Текст книги "Ты моё проклятие (СИ)"

Автор книги: Анастасия Итрухина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 28.

Возвращение в Озерск было похоже на резкое пробуждение от яркого, цветного сна. Самолет, идущий на посадку, уже не вызывал восторга, а лишь легкую грусть. За иллюминатором проплывали знакомые, подернутые дымкой серые крыши, хмурое небо и аккуратные улицы. Воздух, в который я ступила, был прохладным, сухим и безликим – он не обещал чудес, а лишь констатировал факт: отпуск кончился.

Но на душе у меня пело. Воспоминания о бразильской ночи, о тепле рук Максима, о его взгляде, полном нежности и восхищения, согревали изнутри. Теперь он не скрывал своих чувств. Его прикосновения стали увереннее, взгляды – открытее, в уголках губ почти постоянно играла та самая улыбка, что была предназначена только мне. Мы парили в собственном коконе счастья, и даже Ира, сияющая от сознания своей причастности, лишь подбрасывала в этот котел радости дров.

Однако одно маленькое облачко омрачало мой личный праздник – Денис. Его признание, данная мной неуверенная улыбка и невнятный ответ, который он мог принять за надежду. Теперь, разобравшись в своих чувствах, я понимала: так нельзя. Быть нечестной, позволять ему лелеять пустые мечты – это жестоко. Он заслуживал правды и шанса найти свое счастье, а не томиться в ожидании призрака.

Мы столкнулись с ним на второй день после возвращения, у входа в подъезд. Он как раз выходил от бабушки, и на его лице расцвела такая искренняя, радостная улыбка при виде меня, что у меня на мгновение перехватило дыхание от предстоящего разговора.

– Алиса! Ты вернулась! – его глаза сияли. – Как поездка? Я тебе писал...

– Да, я знаю, прости, было не до телефона, – улыбнулась я, чувствуя, как внутри все сжимается. – Поездка была... невероятной.

Он смотрел на меня, впитывая каждое слово, и я видела, как он замечает изменения – загар, новые украшения, что Ира купила для меня на карнавале, какое-то новое внутреннее сияние. И в его взгляде промелькнуло что-то неуверенное.

– Пойдем прогуляемся? – предложил он, и в его голосе звучала прежняя надежда.

– Давай на качелях покачаемся? – предложила я, – Хочу с тобой поговорить.

Раскачивать на капелька, я наслаждалась легкостью в душе и в то же время собиралась с мыслями, чтобы мягко и честно все объяснить.

– Денис, – начала я, – Мне нужно кое-что тебе сказать. О той нашей беседе... перед домом Максима.

Он насторожился, интуитивно чувствуя, куда ветер дует.

–Я слушаю.

– Я очень ценю твои чувства, – говорила я, подбирая слова, чтобы не ранить его. – И тот разговор многое для меня прояснил. Но сейчас... сейчас я поняла, что мои чувства... они находятся в другом месте. И было бы нечестно по отношению к тебе делать вид, что что-то может измениться.

Он молчал, глядя себе под ноги. Его плечи чуть ссутулились.

–Это... Максим? – тихо спросил он, и в его голосе не было злости, лишь горькое понимание.

– Да, – честно ответила я. – Это он.

Денис глубоко вздохнул и наконец посмотрел на меня. В его карих глазах была обида, но сквозь нее пробивалось что-то вроде уважения к моей честности.

–Я так и думал. Он... он хороший парень. И обеспеченный. С ним, наверное, интереснее. – Он попытался улыбнуться, но получилось жалко.

– Дело не в обеспеченности и не в интереснее или нет, – мягко возразила я. – Дело в том, что сердце не выбирает. И твое сердце заслуживает кого-то, кто сможет ответить тебе взаимностью полностью, без сомнений. А я... я не могу. Мне жаль.

Он кивнул, отводя взгляд.

–Понятно. Спасибо, что сказала прямо. – Он помолчал. – А он... он тебя ценит?

В его вопросе было столько затаенной боли и искренней заботы, что у меня к горлу подкатил комок.

–Да, – прошептала я. – Я чувствую, что да.

– Ну... что ж, – он снова сделал попытку улыбнуться, на этот раз чуть более успешную. – Тогда я за тебя рад. По-настоящему. Надеюсь ты не разачаруешься.

Он не стал затягивать разговор. Просто развернулся и пошел прочь, оставив меня одну во дворе на качелях. Но в его уходе не было драмы или трагедии – была лишь легкая грусть и достоинство. Я понимала – Денису нужно побыть одному.

Я смотрела ему вслед, и чувство вины потихоньку отступало, уступая место светлой печали и надежде. Надежде на то, что он найдет свою любовь. Ту, что будет светиться при виде него так же, как я светлюсь при мысли о Максиме.

Приехав в закрытый посёлок, я застала Максима в гостиной. Он что-то говорил по телефону, но, увидев меня, мгновенно закончил разговор.

–Все в порядке? – спросил он, его взгляд был теплым и внимательным.

– Да, – улыбнулась я, подходя к нему. – Все в порядке. Просто... закрыла один важный разговор.

Он ничего не спросил, просто обнял меня и притянул к себе, целуя в лоб. И в этом объятии не было страсти бразильской ночи, а была тихая, уверенная поддержка. Та самая, что говорит: «Я здесь. Я с тобой».

И я поняла, что поступать правильно, даже если это неприятно, – это не искупление. Это просто часть взрослой, честной жизни. А мое счастье с Максимом было подарком, который я готова была беречь.

Но одно дело – вернуться к серым пейзажам, и совсем другое – столкнуться с призраками прошлого, которые жили в стенах этой самой квартиры.

Идею подбросила Ира за ужином. Мы ели привезенные ею пирожные, и атмосфера была легкой, почти домашней.

– Знаете, о чем я подумала? – начала она, облизывая ложку от крема. – Теперь, когда у нас все так... серьезно, – она многозначительно перевела взгляд с меня на брата, – Алисе просто необходимо познакомиться с папой.

Воздух в комнате мгновенно сгустился. Максим, только что улыбавшийся, застыл с чашкой в руке. Его лицо стало каменным.

– Нет, – произнес он тихо, но так твердо, что слово прозвучало как приговор.

– Макс, – вздохнула Ира, отодвигая тарелку. – Это неизбежно. Он наш отец. Он живет в этом же городе.

– Он живет в этом городе всю жизнь, и последние девять лет мы прекрасно без него обходились, – голос Максима набирал металлические нотки. – И он прекрасно обходился без нас, когда мама умирала.

Я замерла, понимая, что оказалась на минном поле чужой, давней войны. Я видела боль в глазах Максима, глубокую, как старый шрам.

– Максим, это было давно, – мягко сказала Ира. – Люди меняются.

– Некоторые не меняются! – он резко встал, отчего чашка звонко стукнулась о блюдце. – Он бросил ее, Ира! Бросил, когда она была больна! Он не пришел даже на похороны! И ты хочешь, чтобы я сейчас привел к нему в гости Алису, как будто он – образец отцовства и добродетели?

– Я не говорю, что он образец! – вспыхнула Ира. – Но он – наш отец! Часть нашей семьи, нравится тебе это или нет! А семью не выбирают!

– Легко говорить! Тебе было десять и ты училась за границей, ты почти ничего не помнишь! А я помню! Я помню, как мама плакала! Я помню, как она болела, как ждала его у окна вечерами, а он так и не пришел!

Он тяжело дышал, сжимая кулаки. Ира смотрела на него, и в ее глазах стояли слезы – не от злости, а от беспомощности.

– А Алиса? – тихо спросила она, и ее вопрос повис в воздухе, как нож. – А она? У нее вообще ни мамы, ни папы нет! У нее никого! Имеет она право, наконец, познакомиться с человеком, который, пусть и криво, но является отцом мужчины, которого она... который ей небезразличен? Имеет она право хотеть иметь хоть какую-то семью, пусть и такую неидеальную?

Она посмотрела прямо на меня, и в ее взгляде был вызов и оправдание одновременно. Максим тоже обернулся. Гнев в его глазах поутих, сменившись сложной смесью боли, вины и растерянности.

Все это время я молчала, чувствуя себя чужестранкой, которая по незнанию нарушила какой-то священный запрет. Слова Иры пронзили меня. Да, у меня не было ни мамы, ни папы ни в том ни в этом времени. Только тень чужой жизни и клятва, данная в другом мире. Мысль прикоснуться к чьей-то семейной истории, пусть и поврежденной, была одновременно пугающей и мучительно притягательной.

– Мне... мне не нужно, если это причиняет тебе такую боль, – тихо сказала я, обращаясь к Максиму.

Он подошел ко мне, и его лицо смягчилось. Он взял мою руку, и его пальцы были холодными.

–Дело не в этом, Алиса. Дело не в том, что я не хочу тебя с ним знакомить. Я... я не хочу, чтобы он причинил тебе боль. Его равнодушие... оно ранит сильнее, чем прямая грубость. Я не хочу, чтобы ты это почувствовала.

– А может, все иначе? – встряла Ира, все еще стоя у стола. – Может, он старый, одинокий человек, который горько сожалеет? Мы не узнаем, пока не попробуем!

Брат и сестра смотрели друг на друга – два противоположных полюса одной трагедии. Один, закованный в броню обиды, чтобы защитить и себя, и память о матери. Другая – всеми силами пытающаяся склеить разбитую вазу их семьи, даже рискуя порезаться.

– Подумай, Максим, – совсем тихо сказала Ира. – Подумай не как обиженный сын, а как взрослый мужчина. Ради Алисы.

Она развернулась и вышла из комнаты, оставив нас вдвоем в гулкой тишине, разбитой лишь тиканьем часов. Максим не отпускал мою руку. Он смотрел в пол, и по напряженному выражению его лица было видно, как внутри него бушует буря.

И я поняла, что мое появление в их жизни всколыхнуло не только наши с ним отношения, но и старые, незаживающие раны. И теперь мне предстояло не только строить свое будущее, но и помогать ему заглянуть в прошлое, которое он так тщательно пытался забыть.

Глава 29.

Я молча взяла его за руку. Слова были сейчас лишними и беспомощными. Он позволил увести себя в свою спальню, словно сомнамбула, все еще погруженный в трясину болезненных воспоминаний.

Мы сели на край кровати, и он заговорил. Голос его был тихим, прерывистым, он смотрел куда-то в прошлое, сквозь стены комнаты.

–Она была... невероятной, – начал он. – Всегда улыбалась. Пахла ванилью и духами с запахом фиалки. И в дождь, и холодной зимой в нашем сером городе она казалась лучикoм света.

Максим рассказывал о том, как она поддерживала его первую, еще юношескую, попытку открыть свое дело – маленькое ателье по пошиву одежды.

–Все крутили у виска. Говорили, что я слишком молод, что ничего не выйдет. А она... она верила. Помогала мне расклеивать объявления, сидела со мной ночами, когда я продумывал первые эскизы. Говорила, что у меня золотые руки и голова на плечах. А отец кричал, что этот не мужской бизнес и его сын видимо из этих. Ну, ты понимаешь?

Я кивнула. Я слушала, не перебивая, и сердце мое сжималось от боли за того двадцатилетнего парня, взвалившего на себя неподъемную ношу. Я взяла его руку в свои, гладила твердые костяшки пальцев, и понемногу напряжение в его плечах начало спадать.

– Ты был для нее героем, – тихо сказала я. – Она видела в тебе не мальчика, а мужчину, который способен на большие дела. И она не ошиблась. Ты построил все это сам, с нуля. Ты настоящий, Максим. Ты сильный.

Он поднял на меня глаза, и в них было что-то новое – не только боль, но и облегчение, будто он годами ждал этих слов не от партнера по бизнесу, не от сестры, а от женщины, чье мнение для него стало важным. От меня.

Потом он встал, подошел к письменному столу и достал с дальней полки старый фотоальбом. Мы перелистывали страницы, и я видела, как оживали его слова. Женщина с лучистыми глазами и доброй улыбкой. Максим-подросток, серьезный не по годам. Маленькая Ира с двумя хвостиками.

–Вы оба на нее похожи, – заметила я. – Ира – улыбкой, а ты... упрямым подбородком и взглядом.

Когда я закрыла альбом и потянулась, чтобы убрать его обратно в ящик стола, он подошел ко мне сзади. Его руки обвили мою талию, прижали спину к его груди. Он был горячим, тело проживало мелкой дрожью. Мужчины не плачут, и вот он результат. Он из последних сил сдерживал слезы.

– Спасибо, – выдохнул он мне в ухо, и его губы коснулись чувствительной кожи на шее.

Это был не простой поцелуй. Это было признание. Благодарность за понимание, за поддержку, за то, что я увидела в нем того самого мальчика, который старался быть сильным для всех.

Но это нежное прикосновение быстро сменилось другим, более настойчивым. Его руки, только что державшие меня с такой бережностью, заскользили по телу увереннее, жадно. Ладонь легла на грудь, сжимая ее сквозь тонкую ткань платья. Дыхание его участилось, стало горячим и влажным у моего виска.

Я не сопротивлялась. Во мне не было страха, лишь острое, почти болезненное понимание. Он не просто хотел меня. Ему нужно было убедиться, что он здесь, в настоящем, а не в том болезненном прошлом. Ему нужно было почувствовать свою силу, свою власть над чем-то реальным и желанным. Забыться.

– Максим... – попыталась я обернуться, но он удержал меня, прижимая к столу.

– Молчи, – его голос прозвучал низко и хрипло, почти как рык. В нем не было злобы, лишь животная, неконтролируемая потребность.

Он резко задрал мою юбку. Прохладный лакированный стол обжог оголенные бедра. Он опрокинул меня на него, пригвоздив тяжестью своего тела. Одной рукой он заломил мне руки за спину, другой расстегивал свою ширинку. Его дыхание было тяжелым, лицо прижато к моей щеке.

Я закрыла глаза, отдавшись набежавшей волне. Это не была ласка. Это был шквал, попытка сжечь в этом огне всю накопленную годами ярость, боль и обиду. И я принимала это. Потому что в его жесткости, в этой почти грубости, была страшная, искалеченная нежность и крик о помощи, который он не мог произнести вслух. И для меня, хранительницы чужих тайн и несущей свой собственный груз, это было языком, который я понимала с полуслова.

Он затих, тяжело дыша, всем своим весом прижимая меня к столу. А потом, будто очнувшись, резко отпустил мои запястья и отшатнулся. Его глаза, еще секунду назад затуманенные страстью и яростью, стали ясными и испуганными.

– Боже, Алиса... Прости, – его голос сорвался, он провел рукой по лицу. – Я... я не хотел... Я сделал тебе больно?

Он развернул меня, бережно, почти с благоговением, и прижал к себе, пряча лицо в моих волосах. Его объятия были уже другими – не сжигающими, а умоляющими о прощении.

– Мне так стыдно, – прошептал он в кожу моего плеча. – Я превратился в животное. Я не хотел так... не с тобой.

Я обняла его в ответ, позволив своему телу расслабиться в его дрожащих руках. Затем мягко отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Я подняла руку и коснулась его щеки, проводя пальцем по влажному следу у его виска. Он зажмурился.

– Ничего, – тихо сказала я. – Все в порядке. Ты не сделал мне больно.

И я поцеловала его. Нежно, несмотря на соленый привкус его кожи и свою собственную взволнованность. Это был поцелуй не страсти, а принятия. Прощения. Понимания.

Он облегченно выдохнул, и все его тело дрогнуло, будто с него сняли тяжеленный груз. Он смотрел на меня с таким изумлением и благодарностью, что у меня сердце сжалось.

Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел через спальню в большую хозяйскую ванную, примыкавшую к его комнате. Он помог мне снять платье, его пальцы, еще недавно такие грубые, теперь дрожали, расстегивая пуговицы с почтительной осторожностью. Он делал все медленно, восстанавливая ритуал нежности, который сам же и нарушил.

Он включил воду, и вскоре комната наполнилась паром. Мы стояли под горячими струями, и вода смывала с наших тел следы страха, гнева и отчаяния. Он взял гель для душа и начал намыливать мне спину, его движения были медленными и аккуратными. Пена стекала по моим плечам, по его рукам, закручиваясь в воронку у наших ног.

И тогда, под этот убаюкивающий шум воды, он заговорил.

– Я тебя люблю, – произнес он тихо, но так четко, что слова прозвучали громче любого грома.

Вода продолжала литься, а я замерла, не веря своим ушам. Я медленно обернулась к нему. Его лицо было серьезным, глаза смотрели прямо на меня, без тени сомнения.

– Почему? – выдохнула я, сама не зная, что хочу услышать. Вопрос вырвался сам собой.

Он улыбнулся, уголки его губ дрогнули. Он провел мокрой рукой по моей щеке, смывая капли, смешанные с внезапно навернувшимися слезами.

– Потому что ты – единственная, – сказал он, и его голос вновь обрел ту твердость, что была ему свойственна, но теперь в ней не было и намека на агрессию. – Единственная, кто с самого начала говорил мне правду в лицо. Не поддакивала, не пыталась понравиться, не играла в какие-то игры. Ты бросала мне вызов на каждом шагу. Ты смотрела и смотришь на меня не как на кошелек или статус, а как на... просто мужчину. Со всеми его тараканами и прошлым. И принимала. Даже вот это... это мое сегодняшнее уродство.

Он замолчал, в его глазах читалась та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех.

– Ты вошла в мою жизнь, как ураган, – продолжил он, – и перевернула все с ног на голову. И я понял, что не хочу, чтобы что-то возвращалось на свои места. Я хочу, чтобы все оставалось так, как есть. С тобой.

Я смотрела на него, на этого сильного, раненого мужчину, который стоял перед мной под струями воды, полностью обнаженный – и физически, и душевно. И в моем сердце не осталось больше места ни для страха, ни для сомнений. Только для ответного чувства, такого же огромного и всепоглощающего.

– И я тебя, – прошептала я. – Я тоже тебя люблю, Максим.

И в этот раз его поцелуй под душем был совсем другим. Нежным, бесконечно благодарным и полным обещаний. Обещаний будущего, в котором мы будем исцелять раны друг друга. Вместе. Вода струилась по нашим телам унося с собой все страхи и позволяя забыться. Я приняла для себя решение, что должна попробовать помирить из с отцом. Если не помирить, то хотя бы дать возможность поговорить о всем, что кипело внутри Максима столько лет.

Глава 30.

Решение далось Максиму тяжело. Неделю он ходил хмурый и молчаливый, но однажды утром просто объявил за завтраком: «Поедем сегодня. В семь». Ира чуть не поперхнулась от счастья, а я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от предчувствия чего-то неотвратимого.

Машина молча катила по вечернему городу к его самому центру. Мы остановились у престижного жилого комплекса с зеркальными витринами и консьержем в ливрее. Пентхаус. Слово, казавшееся таким чуждым для Озерска, но идеально описывающее положение его отца.

Лифт бесшумно поднял нас на самый верх. Когда дверь открылась, мы оказались в просторном холле с панорамными окнами, за которыми горел огнями весь город. Воздух пах дорогим деревом и сигаретным дымом.

Дверь открыл он сам. Высокий, еще крепкий мужчина лет шестидесяти, с седыми висками и пронзительными, уставшими глазами, в которых читалась привычка командовать. Это был Салазаров. Он скупой улыбкой кивнул Максиму, тепло обнял Иру, и его взгляд остановился на мне.

И замер.

Время словно растянулось. Его брови медленно поползли вверх, глаза расширились, а на скулах выступили пятна легкого румянца. Он смотрел на меня так, будто видел призрак.

– Вы?... – вырвалось у него, и он сделал шаг вперед, забыв о приличиях. – Девочка с рынка?

Теперь замерли все. Максим нахмурился, переводя взгляд с отца на меня. Я почувствовала, как по мне пробежали мурашки. Да, это был он. Тот самый старик, которого я тогда, спасла, удерживая жизнь до приезда скорой. Спасла отца Максима и Иры сама того не зная.

– Вы... знакомы? – холодно спросил Максим, и в его голосе зазвучали подозрения.

Но Юрий Михайлович не слушал. Он смотрел только на меня.

–Я вас искал, – сказал он, и его голос, обычно властный, дрогнал. – После больницы. Спрашивал, описывал... Но вы исчезли. Как сквозь землю. Мои люди нашли вашу квартиру, но вас в ней постоянно не было. Слышал ваша лавка сгорела?

– К сожалению. – ответила я, – После мы ехали отдыхать и вот...

Я не знала как описать дальнейшее.

Ира, стоявшая рядом, смущенно переступила с ноги на ногу.

–Пап, все в порядке, это Алиса, – поспешно сказала она, пытаясь разрядить обстановку. – Девушка Максима.

– Я знаю, что это Алиса! – неожиданно громко сказал старик, все еще не отрывая от меня глаз. – Я просто не знал, что это... Ваша Алиса.

Максим медленно повернулся к сестре. Его лицо было бледным.

–Ира? – это прозвучало как обвинение. – Ты не хочешь мне что-то объяснить?

Ира вздохнула, понимая, что скрывать больше нет смысла. Она опустила голову.

–Да, – тихо призналась она. – Я знала. Я навещала папу в больнице. Алиса мне расказала о старике, которому стало плохо на рынке и присланных в благодарность подарках. А потом назвала фамилию, Салазаров Юрий Михайлович. Я сразу помчалась в больницу.

– И ты ничего не сказала? – голос Максима был обезличенно-ровным, но в нем клокотала буря.

– А что я должна была сказать?! – вспыхнула Ира, и в ее глазах блеснули слезы. – «Извини, братец, а знаешь, твоя девушка, которую ты так ревнуешь ко всему миру, спасла жизнь твоему отцу, с которым ты не разговариваешь?" Вы бы никогда не помирились! Ты бы нашел кучу причин, чтобы усомниться в том, что это совпадение! А я... – ее голос дрогнул, – я не хочу больше жить в этой вечной войне! Я не хочу, чтобы папа умер, а мы с тобой так и остались бы стоять по разные стороны баррикады с окаменевшими сердцами! Я устала!

Она вытерла ладонью непослушную слезу, скатившуюся по щеке. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Максима. Он смотрел то на отца, то на сестру, то на меня. Его мир, выстроенный на четком разделении «свой-чужой», давал трещину.

Юрий Михайлович первым нарушил молчание. Он подошел ко мне и, к изумлению всех, взял мою руку в свои большие, жилистые ладони.

–Спасибо вам, девочка, – сказал он просто и искренне. – Не только за то, что тогда не прошли мимо. Но и за то, что пришли в мой дом. И... и за то, что привели моих детей.

Максим не сказал ни слова. Он развернулся и отошел к окну, глядя на огни города. Его спина была напряжена, но уже не так непримиримо, как раньше. Стена, которую он годами выстраивал, дала первую, но решающую трещину. И сделала это я, случайно ставшая мостом между двумя берегами одной и той же боли.

Тот вечер не сделал их близкими за один раз. Слишком много лет, слишком много обид и невысказанных слов стояло между отцом и сыном. Но лед тронулся. Юрий Михайлович, отбросив властные манеры, говорил тихо, вспоминая их мать, рассказывая о своем одиночестве в этих стерильных стенах пентхауса. Каялся в чувстве вины, что увлёкся другой женщиной. Максим демонстративно молчал, но уже не отворачивался, а слушал, изредка задавая короткий, скупой вопрос. Ира сияла, как новогодняя елка, ее миссия, казалось, увенчалась успехом.

Обратная дорога в машине прошла в легком, почти невесомом настроении. Давление, висевшее над нами весь день, рассеялось, словно туман над озером утром.

– Видишь? – прошептала мне Ира на ухо, пока Максим смотрел на дорогу. – А ты боялась. Все прошло идеально.

Идеально? Нет. Но появилась трещина света в запертой двери. И это было главным.

Дома нас ждал не отдых, а финальные приготовления. Завтра – большой день. Показ новой коллекции. Не просто очередной линии одежды, а нашего с Максимом совместного детища – спортивной линейки от компании «Start», украшенной нашими, аутентичными узорами и вышивками тотемных зверей каждого чертога славянского календаря.

Весь вечер и половину ночи мы провели в ателье, которое теперь стало для меня вторым домом. Воздух был густым от запаха утюга и свежего текстиля. Готовые костюмы висели на вешалках, как обещание грядущего триумфа – темные, почти черные ткани с агрессивными, но стилизованными под древнюю магию вышивками: волки, олени, медведи, орлы. Серебряные и алые нити мерцали в свете софитов, придавая спортивному крою мистический, почти воинственный вид.

Максим, отбросив дневные переживания, был сосредоточен и точен, как швейцарские часы. Он проверял каждую строчку, каждую застежку, давал последние указания моделям. Его энергия была заразительной. В его глазах горел тот самый огонь, который я видела, когда он рассказывал о своем первом ателье. Это была его стихия.

– Волнуешься? – спросил он, подойдя ко мне, когда все уже было практически готово.

Я смотрела на ряды костюмов, в каждый из которых была вложена частичка моего прошлого и наше с ним общее настоящее.

–Нет, – честно ответила я, и сама удивилась своему спокойствию. – Я чувствую, что это... правильно.

Он улыбнулся своей редкой, спокойной улыбкой и взял мою руку.

–Со мной тоже. Впервые за долгое время. И во многом – благодаря тебе.

На следующий день зал был полон. Яркий свет софитов, гул голосов, вспышки фотокамер. Я стояла за кулисами рядом с Максимом, сжимая его руку. Ира, сияющая в коротком белом платье, украшенным моей вышивкой красными нитями по вырезу груди, подмигнула нам из первого ряда, где сидела рядом с неожиданно появившимся Юрием Михайловичем. Его присутствие было молчаливым, но красноречивым знаком поддержки.

Музыка зазвучала резко, ритмично, подчеркивая динамику коллекции. И вот они пошли. Модели, не просто манекены, а настоящие атлеты, неслись по подиуму, демонстрируя одежду, созданную для движения, для жизни, для силы. И на их груди, на плечах, вдоль рукавов – плясали в такт шагам наши звери. Серебро и черное, древняя магия и современный урбанистический шик.

В зале стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь щелчками камер. А потом, когда последняя модель замерла в финальной позе, зал взорвался аплодисментами. Не вежливыми, а настоящими, горячими. Я видела, как люди в первом ряду перешептываются, указывая на детали, на вышивки, на тот самый уникальный стиль, который нельзя было подделать.

Максим обернулся ко мне. В его глазах было то, ради чего стоило бороться, прощать и начинать заново. Гордость. Успех. И благодарность.

– Это наш успех, Алиса, – сказал он, и его голос был твердым и ясным. – Наш.

Он не стал ждать окончания официальной части. Прямо за кулисами, под оглушительный грохот оваций, доносящийся из зала, он обнял меня и поцеловал. Это был поцелуй не страсти, а триумфа. Триумфа над прошлым, над обстоятельствами, над самими собой.

И я поняла, что где-то там, в другом мире, старые боги, должно быть, одобрительно улыбнулись. Их магия, их звери, их наследие не канули в Лету. Они обрели новую жизнь. И помогли построить новую жизнь мне. Со всеми ее сложностями, болью и вот такими – оглушительно счастливыми моментами.

Аплодисменты еще не стихли, зал гудел, как растревоженный улей, а мы с Максимом все стояли за кулисами безумно счастливые, не в силах разомкнуть объятий. Из-за стены доносились возбужденные голоса покупателей, желавших немедленно оформить заказы, и журналистов, требующих комментариев. Но все это было фоном. Главное случилось здесь, в полумраке за кулисами, в биении наших сердец, наконец-то нашедших покой.

– Пойдем, – наконец прошептал Максим, касаясь лбом моего виска. – Надо выйти, поблагодарить всех.

Мы вышли из-за кулис, и нас снова ослепили софиты. Максим начал отвечать на вопросы, а я отступила в тень, желая, чтобы этот момент принадлежал ему. И вот тогда я заметила Артема.

Он стоял чуть в стороне от общей суеты, прислонившись к стене. В его руках был завернутый в плотную ткань холст. Юноша был наряден – в темном костюме, который, впрочем, сидел на нем с легкой небрежностью художника. Но не это привлекло мое внимание, а его взгляд. Он смотрел на Иру.

Ира парила в центре зала, принимая поздравления, сияя в своем белом платье с кроваво-красной вышивкой. Она была воплощением энергии и жизни, искрой, что зажигала все вокруг.

И вдруг Артем сделал шаг вперед. Потом еще один. Он шел через зал, и толпа, почуяв нечто важное, начала стихать. Даже журналисты замолчали, поняв, что сейчас произойдет нечто интересное.

– Ира, – произнес он, и его тихий голос робко прозвучал в наступившей тишине.

Она обернулась. Увидев его с холстом, она на мгновение замерла, а потом ее лицо озарила догадка и восторг.

– Я обещал нарисовать тебя такой, какая ты есть, – сказал Артем, и его губы тронула улыбка. – Солнечной и легкой. Но я не смог.

На лице Иры мелькнуло недоумение. Артем сдернул ткань с холста.

Зал ахнул. На картине была она. Но не та Ира, что сверкала нарядами и улыбками. Он изобразил ее в полупрофиль, задумавшейся у окна в мастерской. На ней была простая футболка, испачканная краской, а волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. В ее глазах, которые он выписал с фотографической точностью, была не только радость, но и глубокая, спокойная дума, и та самая уязвимость, которую она так тщательно скрывала от мира. Это был портрет ее души. И он был прекрасен.

– Я не смог нарисовать тебя просто солнечной и легкой, – продолжал Артем, не отрывая от нее взгляда. – Потому что ты для меня – все. Ты и ураган, и штиль, и муза, и самый строгий критик. Ты самое главное что тесть в моей жизни. И я хочу, чтобы так было всегда.

Он медленно опустился на одно колено. В его протянутой руке лежал не бархатный футляр, а маленький холст, размером с ладонь. На нем был написан тот самый «заветный вопрос», о котором говорил шаман в Бразилии. Всего одно слово, выведенное изящным, почти летящим почерком: «Ввходи за меня».

– Ирочка, – его голос дрогнул. – Согласна ли ты стать моей женой? Согласна ли ты до конца дней быть моим главным вдохновением, моей болью, моей радостью и моей безмятежной гаванью?

Ира не плакала. Она смотрела на него, и все ее существо, вся ее яркая, шумная натура, казалось, сосредоточилась в этом одном взгляде, полном безграничной любви. Она была его половинкой, и он нашел самые верные слова, чтобы обратиться именно к ней.

– Да! – выдохнула она, и это слово прозвучало как самый счастливый аккорд. – Тысячу раз да!

Она бросилась к нему, и он, подхватив ее на руки, закружил, не выпуская из рук маленький холстик с тем самым вопросом. Зал взорвался овациями, даже более громкими, чем после показа. Это было так мило, что слезы навернулись на глаза. Слезы счастья за двух влюбленных.

Я смотрела на обнимающихся Иру и Артёма. Шаман оказался прав во всем. Ира наденет белое платье. И в этот день она получила свой заветный вопрос.

Максим обнял меня за плечи и притянул к себе.

–Кажется, сегодняшний день никто не забудет. – тихо сказал он.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я смотрела на счастливую Иру и искренне радовалась, в тайне мечтая, что Максим тоже осмелится сделать мне предложение.