую лампу, проверила картинку на телефоне. Свет падал идеально.
– Доброе утро, мои дорогие! – защебетала я в объектив, мгновенно включая режим "Аня-лапочка". – Сегодня у нас рубрика "Завтрак для двоих". Мы будем готовить самые пушистые, самые нежные американские панкейки! Рецепт настолько прост, что справится даже... архитектор!
Максим за спиной хмыкнул, но промолчал.
Я выставила ингредиенты: мука, яйца, молоко, разрыхлитель. Всё красиво, в стеклянных мисочках. Картинка – Пинтерест отдыхает.
– Начинаем с яиц. Берем два красивых яйца... – Я уверенно взяла яйцо, замахнулась над миской... и отвлеклась.
Боковым зрением я увидела, как Максим потянулся, и его футболка натянулась на спине, очерчивая мышцы. Те самые мышцы, которые я видела полчаса назад. Мокрые. Рельефные.
Рука дрогнула. Яйцо ударилось о край миски слишком сильно и взорвалось у меня в пальцах.
Желтая жижа потекла по рукам, скорлупа с веселым хрустом упала в муку.
– Упс! – я рассмеялась в камеру, чувствуя, как краснею. – Техническая неполадка! Яйцо оказалось с характером!
Пытаюсь выловить скорлупу пальцами, но она, скользкая, убегает вглубь муки. Я ковыряюсь в миске, превращая будущий завтрак в грязное месиво.
Стук клавиш за спиной прекратился.
– Анна, – спокойный голос Максима прозвучал совсем рядом. – Ты сейчас смешаешь скорлупу с тестом, и это будет хрустящий сюрприз, который никто не оценит.
Я обернулась. Он стоял у меня за плечом, сняв очки. Вблизи его глаза казались не серыми, а какими-то штормовыми.
– Я справлюсь! – фыркнула я, вытирая липкие руки салфеткой. – Это творческий процесс!
– Это не творчество, это нарушение технологии. – Он подошел к раковине, вымыл руки, вытер их насухо. – Позволь.
Он встал рядом со мной. Слишком рядом. Мое личное пространство сжалось до размеров атома. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и тот самый утренний запах свежести.
– Смотри, – он взял второе яйцо. Его пальцы – длинные, уверенные – обхватили хрупкую скорлупу. Одно четкое движение о плоскую поверхность стола, и яйцо раскрылось, идеально скользнув в миску. Ни капли мимо.
– Вау, – вырвалось у меня. И это было не для камеры. – Где ты этому научился? На курсах "Идеальный мужчина"?
– Жизнь научила. Жил один пять лет. Пришлось освоить базовые навыки выживания, чтобы не умереть от гастрита.
Он взял венчик.
– Мука, – скомандовал он.
Я, как завороженная, начала сыпать муку. Он мешал. Его движения были ритмичными, сильными. Вены на предплечьях вздувались при каждом повороте венчика. Мышцы перекатывались под кожей – плавно, гипнотически.
Я поймала себя на том, что смотрю не на тесто, а на его руки. На то, как уверенно он держит миску. Как пальцы сжимают ручку венчика. Как сосредоточенно он следит за консистенцией.
И какого чёрта меня так заводят руки мужчины, взбивающего блинное тесто?
Это какой-то новый фетиш. Я влюбляюсь в руки архитектора. Помогите.
– Хватит, – сказал он. – Теперь молоко. Медленно.
Я лила молоко, он взбивал. Мы работали в каком-то странном унисоне, словно танцевали, хотя стояли на месте. Я случайно задела его локтем, и меня прошибло током. Не статическим электричеством, а чем-то другим. Живым.
Он замер. Не посмотрел на меня – но я видела, как напряглась его челюсть. Как сбился ритм.
А потом он поднял глаза – и в этом взгляде было что-то, от чего перехватило дыхание. Серые глаза потемнели, стали штормовыми. Тяжелыми.
Мы стояли слишком близко. Я видела золотистые искорки в его радужке. Видела, как дрогнули его ноздри, когда он вдохнул.
– Кажется, готово, – его голос прозвучал чуть глуше.
– Да, – прошептала я, не в силах отвести взгляд. – Готово.
Мы посмотрели друг на друга. Камера продолжала писать, лампа светила в лицо, но я забыла про них. Было только это ощущение – мы вдвоем, запах ванили и муки, и странное напряжение в воздухе, которое можно было резать ножом.
– Жарь, – сказал он и отступил на шаг, разрывая дистанцию.
Я отвернулась к плите, пытаясь унять сердцебиение. Руки дрожали, когда я наливала тесто на сковородку.
Панкейки получились идеальными. Круглыми, золотистыми, пышными. Не чета моим обычным кривым оладьям.
– Та-дам! – я торжествующе показала тарелку в камеру. – Шедевр совместного творчества! Спасибо моему ассистенту Максиму!
Максим, уже вернувшийся за ноутбук, коротко кивнул, не поднимая глаз. Но я видела, что уголки его губ дрогнули в улыбке.
Мы завтракали за столом, как нормальная семья. Я выключила основную камеру, оставив только телефон для сторис. Панкейки с кленовым сиропом таяли во рту.
– Вкусно, – признал Максим, отправляя в рот кусочек. – Не ожидал.
– Эй, я вообще-то фуд-блогер! Иногда.
– Ты блогер всего, Анна. Это меня и пугает.
Я хотела огрызнуться, но тут телефон звякнул уведомлением. Я открыла пост с видео готовки (монтаж занял пять минут, спасибо опыту). Комментарии уже лились рекой.
Сначала были сердечки. "Какие вы милые!", "Как он смотрит на тебя!", "Огонь пара!".
Но потом полезла грязь.
"Фу, какой он деревянный. Стоит как истукан."
"Аня, где ты нашла этого зануду? У него лицо, как будто он лимон съел."
"Сразу видно – альфонс. Пристроился к успешной девочке, строит из себя мачо."
"Слишком идеальный, явно актер. Не верю. Постановка."
"Смотрите, как он брезгливо смотрит на её стряпню. Беги от него, Аня!"
Улыбка сползла с моего лица. Я привыкла к хейту, у меня толстая кожа. Но эти комментарии... они были про него. Про человека, который только что спас мой завтрак. Который, несмотря на свою "деревянность", был добрее и живее большинства этих комментаторов.
Максим заметил перемену в моем настроении.
– Что там? Очередная порция восхищения моим «вайб строгого папочки»? – усмехнулся он.
– Нет, – я попыталась перевернуть телефон, но он перехватил мою руку.
– Дай сюда.
– Не надо, Максим. Там... мусор. Интернет-тролли.
– Я хочу знать, что обо мне говорят в моем же доме.
Он забрал телефон. Я смотрела, как он читает. Лицо его не изменилось – ни один мускул не дрогнул. Только глаза стали холодными, как бетон.
– "Альфонс", – прочитал он вслух. – "Зануда". "Актер погорелого театра". Неплохо. Креативно.
– Максим, не слушай их. Это идиоты, которым нечем заняться...
– "Интересно, сколько она ему заплатила, чтобы он терпел её готовку?" – он поднял на меня взгляд. В нем была горечь. – Действительно, Анна. Сколько? Пятьсот тысяч? Это цена моего терпения?
Меня взорвало. Не знаю, что на меня нашло. Может, адреналин от утренней стычки в коридоре. Может, то электричество у плиты. Может, воспоминание о том, как он выглядел в одном полотенце.
Я выхватила у него телефон, включила запись видеосообщения и, глядя прямо в камеру, почти прокричала:
– Слушайте сюда, диванные критики! Вы видите три минуты видео и думаете, что знаете человека? Вы ни черта не знаете! Этот "зануда" сегодня утром спас мой завтрак, хотя мог бы просто посмеяться надо мной. Этот "актер" готовит лучше, чем все вы вместе взятые. И он настоящий! Он, блин, самый настоящий человек из всех, кого я встречала за последний год! Он не играет на камеру, он не пытается вам понравиться, он просто живет! И если вы этого не видите – это ваши проблемы, а не его!
Я нажала "стоп" и швырнула телефон на диван. Дыхание сбилось. Я стояла посреди кухни, злая, растрепанная, готовая убивать за этого "деревянного" архитектора.
Максим смотрел на меня. Впервые за три дня в его взгляде не было ни иронии, ни снисхождения. Он смотрел на меня так, словно увидел впервые.
– Ты... защищала меня? – тихо спросил он.
– Да! – рявкнула я. – Потому что они неправы! Ты не такой!
– А какой я?
Вопрос повис в воздухе. Я посмотрела на него – на его руки, которые только что взбивали тесто, на его серьезное лицо, на напряженные плечи.
– Ты... – я сглотнула. – Ты человек, который убирает ванную до блеска. Который делает идеальные панкейки. И который пахнет так, что у меня кружится голова.
Последние слова вырвались шепотом, против моей воли.
Тишина стала звенящей.
Максим медленно встал. Подошел ко мне. Остановился в шаге.
Я подняла голову, задрав подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. Мы стояли слишком близко. Я чувствовала тепло его тела. Видела, как вздымается его грудь при вдохе.
Его взгляд скользнул к моим губам. Задержался там на секунду – всего одну, но я её почувствовала всем телом. Жар разлился по щекам, опустился ниже.
Он протянул руку – я замерла, не дыша – и его пальцы на мгновение коснулись моего запястья. Лёгкое прикосновение, почти невесомое.
Но достаточное, чтобы по коже побежали мурашки.
А потом он взял тарелку с остатками панкейков, стоявшую на столе рядом со мной.
– Спасибо, – сказал он тихо. Голос был мягким, почти бархатным. – За то, что была настоящей.
Я заметила, как дрогнули его пальцы, когда он брал тарелку. Как напряглась челюсть. Как он отвернулся чуть резче, чем нужно.
Он чувствовал то же самое. И старался это скрыть.
– Я помою посуду, – сказал он, направляясь к раковине. – А тебе, наверное, нужно ответить подписчикам.
Он отвернулся, включил воду. Я стояла и смотрела на его спину, чувствуя, как внутри все дрожит. Я защищала его. Я орала на своих любимых подписчиков ради него.
Мы знакомы три дня.
Что со мной происходит?
Я забрала телефон и ушла в спальню, чувствуя спиной его взгляд. И впервые мне не хотелось выкладывать это в сторис. Хотелось сохранить этот момент – его взгляд на мои губы, прикосновение к запястью, его дрогнувшие пальцы – только для себя.
Потому что когда он смотрел на меня так, как будто хотел коснуться, но сдерживался... я чувствовала себя не контент-мейкером.
Я чувствовала себя живой.
Глава 4
Глава 4
Максим
Пятый день эксперимента начался с нарушения, которое мой внутренний график классифицировал как "критический сбой системы".
В половине седьмого утра, когда я, следуя привычному алгоритму, вышел на кухню, меня встретила тишина. Не та благословенная тишина, которую я ценил в своей холостяцкой квартире, а неправильная, тяжелая, ватная тишина.
Обычно к этому времени лофт уже подавал признаки жизни. Анна, даже если не вставала, создавала фоновый шум: приглушенная музыка из-за стены, вибрация телефона на тумбочке, шуршание постельного белья. Она была существом хаотичным, занимающим собой всё пространство, даже во сне.
Сегодня – ни звука.
Я заварил кофе. Громко поставил чашку на каменную столешницу. Никакой реакции.
Первая мысль была циничной: она проспала контент-план. Вторая – тревожной. Третья заставила меня подойти к матовой стеклянной перегородке её спальни и прислушаться.
– Анна? – позвал я, стараясь не звучать слишком обеспокоенно. – У нас по графику через час съемка утренней йоги. Или ты решила сменить формат на "Спящую красавицу"?
В ответ – тихий, задушенный стон. Звук был таким жалким, что мой сарказм мгновенно испарился.
– Анна? – Я постучал. – Я вхожу. Пункт 4.2 о чрезвычайных ситуациях.
Я толкнул дверь. В комнате было душно, пахло нагретым текстилем и чем-то сладковато-больным. Анна лежала поверх одеяла, свернувшись в тугой комок. Её любимая пижама с дурацкими единорогами сбилась, обнажив плечо, кожа казалась неестественно бледной в утреннем свете.
Я подошел к кровати. Она дрожала. Мелкая, противная дрожь сотрясала всё тело.
– Эй, – я опустился на край кровати, нарушая все мыслимые границы приватности. – Анна, что с тобой?
Она с трудом разлепила веки. Глаза были мутными, влажными, с полопавшимися капиллярами.
– Максим... – прохрипела она. Голос, обычно звонкий, звучал как скрежет наждачки по металлу. – Мне кажется, моя операционная система полетела. Синий экран смерти.
Она попыталась улыбнуться, но губы потрескались и дрожали.
– Где болит?
– Везде. Голова как будто в тисках. Горло... там битое стекло. И холодно. Почему так холодно? Мы не оплатили отопление?
Диагноз был очевиден даже человеку с дипломом архитектора, а не врача. ОРВИ. Грипп. Вирусная атака на главный элемент нашего эксперимента.
Я протянул руку и коснулся её лба.
Ошибка. Огромная ошибка.
Её кожа была сухой и обжигающе горячей – но это меня не остановило. Моя ладонь, прохладная после умывания, легла на её лоб, и Анна инстинктивно подалась навстречу этому прикосновению, выдохнув с облегчением. Тихий, почти стонущий выдох.
Что-то сжалось внизу живота. Неуместно. Неправильно. Она больна, у неё жар, а я...
Я провёл большим пальцем по её виску, убирая влажную прядь. Волосы были шелковистыми, даже спутанными от пота. Её щека оказалась под моей ладонью – горячая, нежная. Я почувствовал, как пульсирует жилка под кожей – быстро, тревожно.
Анна закрыла глаза и прижалась к моей руке всем лицом, как котёнок. Доверчиво. Беззащитно.
Моё сердце ухнуло вниз.
Я убрал руку резче, чем нужно.
– У тебя жар, – сказал я, и голос прозвучал жёстче, чем я хотел. – Высокая температура.
– Я умираю? – спросила она с драматизмом, который не смог убить даже вирус. – Если да, то удали мои последние сторис. Там я с патчами под глазами, это не тот некролог, который я хочу.
– Ты не умираешь. Ты заболела.
Я встал, чувствуя, как включается мой профессиональный режим "решение проблем". Нужно действовать. Нужно что-то делать руками, чтобы не думать о том, как она прижималась к моей ладони.
– Так. План действий. Первое: диагностика температуры. Второе: жаропонижающее. Третье: обильное питье. Четвертое: изоляция и покой.
– Ты говоришь как робот-медбрат, – пробормотала она, натягивая одеяло до самого носа. – У тебя есть функция "пожалеть"?
– У меня есть функция "не дать тебе сгореть от лихорадки". Я в аптеку. Тебе что-нибудь нужно? Кроме новых легких?
– Мороженое, – пискнула она из-под одеяла. – И мандарины.
– Я куплю лекарства. И, так и быть, мандарины.
Аптека встретила меня стерильным светом и очередью из двух чихающих пенсионерок. Пока я стоял, изучая витрину с разноцветными коробками, я поймал себя на мысли, что волнуюсь. Не раздражаюсь из-за срыва графика, не злюсь на форс-мажор, а именно волнуюсь.
Анна выглядела маленькой и хрупкой в этой огромной кровати. Без своего телефона, без макияжа, без брони из иронии она казалась... ребенком. И это вызывало странное желание завернуть её в одеяло и никуда не отпускать.
– Молодой человек, вам помочь? – Фармацевт, женщина с взглядом рентгена, вывела меня из транса.
– Да. Мне нужно всё от гриппа. Самое эффективное. Жаропонижающее, от горла, витамин С... – я запнулся. – И что-нибудь, чтобы... ну, чтобы стало легче.
– Для кого берете? – она хитро прищурилась. – Для жены? Или для девушки?
Я открыл рот, чтобы сказать "для соседки по контракту", но слова застряли в горле.
– Для девушки, – сказал я. – Она очень капризная пациентка.
Фармацевт понимающе улыбнулась и начала выкладывать на прилавок гору коробочек.
– Возьмите еще вот это, травяной сбор. И мед. Мужчины вечно забывают про мед, а он лучше любой химии душу греет.
Я вышел из аптеки с двумя пакетами. В одном была половина ассортимента фармацевтической промышленности, во втором – килограмм мандаринов и банка дорогого меда.
Вернувшись в лофт, я обнаружил Анну в той же позе. Она спала, дыхание было тяжелым, свистящим. Я тихо прошел на кухню.
Мои кулинарные навыки ограничивались стейками и пастой, но любой мужчина должен уметь сварить куриный бульон. Это базовый навык выживания, прошитый в ДНК. Я резал курицу, чистил морковь и ловил себя на том, что стараюсь не шуметь ножом по доске.
Когда бульон был готов, лофт наполнился запахом дома. Настоящего дома, а не декораций для съёмок. Запахом заботы, которую невозможно сымитировать никакими фильтрами.
Я налил его в большую кружку и пошел в спальню.
– Анна, – я мягко потряс её за плечо. – Подъем. Время процедур.
Она открыла глаза. Взгляд был расфокусированным.
– Максим? Ты еще здесь?
– А где мне быть? Я живу здесь. По контракту, помнишь?
Она попыталась сесть, но сил не хватило. Я подложил ей под спину вторую подушку, придерживая её за плечи. Сквозь тонкую ткань пижамы я чувствовал жар её тела.
– Выпей, – я протянул ей таблетки и стакан воды.
Она послушно проглотила.
– А теперь бульон.
– Я не хочу... – она отвернулась. – Меня тошнит.
– Надо. Хотя бы пару глотков. Это топливо. Без топлива система не перезагрузится.
Я сел на край кровати и поднес ложку к её губам.
Она посмотрела на меня – удивлённо, недоверчиво. Глаза блестели от жара.
– Ты меня кормишь? С ложки?
– Я оптимизирую процесс доставки питательных веществ. Открывай рот.
Она послушалась. Губы сомкнулись на ложке, и я почувствовал, как напряглись мышцы руки. Она втянула бульон, и капля осталась на нижней губе.
Я проследил взглядом за этой каплей. За тем, как она медленно скользит к уголку рта. Как Анна слизывает её кончиком языка.
Отвернулся. Набрал вторую ложку.
Это было слишком интимно. Слишком... домашне. Как будто мы не чужие люди, связанные контрактом, а... что? Пара? Семья?
Я кормил её медленно, стараясь не думать о том, как она доверчиво открывает рот, ожидая следующей ложки. Как смотрит на меня снизу вверх, благодарно и устало.
– Вкусно, – прошептала она после нескольких глотков. – Ты туда что-то добавил? Секретный ингредиент?
– Да. Соблюдение технологии приготовления.
Она слабо улыбнулась, и от этой улыбки – бледной, с потрескавшимися губами – у меня защемило в груди.
– Спасибо. Ты... ты хороший, Максим. Зря я называла тебя душным.
– Я всё еще душный. Просто сейчас я душный медбрат.
Следующие три часа прошли в странном тумане. Я менял ей холодные компрессы на лбу, заваривал чай с медом, чистил мандарины, тщательно убирая все белые прожилки (почему-то мне казалось важным, чтобы они были идеальными). Анна то проваливалась в сон, то просыпалась и начинала бредить про какие-то интеграции и охваты.
– Максим, – позвала она вдруг вполне осознанно. – Мне скучно. Развлеки меня.
– Я не аниматор, Анна.
– Ну пожалуйста. Расскажи что-нибудь. Не про СНиПы и не про бетон. Расскажи про себя.
Я сел в кресло у её кровати. За окном серый день сменился сумерками. В комнате было тихо, только гудел увлажнитель воздуха.
– Что ты хочешь знать?
– Зачем тебе этот проект? Ну, тот, для погорельцев. Ты же успешный архитектор, строишь виллы для олигархов. Зачем тебе возиться с социальным жильем?
Вопрос был неожиданным. Обычно люди спрашивали про бюджет, про сроки, про маржинальность. Никто не спрашивал "зачем".
Я посмотрел на свои руки.
– Ты знаешь, что такое дом, Анна?
– Место, где живешь?
– Нет. Дом – это не стены. Это чувство безопасности. Это место, куда ты возвращаешься, когда мир пытается тебя сломать.
Я встал и подошел к окну.
– Четыре года назад я был в Сосновке. Сразу после пожара. Я видел людей, которые потеряли всё. Не просто вещи – они потеряли свою историю. Фотографии, любимые кружки, запах родных стен. Они стояли на пепелище, и в их глазах была пустота.
Я обернулся к ней. Анна слушала внимательно, не перебивая. Её глаза в полумраке казались огромными.
– Государство предложило им вагончики. Временные бараки. Безликие коробки, в которых хочется повеситься, а не жить. Я понял, что могу сделать лучше. Я могу спроектировать дома, которые будут дешевыми, но... человечными. С большими окнами, чтобы было много света. С общими верандами, чтобы соседи могли говорить. Дома, которые помогут им снова почувствовать себя людьми, а не "пострадавшими".
Я замолчал, чувствуя, что сказал слишком много. Обычно я не делюсь этим. Это слишком личное. Моя профессиональная мечта, граничащая с одержимостью.
– Пятнадцать миллионов, – тихо сказала Анна.
– Что?
– Тебе нужно пятнадцать миллионов. Пятьсот тысяч мои – это начало. А остальное?
– Найду. Инвесторы, гранты. Я найду.
– Я помогу, – вдруг сказала она твердо.
Я усмехнулся.
– Анна, ты болеешь. У тебя жар. Спи.
– Нет, я серьезно. – Она попыталась приподняться на локтях. – У меня есть аудитория. Двести тысяч человек. Если каждый скинет по сто рублей... Или если мы найдем спонсоров. Я умею это делать, Максим. Я умею продавать идеи. Твоя идея – потрясающая. Она... настоящая.
Я подошел к ней и аккуратно уложил обратно на подушки.
– Ты сейчас бредишь.
– Не брежу. Ты думаешь, я поверхностная дурочка с телефоном? – В её голосе прозвучала обида. – Может быть. Но я умею видеть красоту. И то, что ты хочешь сделать – это красиво. Красивее, чем любой мой фильтр в блоге.
Я замер. Её рука, горячая и сухая, накрыла мою руку.
– Давай сделаем это, – прошептала она. – Когда я поправлюсь. Мы расскажем про твой проект. Не сухими цифрами, а... историей. Людям нужны истории.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Тектонический сдвиг. Я привык считать её блогерство пустым занятием. Яркой оберткой без конфеты. А сейчас она предлагала мне единственный ресурс, который у неё был – своё влияние, свою энергию – чтобы помочь моей мечте.
– Спасибо, – сказал я хрипло. – Поговорим об этом, когда температура спадет.
– Обещаешь?
– Обещаю. А теперь спи.
Она закрыла глаза и через минуту уже спала. Я сидел рядом, слушая её дыхание, и думал, что этот эксперимент идет совсем не по плану. Я должен был просто перетерпеть три месяца с "соседкой". А вместо этого я сижу у её постели, кормлю её с ложки и чувствую...
Что я чувствую?
Ответственность? Да. Благодарность? Да.
Или что-то еще, чему пока страшно давать название?
К вечеру следующего дня кризис миновал. Температура упала до 37,2, к Анне вернулся голос и способность язвить.
– Мне нужно на воздух, – заявила она, выплывая из спальни в одеяле, как римский патриций в тоге. – Я заплесневела в этой комнате.
– На улицу нельзя.
– На балкон. Я оденусь тепло. Пожалуйста, Максим. Я хочу увидеть небо, а не потолок.
Я вздохнул. Спорить с выздоравливающей женщиной – себе дороже.
Мы вышли на тот самый крошечный балкончик. Анна была закутана в пуховик поверх пижамы, на ногах – шерстяные носки. Я стоял в свитере.
Вечер был прохладным, но ясным. Москва шумела внизу рекой огней. Воздух пах осенью и выхлопными газами, но после спертого воздуха квартиры он казался альпийским.
– Красиво, – выдохнула Анна, опираясь на перила. – Знаешь, я никогда не любила этот город. Он слишком быстрый. Жестокий.
