Текст книги "Ты моё проклятие (СИ)"

Автор книги: Анастасия Итрухина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 36.

Белые стены. Знакомый запах антисептика. Монотонный писк аппарата. Я снова в больнице, но на этот раз все по-другому. Страх был острым, животным и совершенно земным. Я лежала, не шевелясь, боясь пошевелиться, вцепившись пальцами в холодные поручни кровати. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. После той ночи, молнии и крови на моих ногах, все превратилось в кошмар наяву.

– Угроза прерывания, – сухо констатировал врач. – Полный покой. Никаких стрессов. Лежите.

Максим стоял у окна, его спина была напряжена, как струна. Когда врач ушел, он медленно повернулся. Его лицо было бледным от бессонной ночи, а в глазах бушевала буря, которую он с трудом сдерживал.

– Объясни мне, – его голос был тихим и от того еще более опасным. – Что было такого важного в этой дыре – Кыштамае, – он выдохнул название с нескрываемым презрением, – что ты, зная о беременности, помчалась туда, чуть не угробив себя и ребенка?

Я не могла ответить. Я могла только смотреть на него, и мои глаза снова наполнялись предательскими слезами.

– Макс, ей нельзя нервничать. – сделала замечание Ира.

– Ира! – он резко обернулся к сестре, которая робко жалась в дверном проеме. – Ты! Ты должна была остановить ее! Ты же знала! Вместо этого ты собрала ей какой-то идиотский чемодан и поехала с ней на край света к какой-то шарлатанке!

– Максим, я... – начала оправдываться Ира, ее голос дрожал.

–Молчи! – он отрезал, и его слово повисло в воздухе, холодное и тяжелое. – Если бы с ней или с ребенком что-то случилось, я бы тебе этого никогда не простил. Никогда. Ты поняла?

Ира вспыхнула, и ее глаза, полные слез, сверкнули обидой.

–А ты думаешь, я бы себе это простила?! – выкрикнула она. – Я ее люблю не меньше твоего! Я пыталась помочь!

–Помочь? Свести с ума и угробить – это твоя помощь? – он язвительно бросил ей в ответ и, развернувшись, вышел из палаты, громко хлопнув дверью.

Ира постояла мгновение, потом, не в силах сдержать рыдания, выбежала вслед за ним. Я осталась одна. С чувством чудовищной вины. Я была причиной этого урагана, и теперь между двумя самыми близкими мне людьми пролегла трещина.

Я пыталась говорить с Максимом, когда он возвращался. Пыталась оправдать Иру, взять всю вину на себя. Но он отмахивался, его лицо оставалось каменным. Он заботился обо мне, привозил еду, разговаривал с врачами, но та теплота, что была между нами, исчезла, вытесненная страхом и непониманием.

Ира приходила тайком, когда его не было. Она была притихшая, с красными глазами. Мы разговаривали о пустяках, но слон в комнате был таким огромным, что не оставалось места ни для чего другого. Я не могла их примирить. Мои слова разбивались о стену его гнева и ее обиды.

И тогда, отчаявшись, поняв, что Перун не даст мне простого ответа и что я осталась одна со своей чудовищной дилеммой, я снова обратилась к Ире.

– Мне нужна Марфа, – тихо сказала я ей, когда она пришла в следующий раз. – Умоляю тебя. Съезди к ней. Привези ее сюда. Только она... только она может сейчас мне помочь.

Ира посмотрела на меня с новым страхом.

–Алиса, ты с ума сошла? После всего, что было? Максим меня убьет!

–Он не узнает, – умоляюще прошептала я, хватая ее за руку. – Ты можешь привести ее, когда его не будет. Ира, я умоляю. Это вопрос жизни и смерти.

Она смотрела на меня долго, в ее глазах боролись страх, преданность и остатки обиды на брата. Наконец, она тяжело кивнула.

–Хорошо. Но если что... Моя смерть на твоей совести.

– Не драматезируй. – улыбнулась я.

– Ну вот, – обрадовалась Ира, – Наконец-то ты улыбаешься.

На следующий день, выждав, когда Максим уехал на важное совещание, Ира привезла Марфу. Та вошла в палату, ее пронзительный взгляд скользнул по капельнице, по моему бледному лицу, по белому больничному белью.

– Ну что, Ладушка, – произнесла она без предисловий. – Доигралась до постели. Боги дали знак. Жестокий, но честный.

– Он сказал... Перун... что исполнит мою клятву за меня, – быстро, путаясь, начала я. – Что это значит? Перун не оставит его? Он не оставил моего ребенка?

Марфа медленно подошла к кровати, ее глаза сузились.

–Громовержец суров, но справедлив, – сурово сказала она. – Его путь – очищение огнем. Испытание. Он не отменит твое проклятие, ибо оно – закон. Выше Перуна только Вышень. Вызывай к нему, коли решила сохранить дитя.

Она положила свою шершавую ладонь мне на лоб. Было холодно.

–Ты просила избавить дитя от бремени. Он дал тебе шанс. Боги суровы. Но знай, Вышень попросит жертву. И не малую. – Она отняла руку. –Больше я ничем не могу помочь. Выбор, как и тогда, за тобой.

И она ушла, оставив меня одну в больничной тишине, с гудящей в ушах страшной и одновременно дарующей надежду правдой. Проклятие можно снять, только какой ценой? И не пожалею ли я если попрошу у Вышеня помощи? Как бы только хуже не стало.

Больница погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь далекими шагами дежурной медсестры и ровным гудением аппаратуры. Я лежала без сна, глядя в потолок, где призрачные тени от уличного фонаря складывались в узоры. Слова Марфы жгли изнутри: «Вышень попросит жертву».

Я боялась. Боялась даже подумать, что может потребовать отец всех богов. Но страх за ребенка, за его будущее, за ту тень, что нависла над ним из-за моего же проклятия, был сильнее.

Осторожно, стараясь не задеть капельницу, я встала с кровати и подошла к окну. Ночь была черной, беззвездной. Я прижала ладони к холодному стеклу и закрыла глаза, отбросив все земные мысли, обращаясь к тому, что было древнее гор, древнее рек, древнее самого времени.

– Вышень... Отец... – прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло в тишине палаты. – Ты, что над всеми богами... Ты, что видишь начала и концы... Внемли мне. Я... я прошу не за себя. Я прошу за невинную душу, что еще даже не родилась. Сохрани мое дитя. Защити его от проклятия, что я сама на него навлекла. Дай ему шанс прожить жизнь, не оглядываясь на мои старые ошибки. Я готова на все. Назови свою цену.

Я произносила заветные слова снова и снова, в надежде, что отец всех богов услышит зовут звоего земного дитя. Но ничего не происходило, а я почувствовала слабость.

Я стояла, затаив дыхание, слушая лишь стук собственного сердца. И вдруг на подоконник с едва слышным стуком опустилась птица. Не воробей и не голубь, а большая, темная, с глазами, в которых, казалось, отражались все звезды, погасшие задолго до нашего рождения. Она уставилась на меня неподвижным, пронзительным взглядом. Это была птица Говорун.

Из ее клюва не донеслось щебетания. Вместо этого в моем сознании, холодно и четко, прозвучал голос, подобный скрежету ледников.

– Жизнь отца.

Два слова. Простых и безжалостных. Ледоход прошелся по моей душе. Максим. Они просили жизнь Максима. Отца моего ребенка. Человека, которого я любила.

– Нет! – вырвалось у меня, и я в ужасе отпрянула от окна, сердце бешено заколотилось. – Нет, только не это! Возьми меня! Мою жизнь! Я и так должна была умереть! Я уже мертва! Возьми меня!

Я упала на колени на холодный пол, схватившись за голову. Слезы текли по лицу ручьями, но это были не слезы страха, а слезы отчаянного, исступленного протеста.

– Пожалуйста... – рыдала я, обращаясь к темной птице, к ночи, к невидимому божеству. – Я отрекаюсь! Слышишь?! Я отрекаюсь от своей мести! Я прощаю! Я прощаю род Святозара! Я прощаю всех! Я больше не держу зла! Мое сердце пусто от ненависти! Оно полно только любви к Максиму и к нашему ребенку! Возьми мою жизнь! Дай ему жить! Дай им обоим жить! Я отдаю тебе свой дух! Свой второй шанс! Все, что у меня есть! Только пощади их!

Я кричала шепотом, давясь слезами, прижимая руки к животу, как будто могла защитить их своей собственной, уже отданной душой.

Птица на подоконнике не двигалась. Ее звездные глаза смотрели на меня. Казалось, сама ночь затаила дыхание. Прошла вечность. Затем та же ледяная мысль коснулась моего сознания, но на этот раз в ней была тень... чего-то иного. Не одобрения, но... принятия.

– Твоя жизнь... за его невинность. Ты выносишь дитя. И уйдешь.

Тишина. Птица расправила крылья и бесшумно растворилась в ночи, словно ее и не было.

Я сидела на полу, вся дрожа, обливаясь слезами облегчения и скорби. Я сделала это. Я вымолила у богов шанс для них. Ценой себя.

И тут я почувствовала. Легкое, едва заметное движение внутри. Словто крошечный пузырек воздуха лопнул где-то в глубине. И странное, теплое спокойствие разлилось по моему телу, смывая остатки боли и страха. Угроза отступила. Я знала это так же уверенно, как знала, что сейчас ночь.

Я медленно поднялась с пола и вернулась в постель. Я была измотана, но больше не чувствовала той свинцовой тяжести отчаяния. Был заключен договор. Я получила время. Время, чтобы выносить и родить моего сына или дочь. Время, чтобы попрощаться с Максимом.

Я положила руку на живот, где спала новая жизнь, купленная ценой моей собственной.

– Все будет хорошо, – прошептала я ему, глядя в темноту. – Я обещаю. Ты будешь счастлив. А я... я буду всегда с тобой. Просто... по-другому.

И впервые за долгое время я закрыла глаза и уснула глубоким, безмятежным сном, пока за окном занимался новый день – день, который я получила в подарок.

Глава 37.

Последний месяц беременности был похож на хождение по острию ножа. Каждый день я носила в себе двойное чудо – жизнь и предстоящую смерть. Это знание больше не пугало, а придавало каждому моменту особую ценность. Я замечала все: как осыпаются лепестки с цветущей груши за нашим окном, как пахнет дождем, нагретая солнцем земля, как смеется Максим, обсуждая с Ирой какие-то мелочи. Я впитывала этот мир, зная, что скоро он станет мне недоступен.

Мы с Максимом решили не узнавать пол ребенка. Это была моя просьба – я хотела чистой, ничем не омраченной тайны, последнего сюрприза, который приготовила мне судьба. Я ждала дня родов с горькой и нежной улыбкой.

Июнь выдался на редкость теплым. Утро началось с тихой, но настойчивой тянущей боли внизу живота. Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к этому новому чувству, и сердце мое забилось чаще не от страха, а от осознания: началось. Моя главная миссия.

– Максим, – тихо позвала я.

Он проснулся мгновенно, как будто и не спал, его сон сразу сменился настороженным вниманием.

–Что? Что случилось?

– Пора, – просто сказала я, и моя улыбка была немного грустной, но абсолютно спокойной.

Его лицо на мгновение исказила паника, но он тут же взял себя в руки. Следующие полчаса прошли в суматошной, но слаженной подготовке. Звонок врачу, сборы, которые мы отрепетировали мысленно десятки раз. Я сидела на кровати, глядя, как он метается по спальне, и ловила каждое его движение, каждый взгляд, чтобы унести это с собой в вечность.

В роддоме меня поглотила рутина оформления, осмотров, мониторинга. Схватки нарастали, как морской прилив – сначала робкие волны, потом все более сильные и неумолимые. Боль была живой, плотной, она скручивала тело в тугой узел, заставляя забыть обо всем. Я дышала, как учили, концентрируясь на счете, на голосе Максима, который не отпускал мою руку. Его ладонь была якорем в этом бушующем море.

Но сквозь боль я чувствовала нечто иное. Острую, почти физическую боль предстоящей разлуки. Каждая схватка была не только шагом к встрече с ребенком, но и шагом к прощанию с ним, с Максимом, с этим миром. Я смотрела на его лицо, на его глаза, полные тревоги и любви, и мысленно прощалась. Запоминала каждую морщинку у глаз, как он прикусывает губу, когда волнуется, как его сильные пальцы сжимают мою руку.

– Ты молодец, – шептал он, вытирая платком мой лоб. – Так хорошо держишься. Я с тобой.

«Я знаю, – думала я, глотая слезы, которые он принимал за слезы боли. – Ты со мной до самого конца. И это мое утешение».

Врач констатировала быстрое раскрытие. Меня перевезли в родильный зал. Яркий, безжалостный свет, металлический блеск инструментов. Воздух гудел от напряжения. И тут боль перешла в другую фазу. Она уже не была волнами. Она стала постоянной, всесокрушающей стихией, белым шумом агонии, которая разрывала тело изнутри. Я не могла больше сдерживать крики. Они вырывались хриплыми, чужими звуками. Мир сузился до пятна света над головой и до невыносимого давления, которое грозило разорвать меня пополам.

– Вижу головку! – голос акушерки прозвучал как выстрел. – Алиса, нужно тужиться! Сейчас! Изо всех сил!

Это был самый важный момент. Последний рубеж. Я собрала все силы для последнего рывка. Не только физические силы, до дна истощенного тела. Я собрала всю свою любовь. Любовь Лады, которая прошла через костер. Любовь Алисы, которая нашла свое счастье. Любовь к мужу, который стоял рядом, бледный, с мокрыми от слез глазами. Любовь к нашему ребенку, ради которого я и заключала эту сделку.

Я впилась пальцами в поручни кровати, зажмурилась и с диким, первобытным рыком, в котором была вся боль, вся ярость, вся надежда и вся прощальная нежность, отдала последний приказ своему телу.

Толчок. Огромный, вселенский. Ощущение разрыва, освобождения, и... тишины.

Абсолютной, оглушительной тишины, которая длилась вечность. А потом ее разорвал звук. Пронзительный, настойчивый и прекрасный. Первый крик. Плач новой, чистой, ничем не обремененной души.

Слезы хлынули из моих глаз ручьем. Это были слезы такого всепоглощающего, такого горького и такого бесконечного счастья, что мир перевернулся.

– Девочка! – крикнул кто-то, – Поздравляю папаша, у вас родилась девочка!

Максим, не в силах вымолвить ни слова, просто сжал мою руку так, что стало больно. Его лицо было залито слезами, он смеялся и плакал одновременно, глядя на меня с таким благоговением, будто я только что совершила чудо. Так оно и было.

Мне на грудь положили маленький, теплый, влажный сверточек. Она была красно-синяя, сморщенная, вся в белой смазке, и невероятно прекрасная. Ее крошечный ротик был открыт в немом крике, крошечные кулачки сжаты. Я коснулась дрожащим пальцем ее щечки, и она внезапно утихла, будто прислушиваясь.

– Здравствуй, – прошептала я, и мой голос был хриплым от слез и усталости. – Здравствуй, моя радость. Моя девочка.

Я прижала ее к себе, вдыхая этот ни с чем не сравнимый запах новорожденного – запах жизни, надежды, будущего. Я смотрела на нее и знала – все было не зря. Вся боль, все страдания, вся долгая дорога через время и смерть – все это привело к этому моменту. К ней.

И тут я почувствовала это. Не боль, не усталость. Странную, мягкую легкость, которая начала подниматься от кончиков пальцев ног, разливаться по телу. Свет в палате начал терять резкость, краски блекли. Голоса – восторженный шепот Максима, слова врачей – стали доноситься как будто из-за толстого стекла. Я изо всех сил пыталась удержаться, еще на мгновение, еще на одно...

Я подняла глаза на Максима. Он смотрел на меня, на нашу дочь, и его лицо сияло таким счастьем, что мое сердце сжалось от любви и боли.

– Макс... – это было все, что я смогла выдохнуть. Я вложила в это имя всю свою душу, всю благодарность, всю необъятную любовь. – Люблю...

Я видела, как его улыбка дрогнула, в глазах мелькнуло недоумение, тревога. Он что-то сказал, но я уже не слышала. Его образ поплыл, растворился в нарастающем белом тумане.

Потом не было ничего. Ни звука. Ни боли. Ни тяжести. Только ощущение невесомости и плавного, стремительного движения вверх, сквозь слои света и тьмы.

Я очнулась в Бесконечности. Не в раю и не в аду, а в месте, лишенном каких-либо земных признаков. Это была Первооснова, тишина до возникновения звука, свет до разделения на цвета, граница между на вью и явью. И в центре этого всего стоял Он. Вышень. Его невозможно было описать. Он был бесконечным океаном Вселенной. В Его глазах мерцали зарождающиеся и угасающие звезды.

И Он рассмеялся. Этот смех не звучал в ушах – он резонировал в самой сути моего духа. Это был звук творения и гармонии.

– Упрямая душа, – произнес Он, и Его «голос» был подобен шелесту галактик. – Сильнее твоей веры и твоего гнева оказалась только твоя любовь. Я не требовал твоей жизни, Лада. Я испытывал твое сердце. Прошлая жизнь научила тебя ненавидеть. Эта – научила прощать и жертвовать. Урок усвоен.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, ощущая, как бремя веков, тяжесть проклятий и боль утрат спадают с моей души, как старая, иссохшая кожа. Оставалась только чистая, светящаяся сущность.

– Ты думала, я, Отец всего сущего, нуждаюсь в жертвах? – в Его «голосе» звучала отеческая, чуть насмешливая нежность. – Мне нужны чистые сердца и сильные духом. Ты прошла через огонь и лед и осталась человеком. Этого достаточно. Жертва твоя была в готовности, а не в свершении. Этого хватило, чтобы разорвать стальные цепи твоей же клятвы.

Он сделал едва заметный жест рукой, и пространство вокруг закружилось.

– Возвращайся. Твоя дочь ждет свою мать. Ее путь только начинается. И он будет светлым. Проклятие больше не имеет силы. Оно сгорело в твоем отречении и растворилось в первом крике новой жизни.

Меня потянуло назад, к знакомому теплу, к звуку того самого детского плача, который был теперь символом не только жизни, но и свободы.

– И, Лада... – голос Вышеня прозвучал уже как отдаленное, ласковое эхо. – Не забудь рассказать ей обо мне. Она родилась в Чертоге Финиста. Под знаком ясного неба и стремления к высотам. В начале июня. Ее бог-покровитель... это Я. Пусть знает, что над ней всегда будет простираться мое небо. И что ее мать – самая храбрая душа, что я встречал.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, как будто всплывая из бездны. Резкий, но уже не режущий больничный свет ударил в глаза. Первым, что я услышала, был тихий, убаюкивающий шепот Максима. Он сидел рядом в кресле, качая на руках крошечный, туго запеленутый сверточек, и его огромная ладонь казалась невероятно нежной на фоне крошечной спинки.

– ...и папа всегда будет тебя защищать, моя маленькая, – говорил он, и его лицо в этот момент было самым прекрасным, что я видела за обе свои жизни. Оно светилось такой трепетной, такой безграничной любовью, что мое сердце наполнилось до краев. – Ты только посмотри, какая ты у нас красавица...

Он заметил, что я открыла глаза, и его лицо озарила такая улыбка, от которой перехватило дыхание. В его глазах было столько облегчения, столько счастья, что я поняла – он все эти минуты боялся меня потерять.

– Ты с нами... – прошептал он, и его голос сорвался. Он бережно, с невероятной осторожностью, протянул мне ребенка. – Смотри... это наша дочь. Наше чудо. Не пугай нас так больше.

Я приняла ее дрожащими руками. Она была такой крошечной, такой совершенной. Темные, еще влажные волосики, щечки-булочки и... удивительно мудрые, синие, как летнее небо, глазки, которые смотрели на меня с бездонным, спокойным пониманием. В них было что-то знакомое. Отблеск звезд, что я только что видела.

Я прижала дочь к груди, чувствуя ее тепло, ее запах, ее живое, ровное дыхание. Это было не конец. Это было начало. Начало всего.

– Здравствуй, малышка, – прошептала я, целуя ее в макушку, впитывая этот миг каждой клеткой своего воскресшего тела. – Я твоя мама. И я расскажу тебе одну историю. Очень давнюю историю о великом и добром Боге по имени Вышень...

Конец