Текст книги "Уготован покой..."

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

Римона уже слышала от Ионатана об успешном ремонте трактора и решила, что надо сказать Азарии Гитлину что-нибудь ободряющее:

– Ты, по-видимому, любишь свое дело. Ионатан говорит, что ты все выполнил отлично.

Азария, старательно следя за тем, чтобы не встретиться с ней глазами, открыл ей, как он счастлив, что его первым другом в кибуце стал Ионатан. Та негромкая доброжелательность, сказал он, с которой относится к нему Ионатан, кажется ему, Азарии, чудом. Ведь известно, что первая встреча на новом месте может предопределить судьбу: и люди, и горные вершины не приблизятся друг к другу, если не произойдет землетрясения… Кстати, однажды он прочел удивительную статью о роли женщины в кибуце. Но с автором не согласился – у него, Азарии, есть своя собственная точка зрения. А что думает Римона? Он, со своей стороны, опасается, что эта проблема все еще ждет своего решения.

– Жаль, – заметила Римона, – что твой приезд к нам пришелся на середину зимы, а не на начало лета. Зимой все выглялит более печальным и замкнутым, а летом цветут клумбы, лужайки сверкают чистотой, ночи намного короче и не так темны, а дни длинные-длинные, и каждый из них до того наполнен, что иногда кажется почти таким же длинным, как неделя… А с веранды виден закат солнца…

Ионатан сказал:

– Но ведь до лета мы бы наверняка нашли кого-нибудь для работы в гараже, и тогда вполне могло статься, что тебя бы не приняли к нам. Так уж случилось, что ты оказался здесь как нельзя кстати. И так уж случилось, что ты чувствуешь машину. А я вот уже три дня стою перед трактором как последний дурень, смотрю и вижу, что трубка подачи горючего прямо-таки забита, но вот ведь не додумался, что все дело в этом: горючее не поступает. Так уж случилось, что ты явился как раз вовремя.

– А я, – возразил Азария Гитлин, – если будет мне позволено высказать совершенно противоположную точку зрения, я лично не верю в случаи и случайности. За каждым случаем стоят неизменные и неизвестные нам силы. Возница гонит коней вперед, а судьба его возу пути не дает. Возьмем, к примеру, человека, назовем его, скажем, Иехошафат Кантор, он примерный гражданин, учитель математики, холост, коллекционирует марки и является членом домового комитета. И вот выходит он под вечер из дому, намереваясь погулять минут десять на свежем воздухе, и тут настигает его шальная пуля, вылетевшая, скажем, из пистолета частного детектива, который сидит на своем кухонном балконе и смазывает личное оружие, и эта самая пуля попадает в голову этого самого Кантора. Что касается меня, я скажу вам без колебаний: никакая наука, что бы она ни изучала – природу, общество или наш духовный мир, – никакая наука не сможет воссоздать последовательность цепляющихся друг за друга событий. Ведь чтобы случилось это несчастье, должны быть связаны между собой и с предельной точностью скоординированы сотни, а возможно, тысячи или даже сотни тысяч различных происшествий. Перед нами ошеломляющая согласованность: до тысячной доли секунды и до тысячной доли миллиметра. И эта согласованность вобрала в себя неисчислимые факторы: время, расстояние, помехи, желания, ошибки, обстоятельства, решения, метеорологию, оптику, баллистику, рутинные привычки, воспитание, генетику, великие и мелочные стремления, сбои, обычаи, протяженность выпуска последних новостей, маршрут проезжающего мимо автобуса, график его движения, котенка, мечущегося среди мусорных баков, мальчика, рассердившего свою мать в соседнем переулке… И так далее, и так далее – до бесконечности. И каждый из этих факторов вплетен в цепь причин, от которых ответвляются новые события, образуя целую сеть. И достаточно было бы, чтобы в одном, всего лишь в одном(!) из миллионов звеньев этой в совершенстве отлаженной системы что-то сдвинулось хотя бы на волосок, пуля пролетела бы мимо, или взметнула бы волосы, или пробила рукав нашего вымышленного героя Иехошафата Кантора, а череп размозжило бы кому-то совершенно другому, мне, например, или, не приведи Господь, одному из вас. А то бы просто разбила та пуля вдребезги какое-нибудь стекло, и всё тут. Любая из этих, равно как и других, возможностей, количество которых измеряется астрономическими числами, стала бы, в свой черед, частью новой цепочки событий, последствия которых и их конечный результат трудно даже вообразить… И так далее, и тому подобное… Ну, а мы-то с нашей великой мудростью, мы-то что? Мы из-за нашего дремучего невежества, оттого что ошеломлены и испуганы, а возможно, просто в силу лени или высокомерия, мы заявляем: произошел печальный случай. И на основе этой лжи, лжи примитивной и грубой, просто снимаем все это, как говорится, с повестки дня… Я уже давно не пил такого крепкого, такого возбуждающего кофе, и если чересчур разговорился, то, может быть, из-за него. А кроме того, вот уже несколько лет я молчу, почти не открываю рта, потому что мне не с кем поговорить. Этот учитель, преподаватель Священного Писания, на котором я построил свою теорию, на самом деле никогда не существовал. Но сердце, как говорится, в любом случае наполняется печалью, когда умирает человек преданный и порядочный, пусть он и не потрясал на своих уроках сердец, но и ущерба за всю свою жизнь никакого не нанес. Ни обществу, ни стране, ни ближнему. Печенье это просто чудесное. Неужели ты сама испекла его, товарищ Римона?

Римона сказала:

– Это всего лишь бисквиты.

Ионатан сказал:

– Я еще утром заметил, что он с легкостью воспламеняется от любого пустяка.

Римона сказала:

– Жаль мне этого учителя из вашего рассказа.

Азария сказал:

– У Ионатана, как говорится, меткий глаз. Это правда, и ее невозможно скрыть от вас: я легко загораюсь и прихожу в восторг. Но очень часто мне приходится сожалеть о своей чувствительности, а за поспешность расплачиваться страданием. У людей может сложиться обо мне превратное впечатление. Но на этот раз я не раскаиваюсь в своих словах: такое печенье пекла для меня моя няня, когда я был совсем маленьким. Не стану утомлять вас рассказом о своей няне, но когда придут ваши дети, я буду рассказывать им историю за историей, и вы убедитесь, что всюду дети слушают меня раскрыв рот. Они не дадут мне уйти до самой ночи. Малыши очень любят меня. Есть старинная сказка про еврея-разносчика, который один пришел в деревню, где жили люди, убивавшие евреев, и волшебной игрой на флейте заманил всех детей той деревни в реку, где они нашли свою погибель. Малыши готовы пойти за мной в огонь и в воду, потому что я рассказываю им добрые сказки, а бывает, и страшные истории…

– Волей случая, – произнес Ионатан медленно, словно в полусне, – у нас нет детей.

Азария вскинул глаза и увидел, как горькая и глубокая складка появилась возле губ Римоны. Нечто похожее на улыбку, так и не тронув самих губ, мимолетно коснулось ее смеженных век с длинными ресницами и погасло. Римона промолвила, не глядя ни на Азарию, ни на Ионатана:

– Видишь ли, была у нас девочка, но мы потеряли ее. – И спустя мгновение добавила: – Случайно или не случайно, как вы говорите, этого я не знаю. И хотела бы знать, почему это было так.

После этих ее слов вновь воцарилось молчание. Ионатан, худощавый, высокий, встал со своего места. Он собрал пустые кофейные чашки и вышел, чтобы поставить их в раковину. Едва Ионатан скрылся, Азария поднял глаза и увидел светлые волосы Римоны, падающие ей на спину и на левое плечо, увидел ее тонкую, словно стебель, шею, очертания ее лба и щек. Она казалась ему красивой. Ионатан тоже был, по его мнению, красив. И в самой глубине своей души Азария почувствовал, что полюбил их обоих, но в то же время он завидовал им. Сердце его сжалось от мысли, что упоминанием о детях он наверняка причинил им боль, но тут же его охватило чувство стыда и отвращения к самому себе, так как он едва ли не обрадовался тому, что у них нет детей. Мне следует развеселить их, подумал Азария, обрадовать, веселить и радовать постоянно, я должен сблизиться с ними до такой степени, чтобы они не могли без меня жить. Какую боль причиняет эта бледная, эта страдальческая красота Римоны, я никогда не позволю, чтобы она обнаружила, до чего я низок и подл.

У Азарии Гитлина возникла смутная надежда, что эта девушка еще причинит ему боль, унизит его, обидит незаслуженно и несправедливо и тогда вынуждена будет умилостивить его всей силой своей нежности. А он и знать не будет, в чем тут дело…

Ионатан вернулся в комнату, и Азария вновь опустил глаза. Ионатан закрыл и убрал на место книгу «Колдуны и исцеляющие заклинания», которая лежала, раскрытая, обложкой вверх, на краешке дивана. Он поставил ее на среднюю полку.

– Можно ли здесь курить? – вежливо осведомился Азария.

Ионатан вынул из нагрудного кармана рубашки и протянул ему пачку дорогих американских сигарет, подаренную Азарией за обедом, после того как закончили они свой рабочий день.

Азария снова заговорил:

– В древние времена в Греции были философы, утверждавшие, что душа живет в теле подобно моряку на корабле. Но этот великолепный образ следует, как говорится, отвергнуть с порога. Другой грек, тоже философ, написал некогда, что душа в теле словно паук в собственной паутине, и, по моему скромному мнению, этот образ более соответствует истине… Я человек довольно наблюдательный, это качество развилось во мне за годы странствий и страданий, и потому уже четверть часа назад я обнаружил, что у вас любят шахматы. И если позволено мне высказать свое предположение, то именно ты, Ионатан, а не твоя подруга любитель этой игры.

Римона спросила, не захочет ли Азария сыграть с Ионатаном партию в шахматы, и поинтересовалась у Ионатана, нет ли у него желания сейчас сыграть с Азарией.

Ионатан расставил фигуры на доске. Что до Азарии, тот пробормотал нечто выражающее настрой на сражение без пощады, но тут же пожалел о сказанном, извинился, принялся оправдываться: как сказал великий философ, на Олимпийских играх становится победителем не самый быстрый человек в Греции, а самый быстрый из всех участников игр.

Тем временем Римона принесла корзинку с вышиваньем, села поближе к радио. Корзинка на ее коленях оставалась нераскрытой. Собранная, тихая, сосредоточенная, Римона отдавалась музыке с такой безмятежностью и полнотой, словно откуда-то издалека передавали ей, что случится завтра и что произойдет в ближайшие дни, и не было в услышанном ею ни печали, ни радости, ни неожиданности.

Ионатан Лифшиц и Азария Гитлин курили и играли, не обмениваясь ни словом. Слезы застилали глаза Ионатана, но он не смахивал их, не желая оправдываться перед гостем и объяснять ему, что причина этих слез – аллергия: Римона так и не убрала из вазы ветки сосны, потому что не нашла во дворе цветов.

После шести или семи ходов Азария запутался и допустил грубую ошибку. Улыбаясь изо всех сил, он объявил, что едва начавшаяся партия закончена, мол, с его стороны это была всего лишь разведка боем.

Ионатан предложил начать сначала.

Но Азария вдруг заупрямился, чуть ли не обиделся, объявил, что во всем виноват гром, гремевший за окном и мешающий ему сосредоточиться, и с вежливым раздражением потребовал продолжения партии до ее горького завершения: дескать, тот, кто не изведал стыда поражения, не заслужил и права быть свободным.

Когда произнес он эти слова, Римона, прижав корзинку с вышиваньем к груди, взглянула на гостя. Она увидела множество мелких морщинок, беспокойно вздрагивающих вокруг его глаз. Увидела и глаза его, в ужасе заморгавшие часто-часто, потому что он заметил ее взгляд. Гость уже расправился со всеми бисквитами, что лежали перед ним на большой тарелке, но тщательно следил за тем, чтобы уцелел один последний «бисквит вежливости», который он было взял, но положил назад, в рассеянности взял снова, даже поднес ко рту, но в последнюю минуту, словно сам изумляясь своему поступку, стушевался и осторожно положил на тарелку.

Римона открыла корзинку, начала вышивать и сказала:

– Тот человек, о котором ты рассказывал, убитый пулей в голову… Он умер мгновенно, не успев познать страданий. Я запомнила: его звали Иехошафат…

– Конечно, – встрепенулся Азария. – Боюсь, что пробудил лишь желание посмеяться надо мной. Я всегда говорю не то, что могло бы принести мне пользу.

– Твой ход, – произнес Ионатан.

Внезапно Азария лихорадочно двинул единственного оставшегося у него слона по диагонали из конца в конец доски.

– Неплохо, – заметил Ионатан.

– Обратите внимание, – возликовал Азария, – сейчас все только начинается.

И действительно, через несколько ходов, пойдя на отчаянный риск, пожертвовав коня и двух пешек, гость, похоже, выпутался из своего, казалось, безнадежного положения и даже создал ситуацию, довольно опасную для короля Ионатана Лифшица.

«Видали?!» – воскликнул он, опьяненный успехом, но тут вдохновение словно покинуло его: он опять, на это раз неоправданно, пожертвовал пешку и позволил Ионатану вновь занять атакующую позицию. Игра Ионатана была более сдержанной, более изобретательной, очень точно продуманной. Между тем Азария снова и снова растрачивал свое преимущество: оно появлялось у него как результат озарения, но после каждого такого проблеска опять брали верх заносчивость и нетерпение, и это приводило к ошибкам, которых устыдился бы даже начинающий шахматист.

Римона отложила вышиванье и встала, чтобы распахнуть окно и проветрить комнату, наполнившуюся табачным дымом. И Тия тоже встала, выгнула спину и уселась вблизи стола. Широко раскрыв пасть, вывалив розовый язык, часто и прерывисто дыша, она не сводила глаз с хозяев. Ее стоящие торчком уши чуть наклонились вперед, ловя каждый звук. Она была похожа на умненькую, прилежную ученицу, которая изо всех сил старается быть сосредоточенной и произвести хорошее впечатление.

Азария коротко рассмеялся:

– Со временем я научу вашу собаку играть в шахматы. Некоторые псы способны научиться самым невероятным вещам. Когда мы жили во временном лагере для новых репатриантов, я научил козу, принадлежавшую выходцу из Йемена, танцевать под популярную мелодию «Хава нагила»…

Римона затворила окно, вернулась на свое место на диване и, как будто она не переставала размышлять об этом про себя, заговорила: как, должно быть, грустно проводить целые часы в том бараке, где размещается парикмахерская. В нижнем шкафчике, помнится ей, есть маленький электрический чайник, она им почти не пользуется, так что можно одолжить его Азарии. И кофе, и сахара она ему даст, перед тем как он уйдет. И немного бисквитов, которые так ему понравились.

– Шах, – объявил Азария холодным, неприятным голосом.

– К чему тебе это? – удивился Ионатан. – Я ведь могу уйти сюда или сюда.

– Чтобы сохранить темп атаки, – объяснил Азария с нервным смешком и добавил: – Спасибо тебе, Римона. Но именно теперь, после того как ты проявила ко мне такую дружескую щедрость, разве могу я обидеть Ионатана и нанести ему, как говорится, сокрушительное поражение?

– Твой ход, – сказал Ионатан.

– Я предлагаю в знак дружбы закончить сейчас партию, согласившись на ничью.

– Минуточку, – сказал Ионатан, – быть может, ты сперва посмотришь, что с твоей ладьей? Тебя ждут серьезные неприятности.

– Я, – ответил Азария как-то нараспев, – уже десять минут назад утратил всякий интерес к этой игре, столь банальной, постоянно повторяющейся и, простите меня, скучной.

– Ты, – сказал Ионатан, – проиграл.

– Пусть будет так, – согласился Азария, попытавшись придать своему лицу выражение, которое бывает у добрых клоунов.

– Я, – настаивал Ионатан, – победил.

– Ладно, – произнес Азария, – пожалуйста, я ведь только вчера прибыл сюда и, заметьте, не спал всю ночь, одолеваемый мыслями и переживаниями.

– Ну вот, – сказала Римона, – чайник опять закипел.

Все снова пили чай. Азария уничтожил еще одну полную тарелку бисквитов. И тогда решил выполнить обещание, которое дал вначале, хотя Римона и Ионатан ни о чем не просили его, а может, и забыли об этом. Он извлек из видавшего виды чехла потертую гитару, отошел от стола, уселся далеко от Ионатана и Римоны, на коричневой табуретке у двери, ведущей на веранду. Тия двинулась за ним следом и вновь обнюхала его ботинки. Он сыграл две-три простые популярные мелодии, время от времени сопровождая свою игру каким-то приглушенным бормотанием. Но внезапно он решился, весь подобрался и завел незнакомую Римоне и Ионатану, несколько меланхоличную мелодию.

Римона сказала:

– Какая грустная музыка.

Азария переполошился:

– Вам не понравилась эта пьеса? Я могу исполнять разные вещи. Только скажите что…

Римона:

– Это было красиво.

Ионатан задумался, медленно собрал оставшиеся на доске фигуры, расставил их на столе в два параллельных ряда – черные против белых – и промолвил:

– Это здорово. Я не разбираюсь в музыке. Но чувствовал, что эту вещь ты играешь с особой осторожностью, будто опасаешься от избытка чувств порвать струны. Когда ты играл, я вспомнил, как утром ты сразу догадался, что в «Катерпиллере» просто-напросто засорился бензопровод. Если хочешь, я расскажу про тебя Срулику, он у нас ведает музыкой. А теперь, пожалуй, стоит двинуться в столовую, на ужин.

Азария сказал:

– И твой отец, товарищ Иолек, говорил вчера об этом Срулике. И что еще интереснее: когда я вошел к нему, он обознался, назвав меня Сруликом. Нет и не может быть, по моему мнению, ничего случайного. Все в мире упорядоченно.

Перед тем как отправиться в столовую, Римона вручила Азарии Гитлину электрический чайник, сахар, пачку кофе и бисквиты. Ионатан отыскал в одном из ящиков электрическую лампочку, чтобы заменить ту маломощную, что висела у Азарии в бараке. Но выяснилось, что мощность найденной Ионатаном лампочки ничуть не выше.

За ужином в столовой Азария вновь выдал целую лекцию о международном положении. Путем собственных сложных изысканий он пришел к неизбежному выводу: в ближайшее время разразится большая война – между Израилем и Сирией. Все эти сирийские провокации, ставшие в последнее время чуть ли не ежедневными, не более чем ловушка: если глава правительства Леви Эшкол, доведенный до крайности, примет решение вступить в сражение за Голанские высоты, за горы Хорана и Башана, выступить в направлении горного кряжа Джабл-Друз, ловушка захлопнется, и мы сами дадим русским повод послать против нас армию и раздавить нас. На это обстоятельство должно быть обращено внимание Эшкола. Перед нами положили приманку, утверждал Азария, чтобы мы погнались за Махмудом, а там за углом, в переулке, набросился на нас притаившийся с топором в руках Иван. Азария вынашивал идею сформулировать некий меморандум и вручить его товарищу Иолеку Лифшицу, который может – по своему усмотрению – или передать документ главе правительства, или пренебречь опасностью, как пренебрегают ею все вокруг.

Эти разглагольствования казались Ионатану мало обоснованными и несколько утомительными, и он молчал, налегая на хлеб, уписывая большую порцию салата и двойную яичницу. Но Римона прислушивалась к каждому слову и даже спросила, какие меры мог бы предложить Азария, чтобы не стряслось несчастье. И от этого вопроса Азария воодушевился еще больше, начисто забыл об овощах, положенных Римоной ему на тарелку, и с ходу стал излагать хитроумный план: столкнуть друг с другом великие державы и, тихонько уклонившись от драки, выйти из переделки с миром и даже со значительной выгодой.

Эйтан Р. остановился на секунду у их столика и весело обратился к Азарии: «Ну, я вижу, что ты все-таки не потерялся. Я живу в крайней комнате, рядом с плавательным бассейном, и если ты случайно отыщешь несправедливость, немедленно приходи ко мне и сообщи, чтобы мы смогли ликвидировать ее, пока она еще мала».

И Хава, мать Ионатана издали приветственно помахала им рукой. А Шимон-маленький, тот, что работал на животноводческой ферме, присоединился к ним с чашкой в руке и спросил Ионатана не согласится ли тот одолжить ему на денек-другой своего нового друга, чтобы и у них на ферме он тоже показал образцы чудес.

Ионатан закурил американскую сигарету. Угостил Азарию.

Когда они выходили из столовой, Римона, почти неощутимо коснувшись его локтя, пригласила Азарию приходить к ним и в другие вечера – поговорить, помузицировать, поиграть в шахматы.

Затем они расстались и разошлись в разные стороны.

По пути в свой барак Азария думал о картине, что висела в комнате Римоны и Ионатана: кирпичный забор, на нем – коричневая птица, изнывающая от жажды, тень и туман, клинок солнечного света, разрезающий полотно по диагонали, зияющая рана в одном из нижних кирпичей в углу картины… Я приглашен прийти снова, поиграть на гитаре, поговорить, сразиться в шахматы. Ей придется приложить немало усилий, чтобы помириться со мной, чтобы добиться моего прощения… У нее родилась девочка и умерла, и теперь у нее ничего не осталось…

Перед тем как навестить Анат и Уди, чтобы просмотреть с ним накладные, Ионатан сказал Римоне: «Он тот еще болтун, врун, трепач, хвастун и подлиза, но гляди-ка, несмотря на все это, вызывает какую-то симпатию… Я сейчас иду к Уди – поговорить об отправке фруктов. Вернусь не поздно».

Густая ночь поглотила все. Дождь не шел, но воздух был холоден, насыщен влагой, и ветер не унимался.

Это просто смешно, сказала про себя Римона и улыбнулась в темноте.

В последующие дни Азария Гитлин ремонтировал сельскохозяйственную технику – и ту, что была необходима сию минуту, и ту, что давно простаивала. Энергия его не знала границ. Он смазывал, скреплял, чинил, разбирал, вновь собирал, менял севшие батареи, подтягивал резиновые ремни, начищал все до блеска. За эти старания Римона в его ночных сновидениях поцеловала его в подбородок.

С таким же энтузиазмом он принялся наводить порядок под навесом, где в полном запустении стояли сельхозмашины. Расположил рабочие инструменты так, чтобы ими удобно было пользоваться: укрепил широкий деревянный стенд, и на нем разместил в соответствии с их размером все отвертки, гаечные ключи, плоскогубцы. На каждый ящик, на каждую тумбочку наклеил табличку. С помощью сильно действующих моющих средств отдраил замызганный бетонный пол. Убедил Ионатана Лифшица взобраться наверх, чтобы снять птичьи гнезда и смести паутину между балками под крышей. Рассортировал все имеющиеся запчасти и детали. И, наконец, пришло ему в голову вырезать из журнала большой портрет министра социального обеспечения и повесить его на одной из стен гаража. С тех пор добродушное круглое лицо министра, доктора Бурга, было обращено к Ионатану и Азарии и его довольный, сытый взгляд каждое утро следил за ними.

По утрам Азария обычно приходил пораньше и стоял, дожидаясь Ионатана, у которого были ключи от гаража. Азария носил теперь новую темно-синюю рабочую одежду, которая была ему немного велика. Когда появлялся Ионатан, сонный, недовольный, с то и дело слезящимися от аллергии глазами, Азария старался его развеселить, поднять ему настроение, рассказывая истории из жизни шахматных гениев прошлых поколений – Алехина и Капабланки, гигантов, «рядом с которыми Михаил Ботвинник и Тигран Петросян, как говорится, всего лишь букашки, на которых жалко тратить слова». Все эти сведения были почерпнуты Азарией из журналов, полученных им от Ионатана и прочитанных от корки до корки, – он читал их по ночам, лежа на своей койке.

Однажды вечером Азария нанес визит Иолеку и Хаве. С восьми вечера и до полуночи засыпал он их своими идеями о «великой периодичности в истории еврейского народа: разрушение, спасение и снова разрушение». Относительно каждого из этапов у него была своя оригинальная теория, но он счел необходимым цитировать старые статьи Иолека Лифшица, которые отыскал в подшивке партийных журналов, обнаруженной им в клубе. Затронул Азария Гитлин также проблему творческой личности в рамках кибуцного общества и с воодушевлением развил перед хозяевами дома свою личную концепцию. Он проявил весьма скудные познания и незаурядную страстность, но тем не менее время от времени ему удавалось выдать свежую, прямо-таки поразительную формулировку.

После того как он ушел, Иолек сказал Хаве:

– Послушай-ка, Хава, у меня наметанный глаз, я очень редко ошибаюсь и вот говорю тебе со всей определенностью: и этом парне есть искра. Окажись рядом с ним разумная девушка, возможно, и вышел бы из него толк.

А Хава ответила:

– Все это очень странно и грустно. По-моему, он плохо кончит. Ты со своими открытиями…

Азария лишился двух последних пачек американских сигарет – он захватил их с собой, чтобы подарить друзьям, с которыми познакомился в кибуце.

Он объявился в комнате Эйтана Р. – рядом с плавательным бассейном, первая дверь, – представился заново и познакомился с двумя девушками, жившими у Эйтана с самого начала зимы. Азария завел разговор о цитрусовых, утверждал, что грейпфруты, по сути, не более чем продукт скрещивания апельсина и лимона, предложил пари, пригласив девушек в свидетели и попросив их вынести свой приговор, а услышав их мнение, сдался без всяких предварительных условий и выложил на стол две пачки американских сигарет. Перед уходом пообещал, что в следующий раз захватит с собой соответствующий том Британской энциклопедии и докажет безоговорочно, что и в самом деле есть в семействе цитрусовых вид, выведенный путем такого скрещивания, правда, возможно, это не грейпфрут, а клементин, такой гибридный мандарин. Оттуда Азария отправился в гости к Срулику-музыканту. Минут десять играл на его гитаре. Лихорадочно возбужденный, без конца хихикающий, часто моргающий, походил он на котенка, выпрашивающего ласку. И все же его приняли с испытательным сроком в музыкальный квинтет кибуца.

Когда дождь ненадолго затих, Азария двинулся на поиски и нашел общежитие, в котором обитали девушки, занимавшиеся в учебном заведении при кибуце. Он представился музыкантом и механиком, на которого возложена миссия предотвратить катастрофический развал гаража, а также личным другом секретаря кибуца, его сына Ионатана и товарища Эйтана Р. Девушки сгрудились вокруг него и потребовали, чтобы он наглядно продемонстрировал свои способности, вернув жизнь испортившемуся радиоприемнику. Азария благосклонно согласился, потребовал абсолютной тишины, прочел краткую лекцию о науке, которая называется телекинетика, о ее тайнах, о том, что сила человеческого желания создает проникающее излучение, с помощью которого можно подчинить своей воле неподвижные предметы. И постепенно иронические улыбки девушек сменились явным изумлением. Тут Азария внезапно разразился странным смехом и признался, что дурачил их и, разумеется, не может исправить приемник одной лишь силой своей воли – такое может случиться разве что в полнолуние. Вместо этого он попросил и немедленно получил колоду карт и поразил всех присутствующих несколькими фокусами, основанными на запоминании математических комбинаций. Он засиделся у девушек до поздней ночи, его угостили кофе, а он без остановки разглагольствовал о боге философии Спинозе, вызывая и любопытство, и легкую насмешку, и что-то вроде преклонения, которое охотно принимал и о котором, сильно все преувеличивая, рассказывал на следующее утро в гараже Ионатану Лифшицу, описывая свои вечерние похождения.

В четверг он снова заявился к Римоне и Ионатану, вернул с благодарностью часть полученных от них в прошлый раз кофе и сахара, пояснив, что все это ему уже выдали по указанию секретаря кибуца на продовольственном складе. Он преподнес Римоне абажур для настольной лампы, сплетенный им собственноручно из прутьев. Это, объявил он, всего лишь сущая безделица.

В пятницу вечером прибыл к нам лектор, разъезжавший из кибуца в кибуц по заданию исполкома федерации профсоюзов. Прочитал лекцию о тяжкой судьбе евреев в Советской России. В его портфеле хранилось множество старых, рассыпающихся писем, которые разными окольными путями прибыли из-за «железного занавеса». Он зачитывал надрывающие сердце отрывки из этих посланий, но присутствовали на лекции только ветераны кибуца, молодежь находила для себя другие занятия. Срулик-музыкант потом живописал, как новый парень сидел в одиночестве и плакал во время чтения писем. Но затем настроение Азарии, по-видимому, изменилось: он задал лектору вопрос, ответ не удовлетворил его, он снова вылез с вопросом и даже вступил в дискуссию. Тот, кто не видел этого собственными глазами, отказывался верить рассказу Срулика.

Так или иначе, членам кибуца – и тем, кто успел с ним познакомиться, и тем, кто только слышал о нем, – Азария казался довольно странным. За глаза его называли Спинозой Иолека. А ребята из кибуцной школы переделали это прозвище в Шимпаноза. Эйтан Р. великолепно копировал манеры, акцент и взгляд Азарии, изображая, как тот, стоя по колено в грязи, насквозь промокший, произносил пламенные речи о справедливости, которую ныне можно отыскать только в кибуце, и требовал немедленной встречи с «председателем кибуца». Но при всем при том, пожав плечами, Эйтан согласился с Шимоном-маленьким, утверждавшим, что парень способен битый час говорить о политике так, как будто это детектив или научная фантастика, и слушать его не скучно – при условии, что у тебя вдоволь свободного времени.

Умеренным любопытством и скептическими улыбками все и ограничилось: никто из нас не счел необходимым осадить Азарию Гитлина. Невозможно ведь, чтобы все мы походили друг на друга: есть такие, и есть иные. Если уж появился среди нас этот чудаковатый бедняга, философ и болтун, какой нам от этого ущерб? Он прилежен, предан работе, а некоторые даже утверждают, будто он и в самом деле чуток разбирается в машинах. Короче, среди нас есть такие, но есть и другие. Кроме того, сразу видно, что ему довелось немало испытать. В нашем кибуце попадаются люди, уцелевшие в нацистских концлагерях, они прошли через весь этот ужас, и неудивительно, что характеры у них теперь довольно трудные. Новый парень отнюдь не был человеком с трудным характером. Мы привыкли к его присутствию. Иногда, на заседании какой-нибудь комиссии, в пылу спора мы, случалось, слегка подшучивали над Иолеком: «Послушай, Иолек, то, что ты говоришь, уже малость напоминает речи твоего Спинозы».

Но общее внимание было приковано не к Азарии Гитлину и не к газетным новостям, а к тому, что в результате затяжных ливней высокая вода затопила низинные участки. Серьезная опасность угрожала нашим зимним посевам: избыток влаги мог их погубить. Мы надеялись, что дожди прекратятся, не успев наделать большой беды.

А Ионатан снова замкнулся в себе.

И Римона не упоминала о том разговоре. У нее появилась маленькая книжка на английском языке – об Индии, о глубине страданий и высоте очищения. Книгу эту дал ей Азария, на полях остались карандашные пометки, сделанные его торопливым почерком. По вечерам Римона читала эту книгу. Из вечера в вечер светилось голубое пламя обогревателя, из радиоприемника лилась тихая музыка.