Текст книги "Ты моё проклятие (СИ)"

Автор книги: Анастасия Итрухина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Глава 1

Пламя костра лижет мои ноги, обжигает подол платья. Дым разъедает глаза, но я вижу его – Святозара, моего предателя. Он стоит в толпе, опустив глаза, будто стыдится того, что натворил. Но нет, нет стыда в его взгляде – лишь страх перед церковниками, перед их властью. – Лада! – кричит он, делая шаг вперёд. – Прости! Я не хотел…

– Молчи! – мой крик тонет в рёве пламени. – Ты продал меня за призрачную безопасность, за место подле нового бога!

Священники в чёрных рясах смотрят на меня с презрением. Такими же глазами смотрели на моего деда-волхва, прежде отнять у него жизнь. Такими же глазами выжигали память о наших богах, крали наши праздники, клеймили ведающих ведьмами. Я – последняя травница, целительница из Озерков, и моё пламя станет их кошмаром!

Слышала я от деда, что в заграничной Европе всех ведающих ведьмами называли, да только под тяжёлую руку церкви всех подряд загребали. Сотни невинных красавиц сожгли за зеленый цвет глаз и огненный оттенок волос. А я не была ни рыжей, не зеленоглазой. Круглолицая, румяная, с толстой русой косой, но я была ведой.

Я с ненавистью окинула взглядом представителей церкви, укравших наши праздники и уничтоживших все записи о наших богах, до которых смогли добраться. Такие же ведающие как я шли по миру и разносили правду, исцеляли людей, открывали глаза на добровольное вступление в рабство к чужому богу. Ведь во всех их наговорах, именуемых молитвами, они сами себя так и кликали "раб божий".

Губы церковников шевелятся в молитвах, но я слышу только своё сердце, отбивающее последний ритм.

– Святозар, слушай меня! – через кашель кричу я тому, кого так беззаветно любила, – Клянусь древними богами, клянусь силой трав и камней, призываю Перуна в свидетели, что отомщу тебе! Твой род будет проклят! Каждый твой потомок познает боль предательства! После чего сгинет со свету белого!

Пламя охватывает меня целиком. Боль становится невыносимой, но я продолжаю:

– Пусть даже через века, пусть даже в новом мире – я найду! – снова заливаюсь кашлем от горького дыма, – Найду их всех! И тогда… тогда ты поймёшь, что значит потерять то, что любишь!

Последнее, что я вижу перед тем, как огонь поглощает меня полностью – ужас в глазах Святозара. И тихая, торжествующая улыбка касается моих губ.

Но я тогда ещё не знала, что обещание придётся выполнить самой…

Тьма. Боль. А потом… странные звуки. Гул, от которого закладывает уши. Металлический скрежет. Резкий запах чего-то едкого и незнакомого.

Я пытаюсь открыть глаза, но веки словно свинцовые. Тело не слушается, будто не моё. Каждый вдох отзывается острой болью в груди.

– Жива… слава богу, жива… – слышу я чей-то голос. Мужской. Молодой.

Меня куда-то везут. Что-то огромное, но спиной чувствую нечто гладкое. Грохот, визг, резкие повороты. Меня бросает из стороны в сторону, и я снова проваливаюсь в темноту.

Следующее пробуждение более осознанное. Я лежу на чём-то ровном и мягком. Пахнет травами, но какими-то странными, незнакомыми. Открываю глаза и вижу потолок – белый, гладкий, словно камень, но легче. Ничего подобного я в жизни не видела.

Пытаюсь пошевелиться и чувствую чью-то руку на своём запястье.

– Тише-тише, не напрягайтесь. Вы в безопасности.

Перевожу взгляд на человека рядом. Молодой мужчина. Блондин. Очень красивый. На нём странная одежда, ничего похожего на рубаху или порты. Говорит тоже странно, непривычно произносит вроде бы знакомые слова.

– Вы кто? – мой голос звучит хрипло, незнакомо.

– Меня зовут Максим. Я тот, кто… сбил вас. И я готов понести за это ответственность.

Сбил? Меня? В горячке что ли? Пытаюсь сесть, но тело не слушается. Оно чужое, слабое.

– Лежите, пожалуйста. Вам нужно отдохнуть. Вы сейчас в лучшей клинике нашего города. Здесь вас подлечат и после выписки я отвезу вас домой.

Лечить меня? Но я же… я же горела! Вспоминаю пламя, крики, лицо Святозара… А потом – темнота и резкие звуки, запахи... Судорожно ощупываю своё тело.

Максим наклоняется ближе, и я замечаю в его глазах тревогу. Он действительно переживает. Но почему? Разве барину может быть дело до какой-то девки? Судя по одежде – барин, но какой-то чудной. Ни парчи, ни кумача, а ткань ровная, гладкая, ни единого шва. Так посему возникает вопрос – ему надо что-то от меня?!

– Не бойтесь, – словно прочитав мои мысли, говорит он. – Я сделаю всё, чтобы помочь вам. Но надеюсь мы сможем мирно договориться? Камеры в машине всё засняли... Вы сами бросились под колёса. Я не виноват... Но мне не хочется тратить своё время на разбирательства.

Кто снял? Куда снял?

Он продолжает говорить и говорить, но я уже не слушаю. Его слова звучат как загадка. Как будто из другого мира. Из мира, где всё не так, как я привыкла.

Максим достаёт из кармана странный блестящий предмет и начинает с кем-то говорить. Его речь звучит отрывисто и напряжённо.

Вскоре в палате появляется ещё один человек в странной белой одежде. Максим о чём-то тихо с ним беседует, и я слышу незнакомые слова: «компенсация», «медицинское обслуживание», «конфиденциальность».

– Вы согласны не предавать эту ситуацию огласке? – обращается ко мне Максим. – Я обеспечу вам лучшее лечение и полную поддержку.

Я киваю, всё ещё не понимая, что происходит. Этот мир настолько чужд мне, что каждое слово звучит как загадка. Не дам согласие, что будет со мной? Пожалуй, пока тише воды побуду и ниже травы.

Максим достаёт из кармана небольшой гомонок и передаёт врачу чёрную пластинку. Присматриваюсь к написанному на ней – не по нашему. Да что же это такое?! Куда меня черти мои занесли?

– Это на лечение, – объясняет он странному человеку в белом. – И вот моя визитка. Если что-то понадобится – звоните в любое время.

Я прячу лицо под одеяло и слышу как захлопывается дверь. Медленно выглядываю – ушёл. Делаю глубокий вдох, затем выдох, успокаиваюсь. И посему, что вижу, делаю вывод, что я вовсе не в лечебнице в наших Озерках.

Глава 2.

Пролежала я в больнице несколько месяцев; медики часто шептались о реабилитации, сестры приходили убраться в палате по расписанию, а я лежала почти без движения со сломанными ногами и сотрясением мозга, считая дни, словно зернышки на нитке. Скуку разбавлял телевизор, чудо прогресса, о котором в мои времена даже в сказках не сказывали. Хотя в сказках было нечто похожее – свет зеркальце. Вот через него по преданиям могущественные волхвы и Веды могли на весь мир глядеть. А моя весна проходила мимо окна.

Благодаря телевизору я узнала о многих вещах в этом мире, особенно мне нравилось смотреть новости и познавательные программы. Так я постепенно поняла в каком времени нахожусь и как сильно изменился язык. С дня моего сожжения миновало почти полное тысячетелетие.

Слова стали короткими, речи рваными, не льется говор больше как ручей по камушку. У нас каждая буква смысл имела. Однако грамоте обученных было один два человека на село. Потому радуюсь, что люди учиться могут вот так, даже не вставая с постели. Знания – свет. Как сейчас помню первый день в больнице. И почему больница, а не лечебница? Здесь больно делают, а не лечат что ли? В тот день ко мне в палату вошла женщина в белой одежде.

– Алиса Самойлова, пора пройти обследование, – произнесла она.

Я замерла. В голове пронеслось смутное воспоминание, словно тень – и молчала я преднамеренно.

– Вы меня слышите? – женщина подошла ближе. – Алиса, нам нужно пройти несколько процедур.

Я качнула головой.

– Вы ошиблись. Я не Алиса.

Женщина переглянулась с кем‑то в коридоре. В палату вошёл ещё один человек в белом и с прибором в руках. Он сел рядом, надел мне на руку широкий браслет и тыкнул в маленькую коробочку. Коробочка заревела, зажужжала, и я вздрогнула.

– Не бойтесь, это тонометр. Мы померяем давление, потом – МРТ. Просто полежать внутри аппарата.

Показания дисплея одобряюще мигнули:

– Сто двадцать на восемьдесят. Хоть сейчас в космос, – пробормотал лекарь, будто гордился своей машиной.

– В космос? – с ужасом переспросила я, не зная, что это за космос такой в который они меня спихнуть хотят. Может надоело им меня лечить таку бестолкову.

Без лишних слов меня усадили в кресло на больших колёсах и повезли по длинному коридору. Ходить я сама не могла: ноги были в гипсе, обмотаны тряпками до колен, и каждое движение давалось с трудом. Ощущение, что мои кости затянуты глиной доставляло беспокойство. Стены здесь были гладкие, будто выточенные из одного куска камня, и звуки отражались от них, образуя странный, тугой гул.

Я смотрела через прозрачную преграду на огромную трубу аппарата и не могла ни слова вымолвить.

– Куда вы хотите меня положить? Это же каменный змий! – проревела я.

Медсёстры старались сохранять спокойствие, как будто я говорю на каком‑то своём родном диалекте.

В кабинете с аппаратом становится ещё хуже: меня укладывают на холодный металлический стол и пристёгивают ремнями.

– Это для вашей безопасности, – объяснил врач, когда я начала заметно нервничать.

Когда стол задвинули в трубу, в горле пересохло. Стены словно сжимались, и дыхание стало редким.

– Не могу… выпустите! – закричала я, – Пустите ироды!

Однако они продолжали нажимать кнопки. Магнитный гул напоминал рой пчёл; вибрация била в ребра, как предвестник грозы.

Позже мне рассказали, что следующая процедура называлась КТ. Она оказалась не столь страшной: я лежала, как скоморох на ярмарке в шапочке с верёвочками, недовольная и сердитая. Брать кровь меня пугало сильней всего: эти иглы я никак не могла принять. Мой дед никогда кровопусканием не занимался, называл это «чужим ремеслом», а тут люди без зазрения совести втягивали в иглу кровь человека.

Каждый анализ – новый удар по душе. Я не понимала, как можно доверять этим железкам и трубам, когда раньше лечили травой и молитвою. «Золото не лечит, корень лечит», – проворчал бы дед мой, и я с ним согласна: не та сила в блеске, а в корне да в траве.

К вечеру я окончательно убедилась: попала в иной мир, где всё перевёрнуто. Имя – чужое, тело – чужое, и всякое понятие о привычном быте повёрнуто наизнанку.

Вечером та же женщина в белом принесла поднос с едой; запах был привычен и тёпл, но посуда казалась мне чересчур искусной.

– Покушайте, вам нужно набираться сил, – улыбнулась она и поставила тарелку.

Я с подозрением разглядывала кашу и суп.

– Что это? – указала я на непонятную массу.

– Овсяная каша, – ответила она. – Ешьте, не бойтесь.

Я отодвинула тарелку и взялась за бульон – дед-то говорил: "Хороший бульон – лучше всяких медицин".

В этот момент в дверь постучали. Вошёл Максим; на лице его читалось озабоченное участие.

– Как она себя чувствует? – спросил он у медсестры.

– Вроде неплохо, но есть проблема, – понизила голос сестра. – Кажется, не помнит элементарного.

Максим сел рядом и мягко взял меня за руку.

– Алиса, как вы себя чувствуете? – спросил он.

Имя вошло в мою голову, как чужой ключ, и не подошло к замку. Я уже не была так напугана мужчиной; наоборот, разглядывала его смело: светлые русые волосы, голубые глаза, правильные черты. Не мальчик, а– мужчина в рассвете своих лет, с лёгкими морщинками под глазами.

– У неё полная амнезия, – вбежал в палату врач. – Не помнит даже своего имени.

Максим вздохнул тяжело.

– Что же нам теперь делать?

Они говорили обо мне, будто меня здесь и вовсе не было: как о ребёнке, которого надо опекать. Мне это не нравилось. Словно я действительно недоразумение.

– Нужно быть терпеливыми, – сказал врач. – Постепенно память может вернуться.

Максим снова посмотрел на меня с жалостью. Жалость – удобная вещь, думала я, словно тёплая переносица для льда. Она греет, но не даёт силы.

Вечером, когда палата опустела, я лежала без сна и слушала чужой мир. Они считали меня беспомощной, но внутри горела другая правда: моя душа помнила куда больше. "Не всё то золото, что блестит" – говорила мне внутренняя мудрость. Я посчитала: пока пусть думают, что я слаба. Пусть считают – это пойдёт мне во благо.

На следующее утро Максим пришёл с книгой и фотографиями.

– Я принёс ваши фотографии, – сказал он и разложил снимки на покрывале.

Я смотрела на изображения незнакомой девушки с рыжими волосами и не чувствовала отклика. Эти лица – как чужие маски.

– Не расстраивайтесь, – мягко сказал Максим. – Это займёт время.

Он ушёл, и я осталась с мыслями о мести. Я знала одно: память не исчезла – она спрятана. «Кто корни знает, тому и ветви вернутся», – думала я.

Прошли месяцы реабилитации: занятия с психологом, физиотерапия, тренировки, пока кости окончательно не срослись. Врачи подтвердили: физически я здорова, но с памятью – неясность. Каждый встречный психиатр и терапевт повторял своё: амнезия, шок, дезориентация. Для них удобней было назвать это медицинским термином. Имя «Алиса» в их устах звучало как диагноз.

Максим приходил регулярно с гостинцами и рассказывал мне о событиях, произошедших в мире. Так я хоть смогла ещё новые слова узнать. Позже я узнала, что это «телефон» – чудо, которым люди живут и общаются. И ещё такой важной штуке как ПАСПОРТ, который есть у всех вольных людей. У Алисы он был и этот меня порадовало.

Однажды утром Максим пришёл с особенной серьёзностью; на нём был его привычный узкий камзол – простая лакировка мужского вкуса, именуемый ныне пиджак. Надо было бы уже давно привыкнуть к новым названиям.

– Алиса, – начал он, – врачи считают, что вам пора возвращаться домой. Я договорился: первое время буду помогать вам с адаптацией.

Я вздрогнула. Возвращение в чужую жизнь пугало, но давало новые возможности. Дом – это и ключ, и ловушка одновременно.

– Хорошо, – ответила я, скрывая в голосе интерес и страх.

Выйдя из больницы, я с ужасом признала рев кузовов и лязг телег, что люди зовут автомобилями. Я даже сделала шаг назад, но он взял меня за руку и уверенно поддержал.

– Это машины, такое транспортное средство, – спокойно объяснил он.

– Я знаю слово, – проговорила я, – но забыла, что они так шумят.

– После сотрясения часто бывает, что от громких звуков человеку не по себе. В салоне не будет так громко. Обещаю. – успокоил Максим.

Внутри машины всё было обито белой кожей; богатство, которое мне казалось кичливым. Колонны домов мелькали, и я пыталась сосчитать окна, но дело быстро стало бессмысленным.

Машина остановилась у большого дома в стиле, который от чего-то мне нравился меньше всего. Максим открыл дверь.

– Ваша квартира на втором этаже, – сообщил он и подвёл меня к лестнице.

Под ногами – скрип деревянных половиц, стены усеяны рисунками, словно кто‑то пером нацарапал судьбы.

Ключи он вынул из своего кармана и протянул мне – они были найдены в сумочке Алисы, как объяснил он.

– Благодарю, – кивнула я, получив ключи и бордовую книжечку, называемую ПАСПОРТ.

Максим ответил кивком и удалился.

Квартира была современной, двухпалатной, полная странных предметов и техники. Я открыла дверь и первым делом направилась в ванную – всё же охота отмыть себя от запаха больницы и чужой боли.

В ванной я встретилась с металлической «змеёй», что плевала воду: кран. Моё первое соприкосновение с ним в больнице закончилось тем, что я, размахнувшись, чуть не устроила потоп. Смех медсестёр до сих пор звенит в ушах. Я отмыла волосы и завернулась в халат, что висел в ванной, и начала осмотр квартиры: что тут к чему, где что хранится.

На мне сегодня было порванное платье в горошек, неприлично короткое. И ежели зашить его то лучше не станет. Я думала: «Не всякая одежда делает хозяина богаче» – и ворчала, что в шкафу нет приличных платьев. Потратив уйму времени на поиски приличного сарафана, я взорвалась от негодования:

– Это нынче так ходят незамужние? – воскликнула я, откидывая платья на кровать. – Срамота да и только!

Но, оглянувшись, почувствовала и облегчение: чужое жилище – и шанс выполнить данную перед богами клятву. "Будь как вода: обтечёт и выберет путь", – бурчала я себе под нос, и мысли мои стали яснее: изучить сумку, вещи, бумаги – там может быть ключ к былой жизни хозяйки тела.

Я аккуратно открыла шкаф, перебрала вещи, посмотрела в ящики. Пальцы цепляли предметы, имена которых звучали гулко и неизвестно: телефон, зарядка, банковская карточка. Я училась снова называть мир. И в этой учебе была моя польза: пока они думают, что я забывчива и слаба, я собираю нитки новой жизни.

В мыслях моих уже тлела одна чёткая мысль: помни, кто ты, и помни, кому должна. "Кто знает корни – тому и ветви явятся", – шептала я себе.

И началась новая жизнь под чужим именем. Пусть берегут меня люди, пока я по мере сил собираю силы и иду к своей цели. Чтобы найти потомков Святозара мне нужно время, а это значит – придется жить жизнью Алисы.

Глава 3.

Пустовавшая несколько месяцев квартира была вся в пыли. Ну что же, засучим рукава и за дело! Я взяла в руки тряпку и оценила объем работы: пыль везде, в воздухе затхлые запахи из-за закрытых наглухо окон, местами на стенах висела бумага. Первым делом открыла настежь окно, впуская свежий воздух.

Уборка шла медленно – шкафы, полки, пыль с рамок; каждый предмет проходил через мои пальцы, изучался и возвращался куда ему положено. Я укладывала вещи в их привычные места не столько ради порядка, сколько ради обмана: пусть все кто в этот дом вхож думают, что это дом Алисы, а я – что дом не выдаст мою тайну раньше времени.

В старом кармашке сумки, которую я ещё не успела разобрать, наткнулась на конверт. Сначала подумала, что бумажки – чей‑то мусор; но он был плотный, аккуратно запечатанный. Внутри лежали пять купюр с надписью "билет банка России" номиналом в тысячу рублей. Я с сомнением повертела деньги в руках. Тысяча рублей в мои времена могла обеспечить целый город зерном и скотиной. Даже не знаю сколько сейчас потребностей можно закрыть этими деньгами...

Я прижала деньги к груди и тихо улыбнулась: «Мал золотник – да дорог», – пронеслось в голове. Надеюсь эта сумма сможет покрыть одну маленькую потребность: приличное платье. Не то чтобы я мечтала о роскоши – для меня «приличное» значило скромно, но честно: длина до щиколотки, рукава не короче локтя, узор без пошлости. В этих вещах тело кажется хозяином, а не выставкой.

Я не стала ждать. День был ясный; уличная суета казалась мне шумом чужого праздника. Магазин был недалеко – несколько остановок пешком. Прохожие были одеты по новомодному, словно пришлые: одежды короткие, узкие и ни на ком обережной вышивки. Чего добились церковники? Люди забыли свои корни, кругом распущенность... Я пересчитала деньги ещё раз и вошла в огромное стеклянное здание с сияющей вывеской "Торговый центр Сияние".

В торговом центре было множество стеклянных кабинок с товарами на любой вкус. Какое-то время я просто ходила и разглядывала витрины, ловя недовольные взгляды продавцов. Проходя мимо очередного стеклянного помещения я остановилась перед тёмно‑зелёным платьем с рукавами, собранными в локте, и с подчёркнутой талией. Оно было не модным, но говорило: «здесь живут порядок и достоинство». Вывеска гласила "Бутик #7 ИП Коновалов М. Ю. "

Не знаю что значит это ИП, но бутик видимо название лавочки. Продавщица улыбнулась удобной улыбкой, видимо обрадованная, что кто-то обратил внимание на завалявшийся в магазине товар и помогла примерить. В зеркале я увидела не Алису из снимков в открытых тоненьких платьях, едва годившихся на сорочку для пробуждения интереса у остывшего супруга, а женщину, которая умеет держать слово и умеет ждать. «Пусть думают, что хотят», – подумала я, уловив перешептывания и смешки девушек в магазине. Сейчас я чувствовала силу в кожухе этого платья.

– Сколько просите за это платье? – поинтересовалась я у продавщицы.

– Семь тысяч! – уверенно ответила она.

– Семь тысяч?! – я испуганно принялась снимать с себя платье, – Ужас какое дорогое!

– Подождите, – девушка мягко схватила меня за руку, – Мы можем вам сделать скидку, так как оно последнее.

Слово "последнее" прозвучало неестественно, фальшиво. Я уверилась в своих выводах.

– И сколько? – уточнила я.

– Пять тысяч! – весело ответила девушка и продемонстрировала растопыренную пятерню.

Я подумала, что это все деньги, которые у меня сейчас есть, но согласилась, так как ходить в вещах Алисы для меня, что голой перед честным народом расхаживать.

Я расплатилась наличными. Купюры тихо шуршали в ладони, как будто одобряли сделку. Возвращаясь домой, я думала о том, как мало порой нужно для того, чтобы обрести форму: платье, чистота, небольшой запас наличности – и мир кажется чуть более управляемым. С последним вырисовывалась большая проблема.

Был уже вечер, когда я подошла к подъезду. Свет фонарей тонко вырисовывал тени на ступенях. В подъезд я вошла осторожно– шаги мои были как у зверька, что чувствует чужую тень.

Возле моей двери кто‑то стоял в темноте. Мужчина резко выскочил из тени, заметив мое приближение, одновременно с ним под потолком загорелась лампочка. Я не узнала его по голосу, да и не могла узнать. Но тон у мужчины был такой, словно он привык мне приказывать и кричать. Сердце подскочило не от страха за тело, а от поднявшейся из неоткуда старой боли. Неужто часть воспоминаний Алисы осталась в виде душевных откликов?

– Значит, ты жива, – сказал он. Его лицо было острее, чем мне хотелось бы; глаза – серые, потускневшие, холодные и знакомые. – Думала, что я больше не вернусь?

Я сделала шаг назад, но ступень под ногой держала уверенно. «Не всякая буря ломает корень», – подумала я. В голове перебежали варианты: крик, бег. Я выбрала – молчание.

Он подошёл ближе, и в его руке мелькнул предмет – тот самый, который я хорошо знала: сумка с моими документами и вещами, что оставалась в коридоре. Его голос стал тише, но оттого не менее тяжёлым.

– Ты думала, что всё прошло гладко? – прошипел он, оценивая взглядом мое новое платье. – Взяла денежки и не поделилась?! Как же ты была послушна когда стояла у дороги – помнишь? – это я тебя подтолкнул. Я заставил тебя прыгнуть под колёса. Где деньги которые дал тебе этот мажор? Ты должна со мной поделиться!

Слова упали на меня, как лед. В груди стыло оттого, что прошлое Алисы внезапно приобрело лицо, и это лицо не собиралось молчать. Я ощутила не столько физическую боль, сколько сочувствие к бедной девушке, жизнь которой оборвалась из-за этого мужика. Но также мелькнула благодарность, что судьба позволила мне занять её тело. Его признание – хуже любого удара: правда, явившись, облегчает дух, но рубит опору.

Я не закричала. Крик выглядел бы глупо, ведь в теле Алисы теперь я – Лада. А Лада не кричала и не плакала даже когда горела в пламени костра. Вместо этого я шагнула вперёд и посмотрела ему в глаза, как будто мерила его на прочность.

– Зачем ты это сделал? – спросила я тихо. – Надеялся поживиться за мой счёт?

Он усмехнулся, оттолкнутый моей уверенность.

– Ты зелье храбрости чтоли выпила?! – мужчину трясло. Болезненное худое лицо с нездоровым цветом кожи, покрытое щетиной и синие круги под глазами говорили об его пристрастиях. Даже в мои времена знавала я таких, которые пристращались на опиумный чай и дурман траву. – Ты моя! И ты будешь делать как я велю! Где деньги?

Он сделал угрожающий шаг. Рука его сжалась, но не для того, чтобы бить; скорее, чтобы диктовать. Я почувствовала запах табака и алкоголя.

Я посмотрела на сумку в его руках и поняла, что он уже был в моей квартире, значит у него есть ключи и это сулит новые неприятные встречи. По сравнению с ним я была небольшая, но не беспомощная.

– Ты ошибаешься, – сказала я. – Ты не хранишь власть надо мной, чтобы ломать.

– Ты что несешь?! Тронулась?

Он рассмеялся, прокуренный голос шелестел, как ломкий металл. Неожиданно мужчина замолчал и резко толкнул меня обеими руками в грудь. Я споткнулась и упала: кто‑то сверху зажёг лампу подъезда – я услышала шаги. Тяжелые шаги спускались вниз, и через перила лестницы выглянула пожилая женщина.

– Отойдите от девушки! Или я вызову полицию! – скрипучим, но уверенным голосом пригрозила она моему незваному гостю.

– Не лезь, старая! – зарычал он в ответ, кидая в неё острый взгляд голодного обезумевшего хищника, – Мы с женой сами разберемся!

– С женой?! – удивилась я, медленно поднимаясь на ноги.

– Я на тебя вот сейчас Цезаря спущу и по-другому заговоришь! – припугнула старуха, сотрясая в дряблой руке широкий кожаный поводок.

Муж Алисы, точнее теперь уже мой муж, на миг замер, принимая решение, затем плюнул себе под ноги и спустился по лестнице к выходу. Он не сопротивлялся; скорей ушёл, растворяясь в ночи также внезапно, как и появился. Перед тем как скрыться, бросил:

– Это ещё не конец. Мы не договорили!

– Иди, иди! – прокричала ему старуха, – Ишь сыскался тут какой смелый!

Я глянула на свое новое разорванное по подолу платье, на руки – дрожь в них убаюкивалась. В голове клокотала смесь злости и отвращения. Его признание вырвало корень из прошлого, но не убило меня. Я жива. Даже обрадовалась, что ступеньки деревянные. Упади я на каменные – расшиблась, как пить дать.

– Алиска, – обратилась ко мне женщина, медленно ступая немощными ногами в мягких пушистых лаптях, – Полицию хоть вызови. Хоть пятнадцать суток будет покою.

Я подняла на неё глаза и неожиданно громко расхохоталась. Бесстрашная бабуля метр с кепкой в прыжке держала на широком поводке миниатюрную собачонку меньше кошки размером. И это её она хотела спустить на моего муженька?

– Не серчайте, – извинилась я, но смех остановить не смогла. – Я не со зла.

– Эх, девка, да у тебя истерика. – сочувственно покачала головой старушка, – Давай за мной! Чаем с ромашкой напою.

Квартира старушки оказалась маленькой, однокомнатной, но уютной. В прихожей пахло лавандой и свежевыстиранным бельём. На стенах висели старые фотографии, запечатлевшие разные этапы её жизни: молодость, семья, внуки. В углу стояла небольшая икона, перед которой горела лампадка, вызвавшая у меня приступ недовольства.

Кухня была крошечной, но очень функциональной. На столе лежали стопки аккуратно сложенных салфеток, а на плите стоял старый чайник, который уже давно потерял свой первоначальный цвет. На полках стояли банки с вареньем и сушёными травами.

Старушка медленно подошла к плите и зажгла газ. А я во все глаза смотрела как она это делает. Ведь я в своей квартире ещё ни разу не приготовила, как с утра в больнице покушала так и маковой росинки в рот за день не положила. Бабуля достала из шкафа фарфоровый чайник и насыпала в него сушёную ромашку. Затем налила воды из крана в металлический чайник и поставила его на огонь.

Пока вода нагревалась, она достала из буфета две чашки и блюдца, а также сахарницу и вазочку с печеньем. На столе уже лежали две ложки и салфетки.

– Садись, дорогая, – сказала она, указывая на стул. – Чай будет готов через пару минут.

Я села за стол и наблюдала, как старушка ловко управляется на кухне. Её движения были медленными, но уверенными. В воздухе витал вкусный травяной аромат.

Когда чайник на плите засвистел, она налила кипяток в чайник с ромашкой и накрыла его полотенцем. Затем, немного подождав, разлила чай по чашкам.

– Вот, держи, – сказала она, протягивая мне чашку. – Пей, это поможет тебе успокоиться.

Я слегка поклонилась и сделала глоток. Чай был горячим и ароматным, с лёгкой сладостью. Он действительно помог мне расслабиться и почувствовать себя лучше.

– Благодарю вас, – сказала я, глядя на старушку. – Вы очень добры.

– Не за что, – ответила она, улыбаясь. – Ты мне лучше скажи, почему замки не поменяла?

– Забыла. – честно ответила я, делая ещё один глоток приятного напитка.

– Как можно забыть о таком?! – возмутилась женщина, эмоционально хлопнул себя по колену.

– Честно, – мне показалось, что этой смелой женщине можно доверять, – Я после аварии всё забыла. Даже собственное имя.

Женщина отставила свой чай и впялилась в меня своими подслеповатыми глазами. Она долго молчала, а потом встряхнулась и произнесла, протягивая мне руку:

– Баба Маша.

– Рада с вами познакомиться! – с улыбкой ответила ей, пожимая руку в ответ.