Текст книги "Мой муж злодей (СИ)"

Автор книги: Алиса Вишня

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6

Энсли окидывает меня надменным взглядом, и произносит:

– Эти люди говорят, что позавчера Ваша служанка, которую Вы, моя дорогая супруга, нынче уволили, заходила в винный погреб, используя личный ключ. Зачем, позвольте спросить?

Позавчера! Позавчера меня здесь не было, и я не знаю, что, кроме отравления лошади, натворили Валери и ее служанка.

– Слуги врут? – не унимается Энсли.

Слуги смотрят на меня с осуждением. Ждут, что я начну отпираться, а они будут меня уличать. И Фаларион, с едва заметной ухмылкой, тоже этого ожидает.

– Дорогой супруг! – говорю со смиренным видом – Как помните, после моего падения в пруд я едва не умерла. Обошлось, но возникли проблемы с памятью. Не помню, посылали ли я Мирту в погреб, а если посылала, то зачем. Вполне возможно, что она туда ходила – Ваши преданные слуги не стали бы врать! Но зачем – увы, я забыла!

И поглядываю на Энсли сквозь ресницы. В его взоре мелькает удивление, а затем недовольство. Валери бы устроила истерику и скандал, поэтому, генерал удивлен моей разумной покорностью.

Взмахом руки отсылает слуг, которые уходят с тем же видом оскорбленной невинности, с каким и стояли. Видимо, они тоже разочарованы отсутствием скандала.

– Что опять задумала? – спрашивает Фаларион, сверля меня недоверчивым взглядом.

– Не понимаю, о чем ты! – невинно бормочу в ответ.

– Видимо, я недостаточно тебя наказал! – продолжает ярится от моего необъяснимого смирения муж.

– Какое же это наказание, милый? – ласково улыбаюсь – В кои-то веке муж обратил внимания на жену, и возжелал ее!

Похоже, Энсли обескуражен моим бесстыдством, и не знает, вру я, или действительно рада его "ласкам". И собирается сделать привычное – схватить меня, и шваркнуть об стену. Но я уворачиваюсь и отскакиваю.

Нашу "милую" беседу прерывает обеспокоенный Айк, доложивший, что на карету принцессы Ханзийской напали, а ее саму похитили, о чем сообщил добравшийся до поместья генерала раненый кучер.

Меня это известие не удивляет – знала, что так будет, хотела Камилу при отъезде предупредить, но передумала, из-за ее отказа мне помочь.

Фаларион сверкает в мою сторону злым взглядом, и бросается спасать любимую принцессу. А его жена, принцесса нелюбимая, возвращается в свои покои.

Энсли не будет целую неделю! Камилу, которая отделалась испугом, он спасет, проводит до столицы, и погостит во дворце императрицы, где и обитает принцесса, несколько дней.

Я же, в его отсутствие, стану хозяйкой поместья, и буду наслаждаться относительной свободой и безопасностью. Вот счастье-то!

Первым делом велю тем слугам, что пытались уличить меня во лжи, перебрать все вино в погребе – попробовать из каждой бочки, на предмет выяснения, какое отравлено, а какое нет. Алкоголю от этого ничего не будет – напиток наливается с помощью краника. А вот пробовальщикам... Кто-то из них может умереть от яда. Или с перепоя.

Ну в самом деле! Не выливать же все вино! Это слишком убыточно! Генерал приказал бы то же самое, если бы его не отвлекло похищение принцессы, и если бы он не покинул поместье. А раз мужа нет – главная я, и никто не смеет меня ослушаться. Так что, любители вывести госпожу на чистую воду отправились в погреб рисковать жизнями.

Весь следующий день я занималась исследованиями – бродила по дому и усадьбе, изучая, что где есть, и как выглядит.

Кабинет мужа, его покои, и оружейная комната закрыты, а больше в доме нет ничего примечательного. Пойду осматривать фазенду!

Подъезд к усадьбе начинается с массивных ворот из черненого кованого железа, чьи витые прутья сплетаются в сложный узор, в центре которого красуется герб владельца, генерала Фалариона – дубовый лист. Ворота эти держатся на двух исполинских столбах из грубо отесанного серого гранита, заросших у основания мхом и диким плющом, что свидетельствует об их древности.

От ворот к господскому дому ведет широкая аллея, высыпанная светлым, утрамбованным гравием, который приятно шуршит под колесами карет и копытами лошадей. Она настолько просторна, что на ней могут свободно разъехаться два встречных экипажа.

По обе стороны этой аллеи раскинулся старинный парк – ухоженный, но сохранивший свою первозданную прелесть. Вековые дубы и стройные липы создают тенистый свод над дорогой, а между ними виднеются фигурно подстриженные кусты тиса в виде зверей и геометрических фигур. У подножия деревьев разбиты пышные клумбы, где благоухают алые и белые розы, высокие лилии и фиолетовые ирисы, наполняя воздух сладким, дурманящим ароматом. Насколько я знаю, парком и цветами занимается садовник, под руководством Валери. Не так уж она и бесполезна!

Аллея заканчивается у широкой круглой площадки перед крыльцом господского дома. Площадка вымощена крупными гладкими плитами, уложенными в виде расходящихся лучей, и служит местом для остановки и разворота экипажей. Сам дом – это внушительное двухэтажное строение из серого камня, потемневшего от времени, с высокой черепичной крышей и узкими стрельчатыми окнами. По его стенам вьются плети темно-зеленого плюща, почти достигая крыши.

А вот все хозяйственные постройки предусмотрительно вынесены за дом, чтобы не нарушать парадный вид и покой господ. Там, скрытый от глаз, раскинулся целый городок, образующий отдельный просторный двор.

Сразу бросается в глаза длинное, приземистое здание конюшни, сложенное из камня и темного дерева, откуда доносится конское ржание и пахнет свежим сеном и дорогой кожей. Рядом с ней находится кузница – небольшое закопченное строение. Даже издалека слышен ритмичный стук молота о наковальню, а из открытых дверей вырываются яркие всполохи огня и тянет запахом раскаленного металла и угля.

Чуть поодаль стоят несколько более солидных каменных зданий с узкими, зарешеченными окнами – это оружейные, где хранятся доспехи и оружие для гарнизона. Кроме них, здесь расположены и другие хозяйственные постройки: высокие амбары для зерна, птичник, дымящая трубой пекарня и глубокий ледник для хранения припасов. И еще куча каких-то сараюшек. Весь этот комплекс живет своей жизнью, обеспечивая усадьбу всем необходимым.

Прохожусь там и удивляюсь – все сараюшки под замком! Что такого в них хранят, что надо запирать?

Прогуливаюсь и к воротам – проверяю утверждение тети Лизы, что Валери запрещено покидать усадьбу. И убеждаюсь, что это так. Стражники, стоящие у ворот, преграждают мне путь.

Усадьба, конечно, хороша, но само бывшее мое поместье еще лучше. Земли обширны, и на них расположены леса и луга, бурные реки с водопадами и тихие озера. А еще горы, и чистенькие пасторальные деревеньки – тетя Лиза постаралась, напихав в мои владения всякой красоты.

Когда когда-нибудь я оседлаю лошадь, и отправлюсь обследовать эти чудесными места – пешком их не обойдешь и за неделю. Когда-нибудь, когда научусь ездить верхом. Что же касается запрета – а я его обойду!

Но, нужно убедиться, что тайный ход из усадьбы действительно существует. С большим трудом – хорошо замаскировано – нахожу. Пока пользоваться им не спешу – мне и в поместье нормально, в отсутствии мужа.

Затем, отправляюсь на кухню, и составляю с поваром меню на целый месяц – Валери, не смотря на напряженные отношения с мужем, женскими делами хозяйки усадьбы занималась.

На следующий день в поместье прибывает портниха с двумя помощницами, и мы с ними принимаемся готовить новые наряды – выбираем фасоны и ткани из привезенного женщинами каталога.

Когда с меня снимают мерки, в покои является Фаларион, чем удивляет меня до такой степени, что я спрашиваю:

– Энсли? Почему ты так рано вернулся?

Он должен быть в столице неделю! Должен любезничать с Камилой, и встречаться с императором!

Потом спохватываюсь и добавляю:

– Принцессу освободили? С ней все хорошо?

И торопливо натягиваю платье на тонкую сорочку, в которой я измеряюсь. Ибо этот демонюга уставляется на полупрозрачное облачение с интересом.

– У Камилы все в порядке! – произносит муж с довольной улыбкой, и неожиданно обращается к портнихе – Мне тоже нужен новый наряд!

Портнихи озабоченно переглядываются.

– Не шьете мужское? – уточняет Фаларион.

Женщины объясняют, что шьют, но мерки снимают подмастерья – мужчины. А для незамужних девиц, коими они являются, трогать посторонних господ неприлично.

– Попросите Ваших личных слуг или супругу! – предлагает главная портниха.

Я не успеваю отказаться, как Энсли произносит:

– Конечно, жена! Приступай!

Встает и раскидывает руки. Не соглашаюсь:

– Я не умею!

– Что там уметь? – вопрошает муж.

– Никогда не измеряла мужчин!

– В первый раз? – цинично усмехается Энсли – Я научу! Давай! Долго мне так стоять?

Делать нечего. Беру портновский метр, и подхожу к мужу. Швеи деликатно отворачиваются. Боже! Что в этом неприличного? Ох уж это Средневековье!

Осторожно обхватываю грудь Энсли, стараясь не прислоняться, но руки соприкасаются с упругими мышцами, перекатывающимися под обтягивающей его тело одеждой. И, совершенно не к месту, в моей голове появляются воспоминания – обнаженный мускулистый торс мужа, покрытый капельками влаги...

Энсли слегка наклоняет голову, и смотрит на меня нахальным взглядом, что не способствует изгнанию порочных мыслей из моей головы.

– Ты же посетовала, что я редко уделяю тебе внимание! – негромко говорит он, почти касаясь губами моих волос – Вот я и вернулся... уделить...

От близости горячего сильного тела, от дыхания, обдающего жаром мою кожу, и от будоражащих слов, зарождаются знакомые ручейки желания...

– Запомнила размеры? – звучит над ухом бархатный баритон – Пора спускаться вниз!

Это он зря сказал! Потому что я вспомнила и другое, то, что связано с этими словами – "спуститься вниз".

Боже! Зачем я дразнила Фалариона, и врала, что мне понравилось то, что он делал со мною той ночью?

И что он собирается сделать этой?

Глава 7

Решительно отступаю, кидаю метр на стол, и говорю:

– Не могу больше! Устала! Генерал, попросите своих слуг помочь Вам!

Фаларион опускает руки и, перестав усмехаться, произносит:

– Императрица решила отпраздновать спасение принцессы Камилы, и созывает гостей на торжественный ужин! Тебе, – показывает на меня – тоже велено быть!

– Мне? – изумляюсь я.

Не смотря на принадлежность к императорской семье Валери, как вышла замуж, при дворе бывала редко – ее там не любили и осуждали.

– Собирайся! – не обращая внимания на мое удивление командует Энсли.

– Но... Как я пойду с таким лицом? – недоумеваю я.

– Замажь чем-нибудь! – пожимает плечами муж. Ему, похоже, все равно.

– Я не пойду позорится! – заявляю и добавляю – А для тебя такое отношение не позор? К женщине, жене, принцессе, племяннице короля!

Швеи совсем стушевались от присутствия при скандале супругов.

Мне на них пофиг, Энсли тоже. Мы никого не замечаем, кроме друг друга, и ненависти, которую, кажется, можно резать ножом – так осязаемы и тяжела эта тяжелая обоюдная хмарь.

– Принцесса заслуживает другого? – с ленивым презрением произносит Фаларион и добавляет – К тому же, тебя не били, а повреждения – случайность. Я не хотел таких последствий.

Вот демонюга! Не хотел он!

– Не поеду во дворец! – заявляю, и отворачиваюсь.

– Посмеешь отказать императрице? – интересуется муж, добавляет – Час на сборы!

И направляется к выходу.

– Не успею за час! Мне даже надеть нечего! – кричу в спину супругу.

На сборы уходит два. Хорошо, что швеи еще тут – они наспех исправляют самые значительные недостатки одного из нарядов Валери.

Спешка в таком важном деле – плохая идея. Портнихи то и дело колют меня иголками, а потом кланяются до земли и просят прощения, что отнимает много времени... Таня притаскивает жаровню и щипцы для завивки, и тоже, случайно, прикладывается ими, раскаленными, к моему телу. И мною отругана – кто просил щипцы? Я не собираюсь делать кудри!

Наконец, мой образ почти завершен. Я стою перед высоким, вставленным в потемневшую от времени серебряную раму зеркалом, и Таня делает последние штрихи, застегивая крошечную жемчужную пуговку.

На мне бледно-розовое шелковое платье, цвета едва распустившегося пиона. Тончайшая ткань струится по телу, прохладная и легкая, как утренний туман. По всему платью идет едва заметный, вытканный серебряной нитью узор из стилизованных лилий, которые мерцают при каждом движении. Фасон платья – само кокетство и сдержанность: обнаженные плечи и изящная линия ключиц привлекают взгляд, но вырез на груди довольно высок, оставляя простор для воображения.

Мои волосы, густые и золотистые, сегодня просто распущены. Они волнами спускаются по спине, и лишь две тонкие прядки, взятые ото лба, соединены на затылке и закреплены изящной заколкой, не давая волосам падать на лицо.

Из украшений, которых у Валери оказалось целых три ларца, я выбрала самое скромное – не хочется походить на новогоднюю елку. Мой выбор падает на чистое, благородное сияние жемчуга: тонкая нитка идеально круглых жемчужин на шее, маленькие серьги-капельки в ушах и такой же тонкий браслет на запястье. Они не кричат о богатстве, а лишь деликатно подчеркивают белизну кожи.

К платью полагается тяжелая накидка из бархата того же розового оттенка, подбитая белым мехом, но я не хочу ее надевать. Она скроет всю легкость и изящество платья.

Осталось накраситься – вернее, замазать синяки. Косметика у Валери есть – пудра, румяна и помада, разных оттенков. А больше – ничего. Приходится использовать что есть, стараясь не превратиться ни в бледного Пьеро, ни в румяную матрешку.

Накидку не надеваю, хотя вечер, и на улице прохладно (ее несет в руках Таня, которая будет меня сопровождать) – хочу, чтобы злодей-муж оценил, любви какой красавицы лишился.

Похоже, оценивает – окидывает взглядом с головы до ног, мешкает, спускаясь по ступенькам, и не ругает за долгие сборы.

Сам он тоже принарядился – в парадный мундир из плотного темно-синего сукна, который сидит на нем как влитой, подчеркивая ширину плеч и делая его фигуру еще более внушительной и властной. Мундир богато расшит серебром: по высокому стоячему воротнику и обшлагам вьются дубовые листья – символ силы и стойкости. Ряд блестящих серебряных пуговиц с гербом его дома спускается от горла до самого пояса. На плечах – тяжелые серебряные эполеты, которые делают его похожим на статую полководца, сошедшую с пьедестала.

Мы с Таней усаживаемся в карету, запряженную двумя лошадьми, а Энсли на коня – он, и еще несколько воинов, должны отправится верхом впереди экипажа. Должны, но…Фаларион вдруг заявляется в карету, и велит служанке сесть снаружи, рядом с кучером. Что на него нашло? Хочет передвигаться с комфортом? Мне такое соседство не нравится, беспокоит и нервирует.

Муж располагается напротив меня, но пространство в экипаже мало, и мы соприкасаемся коленями.

Трогаемся. Энсли откидывается назад, скрещивает руки, и закрывает глаза. Дремлет? Успокаиваюсь – муж, вроде бы, опасности не представляет.

В карете скучно. Если я была в своем мире, и ехала бы, к примеру, в такси, то залипала бы сейчас в телефоне. Но его нет, как и многих благ цивилизации. Мое розовое милое "яблочко"...Боже, как скучно в средневековье!

Смотрю в окно, на однообразно живописные пейзажи. Лесочек, лужочек, поле, пасторальная деревенька... От монотонности поездки задремываю.

За закрытыми веками проносятся сумбурные, но приятные видения. Мне грезится Энсли…

И вдруг ощущаю ладонь, скользящую по ногам выше колена. Открываю глаза – муж сидит рядом, смотрит в лицо, а его рука хозяйничает под подолом моего платья.

Боже, что он затевает?

– Энсли? – вопрошаю я.

– Молчи! – тихо произносит Фаларион, и подсовывает вторую руку мне вод голову. Сгибает в локте, и обнимает… Стальным зажимом. Не вырваться, не пошевелиться…

Вторая ладонь Энсли обходит колено, поднимается по бёдрам, то дерзко погружаясь между ними, то огибая их сбоку. Рука зависает, затем мягко, но уверенно ложится поверх лона. Теплая твердая ладонь плотно прижимается к моей плоти.

– Что ты делаешь! – восклицаю горячечным шепотом, пытаясь сжать ноги, и оттолкнуть его руку.

Муж убирает руку из-под платья, перехватывает мою ладонь, кладет ее свое колено, и возвращает свою ладонь туда, где была до этого.

Все еще пытаюсь трепыхаться, но зажим на мой шее становится сильнее, лицо Энсли приближается к моему, и его жаркие губы захватывают мои.

Это не то, что было вчера. Это настоящий поцелуй, горячий, нетерпеливый и настойчивый, заставивший мое тело трепетать, а дыхание сбиться.

Я почти падаю на сиденье, а рука мужа, разжав стальной захват, мнет и тискает мое тело…

Вторая рука проникает во влажный жар лона, и осторожно, мягко, ласкает податливую для его пальцев плоть.

С моих губ срывается стон отчаяния.

Рука Энсли скользит по моему телу вниз, захватывает мою ладонь, и прижимает ее к брюкам.

– Ну! – произносит он, оторвавшись от моего рта. Мои пальцы, под нажимом большой сильной ладони, находят и обхватывают твердый бугор, скрываемый тканевой бархатной преградой.

Движения его руки слегка меланхоличны и немного тяжелы. Пальцы проникают в меня, в глубокую, теплую и очень влажную плоть, и почти засосаны внутрь.

Вторая рука Энсли соскальзывает с моей ладони, пальцы путаются с моими, слегка мешая им, и я ощущаю ими голую упругость. Вторая рука мужа уже не возвращается, моей ладони и пальцам позволена самостоятельность.

Я откидываю голову на спинку сидения и пытаюсь расслабиться, сосредоточится на своих ощущениях, чтобы не нервничать и не стесняться. Пальцы Энсли двигаются словно в такт неслышимой мне мелодии, ускоряясь вместе с нею. Одна моя рука комкает и царапает камзол мужа на его груди, вторая шевелится и дергается в унисон движениям пальцев Энсли, лежа внизу его живота.

Легкий шелк моего платья, его края, колышутся и ласкают мои живот и ноги, когда мои бедра начинают двигаться навстречу руке Энсли.

Его рот снова возвращается к моим губам, мнет, ласкает и терзает их, словно упругий бутон цветка.

Трудно одновременно испытывать желание и пытаться его контролировать. Когда мое тело стало напрягаться, рука мужа опять ускорилась, и мы слились в едином ритме.

Глава 8

Экипаж сотрясается, от сильного толчка лечу на пол, и падаю на мужа, оказавшегося внизу. Над моей головой проносится что-то, темное узкое и длинное. Энсли переворачивается, и я оказываюсь внизу, прижата к полу, и придавлена тяжелым телом мужа.

Начинаю понимать, что экипаж скособочился, собираясь перевернуться, так и движется, боком.

Сквозь плечо Энсли вижу черные полосы стрел, пронзающие стены экипажа, и коричневые, светлые на надломе, щепки, отлетающие от обивки кареты. Охватывает ужас. Ноги и руки словно ватные, тело бьет дрожь...

Экипаж замирает. Больно стукаюсь затылком о сиденье. С улицы слышен шум – крики, лязг, свист…

– Цела? – спрашивает Энсли, приподнимаясь на руках. Киваю, и смотрю на его бледное возбужденное лицо

– Не вставай! – велит он мне – Залезай под сиденье!

– Что случилось? – спрашиваю дрожащим голосом.

Энсли заталкивает меня в укрытие, и говорит, зло и отрывисто:

– Не высовывайся! Лежи, жди меня!

Вскакивает, и я вижу его ноги, в высоких сапогах, которые удалятся. Затем открывается и закрывается дверь.

Бросил! Без него еще страшнее! Надо было остановить, не пускать!

Некоторое время лежу, замерев и сжавшись.

Прислушиваюсь – на улице тихо. Ни лязга, ни свиста.

Дверь экипажа снова открывается – на этот раз Айк.

– Миледи, все кончено, опасности больше нет! – говорит он, добавляет – Выходите из кареты!

И протягивает руку, помогая мне встать.

– Что это было? Что случилось?

– Разбойники! – коротко объясняет Виттон, и повторяет – Не бойтесь! Их больше нет!

Слава богу! Обошлось, закончилось! Страх ушел, но руки и ноги еще трясутся.

Хватаюсь за Айка, поднимаюсь, и покидаю экипаж.

– Госпожа, погуляйте, пока карету вытащат на дорогу! – велит Айк, и добавляет – Я останусь с вами, буду охранять!

Ко мне подбегает Таня, с белым, как бумага, лицом, и кричит:

– Миледи!

– Ты цела? – повторяю вопрос мужа.

Таня всхлипывает и причитает:

– Госпожа, как страшно то! Вы не пострадали?

– Нет! – отвечаю. Ноющая шишка на голове не стоит того, чтобы о ней упоминать. Осматриваюсь.

Мы в перелеске, покрывающим крутой берег реки. Карета, смяв молодую поросль, съехала правым боком под уклон, но уперлась в старое толстое дерево, и не упала. А если бы свалилась вниз? И костей наших не собрали бы!

Лошадей не видно, только сломанные деревяшки упряжи, да ошметки порванной сбруи. Кучера тоже нет.

– А где...– спрашиваю у Виттона, холодея от нехорошей догадки.

– Лошади убежали, кучер пошел их ловить! – спокойно поясняет Айк.

Уфф! Все живы!

Экипаж недалеко от дороги – крайние деревья не скрывают ее серо—желтую ленту, где мелькают люди. И откуда же слышны голоса, в том числе, злой баритон Энсли.

Иду поближе.

– Госпожа, не ходите туда! Не надо! – кричит мне Айк, однако не останавливает, а тащится следом.

Выбираюсь на обочину, замираю, и пячусь обратно.

На дороге недвижно лежат люди – несколько человек, все в крови.

– Порубили супостатов! – констатирует Таня. Ее испуг прошел, а мертвецов она, похоже, не боится. Даже радуется, что "порубили".

Меня же мутит и потряхивает. Никогда не видела убитых, тем более, сразу несколько.

Замечаю, что не все мертвы. Два человека – старик, с окровавленной физиономией, и ребенок, подросток в кофте с капюшоном, почти скрывающим лицо – стоят на дороге на коленях. Рядом топчутся стражники, и прохаживается Фаларион.

– Не собираешься говорить, где ваше гнездо? – зло спрашивает он у деда.

Дед не отвечает.

Энсли подходит к нему, хватает за руку, и ломает ее о свое колено. Хруст костей сливается с воплем, полным страдания.

Кричит и подросток – тоненьким детским голосом:

– Отец!

Я хватаю Таню за рукав – настолько все отвратительно, и настолько жалко человека... Проклятое жестокое средневековье. Проклятый жестокий злодей Фаларион!

Старик крючится от боли, поддерживая сломанную конечность здоровой рукой.

– Вот как? Отец? – зло усмехается Энсли, и скидывает концом меча капюшон с головы ребенка.

Испуганное личико, по которому текут слезы, жидкие косички... Девушка!

Фаларион, продолжая кривить губы в злобном оскале, делает к ней шаг.

Бросаюсь вперед, и останавливаюсь между девчушкой и Энсли.

– Что ты собираешься делать? – спрашиваю – Пытать ее?

– Иди к карете и жди там! – раздраженно рявкает муж.

– Она девушка! – восклицаю я.

– И что?

– Она ребенок! Неужели собираешься мучить ребенка?

– Это «дитя» уже в разбойничьей шайке! – зло произносит Энсли – Значит, достаточно взрослая! Именно она стреляла по карете, и чудом тебя не убила!

– Разве тебе ее не жалко? – кричу я.

– Будто тебе жалко! Тебе такое чувство не ведомо! Назло споришь! – произносит муж, и обращается к подошедшему Виттону – Мы думали, успокоилась после "купания", и уже не вредит! Нет, опять перечит! Нашла, к чему придраться!

Неожиданно, Айк встает на мою сторону.

– Господин! – произносит он – Нет времени на допрос. Вас ждут во дворце!

Фаларион хмурится, и упрямо склоняет голову.

– Пожалуйста, Энсли! – говорю умоляюще – Прошу тебя! Давай, их отпустим!

– Отпустим? – переспрашивает Фаларион и ржет.

Отсмеявшись, хватает меня за руку, и отводит в сторону.

– Я не буду их убивать или пытать, если ты против! – говорит Энсли в пол-голоса – При условии, что ты будешь меня слушаться, и делать, что я скажу!

Делать что скажет? Он же будет надо мной издеваться!

– Решай! – произносит муж – Я жду!

Или станет мучить эту девочку и ее отца...

– Хорошо! Согласна! – тихо говорю я.

– Будешь подчиняться?

– Да!

– Запомни свои слова! Малейшее неповиновение – и я велю этих разбойников запытать до смерти! Понятно?

– Да!

С довольным лицом Энсли отходит от меня, и командует, показывая на старика и девчушку:

– Отправьте их в поместье! В темницу, под замок!

– И врача мужчине! – вклиниваюсь – Пусть руку сломанную лечит!

Удивительно, но Энсли не возражает.

– Что с лошадьми? – спрашивает он у Виттона.

– Кучер еще не вернулся! – докладывает Айк.

– Ждать не будем! – сообщает Фаларион – Лошадь для миледи!

Боже! Лошадь! Не умею ездить верхом!