Текст книги "Уготован покой..."

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)

Тишина и умиротворение царили в доме Ионатана и Римоны.

5

И земля была умиротворенной. Поля вдоволь напились дождевой воды, и, когда в просветах между дождями выглядывало зимнее солнце, от земли поднимался пар.

Ранним утром, когда товарищ Иолек садится в первый автобус, чтобы ехать в Тель-Авив на заседание партийного руководства, видит он умытые сосны, перешептывающиеся на ветру. От них исходит дух спокойствия и умиротворенности. Вдоль дороги на приморской равнине рассыпаны белые, под красными черепичными крышами, селения. Они распланированы и выстроены так, что словно бы расчерчены прямыми линиями, расстояния между домами строго одинаковы, как на рисунке старательного ребенка. Жители протянули между домами бельевые веревки, понастроили навесов и сараев, возвели заборы, посадили деревья и кусты, разбили огороды и клумбы. Именно это в дни нашей юности мы намерены были совершить, думал Иолек, но, опасаясь насмешек товарищей, говорили об этом только общими фразами: мы прибыли сюда, намереваясь навсегда изгладить из памяти этой земли ее угрюмое первозданное запустение, приручить ее и примириться с ней, чтобы стала она нашим домом. И вот мечта эта, отбросив громкие слова, обернулась кронами деревьев и черепичными крышами. Глупое сердце, доколе будешь ты стыдиться поэтических порывов? Разве не следовало бы нам, всем до одного, еще сегодня собраться в Шароне или в Изреельской долине и вместо заседаний и обсуждений спеть хором? Многоголосый хор постаревших пионеров-первопроходцев – именно таковы мы теперь; и голоса у нас хриплые, и лица в морщинах, и плечи опущены, и если выглядим мы смешно, то и посмеемся от всего сердца, а уж если навернутся на глаза слезы, то пусть будут и слезы… Мы сказали – и мы сделали, и вот они, плоды трудов наших, перед глазами, так отчего же холодеет старое сердце…

Вчера вечером глава правительства Леви Эшкол произнес по радио речь, заверив граждан, что ситуация в стране непрерывно улучшается. Он предсказывал в будущем прогресс и процветание. По своему обыкновению, говорил он с юмором. Напомнил о колоссальных усилиях, которые отнюдь не бесполезны, о необходимости набраться терпения, не затушевывал опасностей, все еще подстерегающих нас, и закончил на оптимистической ноте словами национального поэта Хаима Нахмана Бялика: «Да не падете вы духом!» После речи Эшкола радио передало программу, посвященную Таанаху, одному из древних, ныне возрождающихся районов страны. Программа завершилась старыми песнями, в которых слова были ивритские, а мелодии – заимствованные у популярных русских песен. Прогноз погоды: снова тяжелые дожди на севере, которые к утру распространятся по всей территории страны.

Утром дождь прекратился, но холодные ветры с моря дули по-прежнему, даже еще сильнее. На каждой остановке в автобус входили новые люди, все они были в рабочей одежде. Время от времени из-за плотных туч проглядывало солнце, и в то же мгновение горы и ущелья разительно преображались: едва светлый луч касался одного из склонов, как склон этот сразу начинал играть всеми оттенками зеленого – глубокого, полного страстного стремления к жизни. На новом заборе в новом поселке сидела мокрая птица. А внизу у забора, между мусорных бачков, крышки с которых сорвал ветер, жмурился и облизывался кот. Множество детей с ранцами из дешевой искусственной кожи за спиной спешили в школу. Красно-голубая афиша на доске объявлений, мелькнувшей за окном автобуса, обещала великолепный праздничный бал…

Середина шестидесятых, мысленно подводил итоги Иолек, долгая дождливая зима в промежутке между войнами. Люди могут дышать полной грудью, вдыхая запахи мокрых цитрусовых садов, благоухание их плодов. Они обустраивают свои дома, а мне остается радоваться и заражать этой радостью других. Ох, глупое сердце, не уставай, не копи горечи – радуйся и торжествуй!

Год 1965-й, зима в промежутках между войнами, все эти страшные сны, полные воспоминаний о пережитых страданиях, о душевных ранах, которым пора уже затянуться, чтобы уступить место радости. Ведь это новая страница. Берег обетованный, как говаривали мы в юности.

Даже ветер притих, мягко повеяв с запада на восток, словно поручено ему было остудить стакан чая. Иолек решил приоткрыть окно, потому что сигаретный дым заполнил автобус. Он вдыхал свежий воздух и вновь увещевал свое сердце: не уставай! Поселки Гааш и Ришпон, старое поселение Раанана – все, что проносилось мимо, казалось ему последним и решительным доводом в споре, который мысленно вел он со своими давними противниками.

Лихорадочно, словно боясь упустить мгновение, новые поселенцы окапывались на равнинах, в песках, меж скалистыми склонами. С помощью тяжелых машин вгрызались они в землю, перемещали целые горы выбранной породы, закладывали бетонные фундаменты, выжигали заросли колючек. Прокладывали дороги, чтобы соединить новые поселения. Каждое утро мощными механизмами разравнивали холмистые пространства. В мастерских плавили и разливали в формы металл…

День за днем множество людей ездят из одного конца в другой, чтобы купить или продать, чтобы прощупать пульс торговли и найти новые возможности, чтобы сменить место и, значит, как говорит ивритская пословица, сменить судьбу. Люди непрестанно меняют квартиры. Используют выпавший шанс. Плетут хитрые интриги. Набрасываются на то, что подешевле. Прочитывают кипы газет на иврите и на других языках. Даже водитель автобуса – Иолеку показалось, что он выходец из Ирака, – тоже успел много чего хлебнуть здесь.

Все эти озабоченные беженцы, размышлял Иолек, мы их собрали со всех концов света и призвали сюда, и вот теперь необходимо найти способ заразить их идеей,а возможно, и мелодией,которая звучала и звучит в нашей душе. Только бы не охладело усталое сердце сейчас, в эти прекрасные дни, на которые уповали мы в самые тяжкие времена. Морские корабли, думал Иолек, прибывают к нам гружеными и гружеными уплывают от нас. Новые поселения создаются вдоль всех границ нашей страны. По непаханым землям пролегают первые борозды. Правильно поступил вчера Эшкол, когда, выступая по радио, решил рассказать народу о возрождении Таанаха. Здесь, в приморских городах, земельные участки переходят из рук в руки. Государство Израиль в охватившем его деятельном порыве выходит из берегов, так отчего бы и усталому сердцу не попытаться выйти из берегов… Мы еще своего последнего слова не сказали. Именно этой фразой я начну сегодня свое выступление на заседании руководства партии. Не отрицая опасностей, не затушевывая серьезных просчетов, я потребую от партии открыть глаза, оглянуться вокруг и – ощутить радость. Раз и навсегда. Конец унынию и горестному брюзжанию.

В такие зимние ночи случается, что неистовые ветры забушуют в горных долинах, в расселинах скал, и ты, путник, вдруг услышишь их отчаянный вой, будто примчались эти ветры сюда из заснеженных степей Украины, но и здесь не нашли покоя. Дожди всё усиливаются, кое-где речные потоки, разлившись, начинают разрушать берега и, возвращаясь к серому морю, сносят на своем пути низинные участки. Порой перед самым восходом проносится звено реактивных самолетов, словно стая разъяренных псов, с остервенением разрывающих полог низкого неба.

На центральной автобусной станции Тель-Авива Иолек оказался свидетелем неприятной ситуации (она стара как мир, до сих пор не изжита и в будущем еще причинит нам немало хлопот): на платформе, от которой отходят автобусы в Изреельскую долину, был пойман на мелком воровстве человек, еврей, уроженец Венгрии. Завидев приближающегося к нему полицейского, человек этот завопил страшным голосом, словно бык, учуявший близость смертного часа, завопил на идиш, языке евреев из Восточной Европы: « Гвалт, гвалт, евреи, гвалт!»

Огорченный Иолек купил вечернюю газету и сел читать ее в маленьком кафе, неподалеку от центральной автобусной станции. Заголовки сообщали о состоявшемся в Каире совещании командующих арабскими армиями, принявшем ряд секретных решений. Речь главы правительства Эшкола публиковалась в тезисах на последней странице. На той же полосе сообщалось о массовой драке между беженцами на окраине поселка Нес-Циона. Иолек представил себе эту драку, где шли друг на друга немолодые уже мужчины, слабые, с одышкой, страдающие язвой желудка, повышенным давлением, этакое бессильное насилие, слабые удары и бурная истерика.

В городке Бейт-Лид пришлось связать толстыми веревками двух пожилых горожан, поднявшихся друг на друга с топором и мотыгой. Вооружившийся мотыгой был пекарем из Болгарии, а его противник с топором – ювелиром из Туниса. А еще рассказывалось в газете о жителе Лахиша, бросившем свой дом и семью – двух жен и девятерых детей, среди которых были две пары близнецов; он оставил записку, в которой сообщал, что намерен разыскать следы десяти потерянных колен Израилевых. Его собственные следы не обнаружены и по сей день. А вот еще: «колдун» из сельскохозяйственного поселения Геулим обвинялся в том, что изготовлял фальшивые амулеты для бесплодных женщин, опаивал их дурманящим зельем, а когда оно начинало действовать, вытворял с несчастными такое, о чем и сказать невозможно…

Иолек поблагодарил официантку, заплатил за кофе и отправился своей дорогой. Тель-Авив не казался ему красивым, но сама идея создания этого города воспринималась им как чудо. Улицам, которым без году неделя, здесь постарались придать такой вид, как будто они пришли из глубины времен. Даже зеленые скамейки поставили там и сям, будто это Краков или Лодзь. Иолек решил посидеть на одной из таких скамеек, потому что почувствовал легкое недомогание. К тому же заседания руководства партии никогда не начинаются в назначенное время. Какой-то гражданин узнал Иолека: запомнил его лицо – то ли со времен давно прошедшего съезда, то ли по фотографиям в газетах еще с тех дней, когда Иолек входил в правительство, представляя там кибуцное движение. Он поздоровался с Иолеком, сказав ему «доброе утро», и, поколебавшись, вступил с ним в беседу:

– Ну, товарищ Лифшиц, разве вы не обеспокоены в эти дни?

– Обеспокоен? Чем? – удивился Иолек.

– Вообще. Ситуацией, как говорится. Вы… вы поддерживаете всё это?

Иолек, человек веселый и остроумный, ответил, по своему обыкновению, вопросом:

– А когда евреям было лучше?

Пожилой гражданин сразу же решил, что ему следует извиниться и даже изменить свое мнение:

– Я имел в виду… да… вообще-то, да… Вот только, дай Бог, чтобы все это не кончилось очень плохо…

И, снова вежливо извинившись, пошел своим путем.

На внутренней газетной полосе Иолек нашел заметку о человеке, которого давно знал, хотя знакомство их было довольно поверхностным, об инженере по имени Шалтиэль Палти, уроженце города Новозыбкова, прибывшем на землю предков еще в начале двадцатых годов. Этот Палти утверждал, что ему удалось изобрести, правда пока лишь в основных чертах, гигантскую ракету, которая раз и навсегда способна обеспечить безопасность Государства Израиль, защитив его от любых посягательств. Когда все его письма и меморандумы, направленные властям, остались без ответа, старый инженер появился в канцелярии Еврейского национального фонда со старым итальянским пистолетом в руке и в приступе гнева легко ранил молодую машинистку, а затем едва не покончил с собой в подвале здания, в комнате, где стояли ксероксы.

Сколько разных странных людей, думал Иолек, силятся выразить чаяния народа. Пользуются похожими выражениями. То и дело меняют старые мелодии на новые. Излагают устно и письменно надежды, жалобы, тоску, будто у этого выплескивающегося через край словесного потока есть сила, способная заглушить едва слышный внутренний голос: почему же, почему остывает измученное сердце…

Люди налаживают переписку с дальними заморскими родственниками. Копят деньги, законным и незаконным путем обменивая их на валюту. Вкладывают деньги в зарубежные банки. Подвалы новых домов теперь обустраивают так, чтобы могли они служить бомбоубежищами, способными укрыть от любой бомбы. Военные власти, со своей стороны, заняты накоплением сил. Возможно, вовсе не из равнодушия оставили они без внимания идеи инженера Шалтиэля Палти, а, напротив, именно потому, что подобная или похожая на нее ракета уже прошла суперсекретные испытания. Давид Бен-Гурион, основатель Государства Израиль, его первый премьер-министр и министр обороны, всегда с энтузиазмом и волнением выслушивал подобные научные идеи, да и нынешний глава правительства, Эшкол, выделяет большие суммы на исследования и технические усовершенствования. Кто знает, какие расчеты ведутся под покровом ночи, какие фантастические предположения и возможности обсуждаются шепотом между военачальником и изобретателем. Или между мужем и женой во тьме их спальни. Что же будет, что же будет, если, не дай Бог, колесо счастья повернется в другую сторону, если в итоге все это закончится «очень плохо»? Даже в веселую мелодию, что доносится в эти минуты через открытые окна из всех радиоприемников, вкралась какая-то грустная нота…

Все возможно. Все открыто для толкований. Крик и смех. Брань и ссора. Ночные кошмары. И страшные воспоминания. И угрозы войны, раздающиеся из Каира… Все можно толковать по-разному. И об этом стоит сказать пару слов, когда придет мой черед выступать на заседании руководства партии. Эшкол, со своей стороны, вчера пообещал населению, что наши мечты, пусть медленно, шаг за шагом, будут воплощены в жизнь. Но всякие ученые мужи из числа беженцев беспрестанно публикуют в газетах статьи со ссылками на «уроки истории», «теории циклического развития», «судьбу еврейского народа» и прочее. Похоже, что лишь на первый взгляд страна кажется погруженной в зимнюю спячку. Под зимними одеялами люди ворочаются с боку на бок, оценивают ситуацию, сражаются с полчищами угрожающих нам кошмаров, отгоняя их от себя, ведут сложные расчеты. Человек шепчет своей жене: «Пусть будет… Кто знает… Для большей безопасности… На всякий случай…» А люди молодые, Ионатан и его товарищи, возможно, говорят друг другу, используя такие привычные формулировки: «Не упустить бы момент…» или «Кто знает, что будет завтра…»

На бульваре Хен, позади театра «Габима», прошел Иолек мимо группы старых печальных евреев, облик которых слегка напоминал антисемитские карикатуры. На их лицах застыло омерзение, смешанное с отчаянием, какая-то горькая усмешка. Они теснились на скамейке, наверняка устав от долгой дискуссии. Сидели молча, жевали табак и глядели перед собой, словно прозревая будущее и заранее принимая приговор.

Некий человек, соблюдающий религиозные предписания, Авраам Ицхак Хакоэн Ятом, хозяин маленького агентства по продаже стиральных машин, забросив свою торговлю, объявил голодную забастовку у здания муниципалитета. Иолек знал об этом из газеты. Человек угрожал принять голодную смерть, если раз и навсегда не будет снято проклятие и отлучение, которому несколько веков назад – незаконно, по мнению бастующего, – подвергся философ Барух Спиноза. Для ведения переговоров от имени мэра города к нему вышел один из чиновников, но тут хлынул проливной дождь и загнал обоих в вестибюль здания.

…Где-то там, на востоке, безмолвная и спокойная, лежит великая пустыня. Она простирается на восток, на юг и юго-запад. И размеренно дышит в тишине. А вдали – так повелось со дней творения – виднеются горы.

По ночам в пограничных поселениях напряженно всматриваются во тьму часовые, пытаясь проникнуть взглядом сквозь густой мрак, но за близко подступившей темнотой не видно ничего, кроме темноты дальней. И когда они присаживаются под жестяным навесом на кипу мешков, чтобы попить среди ночи всем вместе чаю, завязывается меж ними беседа, и, возможно, приглушенными голосами обмениваются они такими фразами:

– Какая тишина… Кто бы мог поверить…

– Может, это кончилось?

– Кто знает…

– Пока все тихо. Поживем – увидим.

На заседании руководства партии глава правительства Лени Эшкол сказал, открывая дискуссию: «Возможно, товарищи, мы и есть самые сумасшедшие авантюристы за всю историю еврейского народа. Но именно поэтому мы должны и мчаться во весь опор, и продвигаться шаг за шагом с величайшей осторожностью».

С величайшей осторожностью, думал Иолек, но разве не в этом причина того, что остывает сердце и будет остывать все больше и больше, пока каждый из нас не умрет в одиночестве, в своем углу? И никто из нас не доживет и не увидит, чем все это закончится.

Когда наступила его очередь, Иолек Лифшиц повел речь о связи между положением на международной арене и внутренней ситуацией в стране. Бросил тонкую шутку в адрес молодежи. Выразил уверенность, что в наших силах преодолеть любой внутренний кризис. Но не скрыл и глубокой тревоги, вызванной тем, что стране, возможно, придется справляться одновременно и с внутренними, и с внешними проблемами, такая ситуация может быть нам навязана. Завершил он призывом к бдительности и трезвой оценке событий. Молодым товарищам посоветовал учиться при рассмотрении вопросов, стоящих на повестке дня, не забывать о том, что позади у них еврейская история, страдания, тоска и слезы…

Но почему же, думал Иолек, выйдя из зала и торопясь на центральную автобусную станцию, почему же сердечный холод становится все безжалостнее и поглощает все? Дело не в том только, что нам всем предстоит вскоре умереть, а в том, что так будет для нас лучше. Наше время прошло.

Он знал заранее, чем закончится заседание – решением о создании комиссии более узкого состава, которая должна заново обсудить целый ряд вопросов. Никаких решительных перемен не произошло, никакие выводы не будут сделаны.

Не считая того, что решил он сам для себя: вернуться домой семичасовым автобусом, а в оставшееся время – если только не хлынет дождь – побродить по улицам Тель-Авива, подышать морским воздухом. Кроме того, решил он, надо завтра же уточнить все связанное с этим новым парнем, Гитлином, принятым на работу в гараж без достаточной проверки. Ведь и удостоверение об увольнении из армии тоже можно подделать – кое-где это уже случалось.

Иолек повернулся и медленно зашагал на северо-запад, в сторону моря. Он оказался в незнакомом ему месте. Год назад, зимой 1964-го, здесь был построен новый пригород: люди вкладывали все свои сбережения, занимали деньги под проценты, брали ипотечные ссуды, пускались в сложные комбинации и вот в конце концов поселились в этих белых высоких домах, в удобных, современных, возможно, даже роскошных квартирах. И пусть перевернется в могиле тот чиновник из муниципалитета, который тридцать лет назад, когда, всё бросив, эти люди прибыли в Землю Израиля, насмехался над ними, над их босоногой бедностью.

Иолек понимал, что напрасной оказалась та затянувшаяся попытка – начать все с чистой страницы, как бы родиться заново. Напрасными были все эти кооперативные столовые, палатки, тяжкий труд, босые ноги, обожженные солнцем спины, выцветшее тряпье, песни пастухов, ночи споров и размышлений – все оказалось лишенным смысла, все вернулось на круги свои: бывшие пионеры-первопроходцы копили, экономили, одалживали, пока не купили себе новые дома. А в доме у них – гостиная, а в гостиной – буфет, а в буфете за стеклом, можно не сомневаться, стоит сервиз. «Чтобы видели и боялись», как сказал в своей речи Эшкол.

Из земли, привезенной сюда издалека на грузовиках, чтобы скрыть под нею зыбучие пески, кое-где проклюнулись бледные росточки. Мэр города наверняка разрезал ленточку и произнес всякие высокие слова, рисуя картину светлого будущего. И вот уже мальчишка гоняет на велосипеде по новому переулку, и ветер доносит до него, так же как и до меня, запахи известки и свежей краски.

В четыре – начале пятого медленно наступает вечер. И Тель-Авив как будто становится более снисходительным. В устье реки Яркон, у электростанции Ридинг, три рыбака забрасывают невод. Пожилая женщина, одиноко сидящая в своем киоске рядом с автобусной остановкой, настороженно озирается по сторонам и, когда никто не видит ее, наливает себе стакан лимонада. Меж багровыми и пурпурными тучами солнце приближается к западу, и над морем, у самого горизонта, обретают жизнь облака, похожие на крокодилов, драконов, китов и удавов. Может, именно туда и следует отправиться – подняться и пойти, пока еще не вышло время…

Победный детский клич донесся откуда-то из дальних дворов, в нем слышался злорадный вопль преследователей, и только преследуемый не взывал о помощи.

Под холодным ветром вздрагивала живая изгородь из кустов гибискуса, стряхивая с себя капли только что прошедшего дождя.

Еще немного – и взойдет луна, ее свет изломает прямоугольники крыш, создаст причудливые фигуры, посеребрит простыни, развешанные на протянутых вдоль улицы веревках. И тогда, надев пальто и шляпы, повязав шеи шарфами, выйдут на прогулку пожилые люди – из тех, кто уцелел после Катастрофы, кто выжил в нацистском аду. Их походка словно шаги космонавтов по поверхности далекой звезды с переменной силой гравитации. На их лицах отрешенность. Они смотрят на новенькие здания офисов, а видят рушащиеся дома. Проносятся мимо автомобили, а они слышат залпы артобстрела. Из радиоприемника льется музыка, а в их жилах стынет кровь. Они глядят на дерево, и вот оно уже охвачено огнем…

Тель-Авив зимним вечером в перерыве между войнами. Его веселость полна напряжения. Это ощущается всюду – от центра до самых дальних пригородов.

…Столяр Моня Либерзон, уроженец Кракова, он трудолюбив и работает допоздна при свете неоновых ламп. На кончике его носа небрежно примостились очки, он сосредоточен и, занимаясь повторным обмером или рассчитывая места соединения полок, порою шепотом разговаривает сам с собой. Через стекло своего окна видит Моня Либерзон еврейских девушек-красавиц, и то, как расцвели они, кажется столяру чем-то тревожным, что не может кончиться добром. Эта музыка, этот многоголосый город, шумящий из вечера в вечер, чтобы заглушить голос внешнего безмолвия, – к чему все это приведет? И зачем только начали возводить огромные гостиницы вдоль всей линии побережья? Ведь они напоминают крепостную стену, что отделила город от большой воды. Не приведи Господь, оттуда может прийти беда. За этой западной стеной теснится весь город, сжимаясь от страха перед открытыми пространствами. Так человек поворачивается затылком к сильному ветру, круглит свою спину, с силой втягивает голову в плечи, ожидая удара.