Текст книги "Мой муж злодей (СИ)"

Автор книги: Алиса Вишня

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 27

Энсли не говорит ни слова, пока тащит меня по коридорам дворца. Его хватка на моей руке – как стальные тиски, не оставляющие ни единого шанса вырваться. Я спотыкаюсь, пытаясь угнаться за его широким яростным шагом, мое сердце колотится в груди от смеси страха, унижения и ликования – он пришел за мной, и хочет вернуть!

Наконец Энсли останавливается перед высокими двустворчатыми дверями из темного дерева и толкает их. Мы оказываемся в библиотеке.

Здесь пахнет старой бумагой, выделанной кожей и пылью веков. Высокие, уходящие во мрак стеллажи заставлены тысячами книг в толстых переплетах. Единственный свет пробивается сквозь огромные арочные окна, и в его лунном луче танцуют столбы пыли. Посреди зала стоит массивный дубовый стол, заваленный свитками и раскрытыми фолиантами.

Энсли захлопывает за нами дверь, и звук гулким эхом разносится в тишине. Он не отпускает меня, а, наоборот, разворачивает к себе и с силой толкает, прижимая к одному из стеллажей. Книги впиваются в мою спину сквозь тонкий атлас платья.

– Пусти! Что ты делаешь? – шиплю я, пытаясь оттолкнуть его, но он словно вылит из камня.

– Библиотека! – его голос звучит как низкий, опасный рокот – Как ты и хотела.

Он наклоняется, и его лицо оказывается рядом с моим. В полумраке его глаза кажутся почти черными, в их глубине полыхает огонь.

– Или ты надеялась, что принц составит тебе компанию для чтения? – цедит он, и каждое слово пропитано ядом ревности.

Я молчу, потому что знаю – любой ответ лишь подольет масла в огонь.

И он не издает ни звука, но его молчание страшнее крика. Он смотрит на меня долго, изучающе, словно решая, сломать меня, придушить, или…

А затем он меня целует.

Это поцелуй-наказание, поцелуй утверждение права. Его губы требовательные и жесткие, он врывается в мой рот, не прося, а забирая. Я пытаюсь отвернуться, сопротивляться, но он одной рукой обхватывает мой затылок, запуская пальцы в волосы, а другой прижимает мои бедра к себе так, что я чувствую всю его твердость, всю его ярость, превратившуюся в голодное вожделение.

Яд обиды смешивается в моей крови с пламенем желания. Я ненавижу его за эту грубость, за его собственничество, и, в то же время, мое тело, предав меня, откликается на этот дикий, первобытный напор.

Мои руки, что упирались ему в грудь, слабеют, и просто лежат, как безвольные ласковые зверьки; пальцы сами собой сжимают плотную ткань его камзола. Мой стон сопротивления тонет в его поцелуе, превращаясь в нечто иное.

Он отрывается от моих губ, его дыхание опаляет мою кожу. Не говоря ни слова, он находит застежки на моем платье. Раздается тихий треск рвущейся ткани, но мне уже все равно.

Холодный воздух библиотеки касается обнаженной спины.

А затем он подхватывает меня на руки, легко, словно я ничего не вешу, и одним движением опускает на стол. Книги и пергаменты с шорохом разлетаются в стороны, несколько тяжелых свитков с глухим стуком падают на пол. Гладкое полированное дерево стола холодит кожу.

– Энсли! Сюда могут войти! – со страхом вскрикиваю я, пытаясь подняться.

– Тихо! – рявкает он, и положив руки мне на плечи, с нажимом опускает обратно.

Я лежу среди хаоса из древних знаний, мое изумрудное платье задрано до бедер, мои ноги широко раздвинуты, моя плоть бесстыдно распахнула лепестки, открываясь его взору. А он стоит между моих ног, нависая сверху. Лунный свет падает на его лицо, и я вижу в его глазах не просто похоть, а голод. Голод, который я не видела раньше.

– Два года, Валери! – хрипло говорит он, расстегивая свой пояс – Два года я думал о том, как ты будешь лежать подо мной вот так.

Он срывает с меня остатки платья, отбрасывая его в сторону. Его взгляд пожирает мое тело. А затем он склоняется и целует меня снова, но на этот раз иначе – медленно, глубоко, словно исследуя, пробуя на вкус. Его руки скользят по моим бедрам, животу, груди, и мое тело изгибается навстречу, моля о большем. Вся моя гордость, вся моя злость и страх быть застуканными посторонними, испаряются, оставляя лишь звенящую, отчаянную потребность в нем, в его ласках.

Его ладонь скользит по моей плоти, пальцы переберают лепестки, находят возбужденную жемчужину...

– Ах! – вскрикриваю, дрожа всем телом.

– Ты такая мокрая! – бормочет Энсли – Кого ты так желаешь? Меня или его?

И входит в меня одним мощным, глубоким толчком, и я вскрикиваю, вцепляясь в его плечи. Это не нежность, это буря. Он движется быстро, яростно, словно пытаясь выбить из меня память о годах нашей ненависти, об Альене, о каждом мужчине, который смел на меня посмотреть.

Стол под нами скрипит в такт его движениям. Я запрокидываю голову, мои волосы смешиваются с древними письменами пергаментов. Я не слышу ничего, кроме нашего тяжелого дыхания, стонов, которые срываются с моих губ, и шелеста бумаги под моими ладонями.

– Смотри на меня, Валери! – приказывает он, и я открываю глаза. В его взгляде – шторм, и я тону в нем, позволяя волнам желания нести меня.

Сквозь пелену жаркой туманной похоти слышу стук в дверь. И Энсли слышит, и замирает, оставшись во мне.

– Валери! – раздается приглушенный дверью голос Альена – С тобой все в порядке?

Энсли шумно вздыхает и делает толчок.

– Валери! – не унимается принц – Ответь, или я войду!

Чертов Альен! Решил изображать героя, спасающего меня от жестокого мужа!

Который снова продолжает двигаться, все также яростно и сильно.

Господи! А если принц, и правда, зайдет?

– Все хорошо! Мы разговариваем! Не мешай! – кричу я.

И пытаюсь освободиться, сесть. Но Энсли не дает, зажав меня в стальных объятиях.

– Что такое? – тихо произносит он – Боишься, что нас застукает твой любовник?

Мне удается освободить руку, и, шипя, как рассерженная змея, оцарапать Энсли щеку. Он тоже шипит, от боли, и кусает меня в шею.

Я вскрикиваю.

– Точно все в порядке? – слышится голос Альена.

– Да! – ору я злым голосом.

– Иди к черту, Альен! – рявкает Энсли, вонзаясь в меня с новой силой.

Он ускоряет темп, и мир сужается до одной точки – до ощущения его внутри меня, до его рук, сжимающих мои бедра, до его имени, которое я шепчу как молитву и как проклятие. Теперь мне все равно и на Альена, и на весь мир.

Кажется, что скрипит открывающаяся дверь, кажется, что в темное помещение проник луч света. Мне все равно... Мне совершенно все равно, если на нас кто-то смотрит.

Волна наслаждения накрывает меня, такая сильная и ослепительная, что я кричу, выгибаясь на столе.

И почти сразу, с низким, гортанным рыком, Энсли следует за мной в эту бездну, изливаясь в меня до последней капли.

Несколько долгих мгновений мы замираем. Тишина библиотеки снова вступает в свои права, нарушаемая лишь биением наших сердец. Нет, никто не входил. Темно, и дверь закрыта. Может быть, и голос Альена мне пригрезился?

Энсли тяжело дышит, уткнувшись мне в шею. Я лежу под ним, опустошенная и наполненная одновременно, чувствуя тяжесть его тела, и холод дерева подо мной.

Муж медленно поднимает голову и смотрит на меня. Вся ярость ушла из его глаз, осталась лишь темная, глубокая нежность и усталость. Он осторожно убирает прядь волос, прилипшую к моей щеке. Затем, не говоря ни слова, поднимается, снимает свой тяжелый камзол и накрывает им мое обнаженное тело.

Я молча кутаюсь в теплую, пахнущую им ткань. Он стоит рядом, застегивая рубашку, его силуэт четок на фоне лунного окна.

Затем он поворачивается, смотрит на меня, лежащую в его камзоле на столе, среди разбросанных книг, и в уголке его губ появляется тень улыбки. Не злой, не насмешливой, а просто… уверенной.

– Моя! – тихо, но властно говорит он.

И в этот момент, в этой ночной библиотеке, я понимаю, что это правда.

Глава 28

Из дворца принца я выходила, придерживая на груди порванное платье, чтобы оно окончательно не сползло, и кутаясь в камзол, тяжелый, и хранящий одуряющий запах Энсли. А Энсли вел меня, поддерживая за локоть.

Туман страсти, застилавший мой разум в душной тишине библиотеки, рассеялся, и мои щеки горели от стыда. Казалось, что каждый стражник, каждый слуга, встретившийся нам в холодных, гулких коридорах, пялился на меня, с трудом сдерживая пошлые смешки. Впрочем, хихикать они бы не посмели – слишком грозный вид был у моего сопровождающего.

...Теперь Энсли расслабленно полулежит на диване в гостиной моих покоев, а я, переодетая в простое домашнее платье, сижу напротив него в кресле. В камине потрескивает огонь, отбрасывая на лицо мужа беспокойные тени.

Я рассказываю Энсли обо всем, что случилось с момента моего возвращения во дворец.

– …и Милорда среди заговорщиков не было! Я бы узнала его голос, его фигуру, глаза, манеры.

Делаю паузу, дожидаясь реакции мужа, но он молчит. Заканчиваю речь заявлением:

– Я не могу сейчас вернуться в поместье! Хочу понять, чем именно болен Император. И думаю, что смогу найти способ его вылечить.

– Не лезь туда! – произносит Энсли, и садится – Это опасно! А сборище у принца – это просто дымовая завеса, приманка для глупцов. Держись от Альена подальше. Он не так прост, как кажется. И несмотря на вашу… хм… дружбу, тоже опасен для тебя. Что же касается Камилы – она просто мышь, которая мечется между кошками, пытаясь выжить в намечающейся заварухе. Не лезь в эти интриги, Валери. Во дворце все не те, кем кажутся. Все скрывают свои истинные намерения, и ты не знаешь точно, кто союзник, а кто враг. А друзей здесь нет. Даже родство ничего не значит.

– Значит, ты все это знал?

Спрашиваю, и волны разочарования и горькой обиды захлестывают меня. Вот оно что! Фаларион знает больше, чем я. Наверняка у него во дворце есть свои шпионы, свои глаза и уши. А все мои изыскания, весь мой риск – бесполезны и смешны в его глазах.

– А смерть танцовщицы? Ты же знаешь, что это не самоубийство! Я уверена, что за этим стоит Императрица! Зачем ты врешь?

– Я же сказал только что – не лезь в интриги! – произносит Энсли.

Встает, подходит к креслу, где я бросила его камзол, и начинает одеваться.

– Возвращайся в поместье, – его тон снова становится приказным – и сиди там безвылазно. Сама никуда не выезжай и визитеров не принимай.

– Возвращайся? – удивляюсь я – Одна? А ты?

Он совершенно спокойно застегивает пуговицы, глядя на свое отражение в большом зеркале над камином.

– Часть армии Ханзеи под предводительством принца Хуфры перешла границы завоеванных нами земель и движется к Немерии. Ханзейский король заявил, что Хуфра действует самовольно и вообще, бунтовщик. Битва за трон начинается.

– Как же так? – вырывается у меня – Император Дариус еще жив!

– Похоже, его дни сочтены! – меланхолично бросает муж и добавляет – Но, пока он жив, буду защищать его интересы. Ни в какие коалиции не войду, и отправляюсь на границу, к своей армии. Мы двинемся навстречу войску Хуфры и, без сомнения, разобьем его. Я приехал в столицу за тобой, чтобы отправить тебя в поместье, ибо тебе теперь во дворце опасно. Как моей жене, и как потенциальной претендентке на престол. Но я слишком задержался и уже не могу сопроводить тебя сам. Оставлю тебе своих людей, они и проводят.

Я пытаюсь осознать всю полученную информацию. Мой муж уезжает на войну. На настоящую войну, где его могут убить… Тревога сжимает мое сердце.

Но Энсли одним ударом сбивает мои высокие помыслы. Глядя на свое отражение, он спрашивает с ленивой жестокостью:

– Так с кем тебе больше нравится трахаться – со мной или с Альеном?

– Долбодятел! – коротко бросаю я и, вскочив, ухожу в спальню.

Фаларион, конечно, не знает этого слова, но смысл, я уверена, до него дошел.

Кипя от злости, мечусь по комнате. Опять! Он опять все испортил! Только что между нами было нечто похожее на единение, на союз, какой и должен быть у мужа и жены. И вот… Снова оскорбления! Он даже не поблагодарил меня за мои поиски! За разоблачение заговора принца! Тварь бесчувственная! Ненавижу!

Однако, нельзя допустить, чтобы он уехал на войну. Никак нельзя, иначе я не смогу вернуться домой. Он должен жить! Нужно его отговорить!

Скрепя сердце, я заставляю себя выйти обратно в гостиную.

Мужа нет.

– Генерал уже отбыл, миледи! – тихо докладывает Таня – Сказал, что очень спешит к армии.

– И не попрощался! – восклицаю я, кипя от нового витка возмущения.

Никакого единения не было. Был просто секс, животный, яростный секс, из-за которого Энсли подобрел на пару часов. Но как ненавидел Валери, так и продолжает.

Что ж. Назло ему, не вернусь в поместье. Думаю, и во дворце мне ничего не угрожает. Что может быть опасного здесь, где на каждом метре стоят стражники? К тому же, кто спасет моего дядю-императора, если не я? Похоже, даже его немногочисленные верные люди ничего не понимают в медицине! Даже доктора! Средневековье…

...Тяжелые дубовые двери Императорской библиотеки закрываются за моей спиной с глухим стуком, отрезая от гулких коридоров дворца.

Здесь, в царстве вековой пыли и пергамента, царит особенная, вязкая тишина. Воздух спертый, пахнет сухим деревом, старой кожей и чем-то неуловимо кислым, как угасающая магия. Гигантские стеллажи, уходящие в сумрак под высоченными сводчатыми потолками, кажутся ребрами давно умершего левиафана. Слабый свет пробивается сквозь узкие стрельчатые окна, и в его столбах лениво кружатся мириады пылинок, словно заблудшие души.

Каждый мой шаг отдается эхом, нарушая покой этого места. Я подхожу к столу для чтения, массивному, изрезанному поколениями писцов и ученых. Холодная, отполированная тысячами рук древесина вызывает в памяти другую библиотеку, и другой стол. И то, что со мною делал Энсли на том столе. Воспоминание такое яркое! Болезненно-сладкая волна желания снова зарождается в моем теле... Резко мотаю головой, отгоняя наваждение. Сейчас не до этого. Сейчас на кону жизнь императора.

У дальней стены, за конторкой, заваленной свитками, сидит главный библиотекарь, такой же древний и высохший, как и доверенные ему фолианты.

– Мастер Элиас! – мой голос звучит слишком громко.

Старик медленно поднимает голову, моргая, словно филин, потревоженный дневным светом.

– Леди Валери! – скрипит он – Редкий гость в нашем скромном хранилище знаний.

– Мне нужны книги по высшей фармакологии и редким лечебным травам! – говорю, стараясь, чтобы голос звучал твердо и официально – Все, что у вас есть о сильнодействующих растительных компонентах.

Он хмыкает, но подчиняется. Поднимается, и, шаркая туфлями, идет в один из самых темных и пыльных секторов. Спустя вечность – как мне показалось – на стол передо мной ложатся три тяжелых, обтянутых потрескавшейся кожей тома.

Я листаю страницы, вглядываясь в изящные, детальные рисунки растений. Знаю, что искать, но походя читаю про другие травы, которые, по моему мнению, важны и нужны. И вот, наконец, нахожу, что искала.

Первый – «Призрачный гриб». Бледно-серый, почти прозрачный, растущий в глубоких пещерах. В книге говорится: «…в малых дозах снимает боль и проясняет разум, даруя больному часы покоя».

Второй – «Слезы лунной девы». Крошечные белые цветы, похожие на капли застывшего молока, собираемые лишь в полнолуние. Текст гласит: «…укрепляет сердце и сосуды, возвращает жизненные силы ослабленному организму».

Все выглядит невинно. Два мощных лекарства. Листаю до сносок, напечатанных мелким, почти неразличимым шрифтом.

И там, в самом низу страницы, под описанием «Призрачного гриба», я вижу это.

«Внимание: сочетание с алкалоидами цветка Asperula Lactea («Слезы лунной девы») категорически противопоказано. Постепенно накапливаясь в организме, смесь образует стойкий яд, который медленно разрушает организм, вызывает галлюцинации, и истощает жизненную энергию, приводя к неизбежной смерти в течение нескольких лунных циклов. Симптомы схожи с естественным угасанием от тяжелой болезни».

Яд. Медленный, незаметный, маскирующийся под лечение.

Захлопываю книгу с такой силой, что в воздух взлетает облако пыли. Не прощаясь с библиотекарем, бросаюсь вон.

Глава 29

Кабинет королевского лекаря, господина Пия, является полной противоположностью библиотеке. Здесь пахнет едкой смесью спирта, сушеных трав и чего-то сладковато-тошнотворного.

В ретортах на медленном огне пузырятся жидкости неестественных цветов, а вдоль стен стоят шкафы с сотнями склянок, банок и ящичков с аккуратными подписями.

Вхожу без стука. Господин Пий вздрагивает от неожиданности, и роняет на пол стеклянную палочку, которая разбивается с тонким звоном.

– Леди Валери! Что стряслось? Почему Вы так врываетесь?

Я бросаю книгу на его рабочий стол, раскрыв ее на нужной странице. Мой палец ткнул в зловещую сноску.

– «Призрачный гриб» и «Слезы лунной девы». Вместе! – выдыхаю я – Это вы даете императору. Это ваше «лечение»!

Лицо Пия из розового становится мертвенно-бледным. Капельки пота выступают на его лысине.

– Я… я не понимаю, о чем вы! – лепечет он, и пятится назад, пока не упирается спиной в шкаф. Он загнан в угол, буквально и фигурально.

– Не лгите мне! – властно произношу я – Вы лекарь! Вы не могли не знать о таком взаимодействии! Вы травите его!

Пий трясется, его пухлые щеки дрожат.

– Не я! Клянусь всеми святыми, не я! – скулит он, вжимая голову в плечи – Этот рецепт… его принес тот маг!

– Какой маг?

– Его привела императрица! – выпаливает он на одном дыхании – Человек в серых одеждах, лица его я не разглядел под капюшоном. Он сказал, что это древнее, забытое знание, что оно поднимет императора на ноги. А императрица приказала следовать его указаниям. Я… я ничего не понимаю в этих новых веяниях, в этой… полевой магии! Я побоялся возразить! Побоялся гнева императрицы!

Его признание жалкое и трусливое, но я ему верю. Он является пешкой, испуганной и слабой, в чужой, смертельной игре.

С этим знанием я отправляюсь к Императору. Но путь в его покои преграждают личные гвардейцы Дариуса, во главе с лейтенантом, лицо которого бесстрастно, как камень.

– Мне нужно немедленно видеть Его Величество! Это вопрос жизни и смерти! – говорю ему.

– Император отдыхает и не принимает посетителей! – отвечает лейтенант, даже не моргнув, и добавляет – Приказ императрицы никого не пускать!

Стена. Непробиваемая стена из стали, приказа и заговора. Меня к нему не пустят.

Оставался только один путь. Альен.

Я иду к его дворцу, и каждый шаг является пыткой. Сердце колотится от смеси страха и неловкости. Вдруг он и правда заглядывал в свою библиотеку, когда мы с Энсли...

А еще я боюсь, что он снова начнет говорить о том, о чем я не хочу слушать. О чувствах.

Во дворце принца меня встречают услужливо, и сразу провожают к Альену. Без доклада.

Дверь в его кабинет приоткрыта, но я все равно тихонько стучу в створку.

– Войдите!

Альен стоит у окна, глядя на дворцовый сад. Оборачивается на мои шаги. На его лице нет и тени той теплоты, которая была вчера. Принц спокоен, сдержан, а его взгляд острый и деловитым. Никаких намеков, никаких вопросов.

– Валери! – кивает он, указывая на кресло у камина – Ты кажешься взволнованной! Что-то случилось?

Я не стала садиться.

Слова льются из меня сбивчивым, отчаянным потоком: о библиотеке, о грибе и цветке, о сноске мелким шрифтом, о трясущемся Пие, о маге в сером, которого привела императрица. Я говорю, а он слушает, не перебивая, его фигура остается неподвижной, а лицо непроницаемым.

Когда я заканчиваю, в комнате повисает тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

Выражение лицо Альена меняется – мягкие линии вокруг рта и глаз исчезают – и становится жестким, словно высеченным из гранита. Взгляд темнеет, превратившись в два холодных осколка обсидиана. Мне подумалось, что принц видит всю картину целиком, все нити заговора, которые я лишь нащупала.

Альен медленно подходит ко мне. Пугаюсь, что он опять за свое, что сейчас скажет что-то личное... Но нет. Его голос ровный и твердый, как сталь.

– Это очень серьезно, Валери! – говорит он, и в его тоне нет ни капли сомнения, лишь ледяная констатация факта.

Принц кладет руку мне на плечо – жест не нежности, а поддержки и признательности, как товарищу по оружию.

– Спасибо. Я немедленно займусь этим!

И я понимаю, что передала смертельное знание в единственно верные руки. И что с этой минуты тихая дворцовая война перешла в открытую фазу.

Поэтому, когда я возвращаюсь в свои покои, на душе немного легче. Я сделала нечто важное, стоящее, и теперь остается только дождаться результата – известия, что Император идет на поправку.

Две служанки, те самые, юные и одинаковые, которых я так и не могу различать, и чьи имена я так и не могу запомнить, входят в гостиную бесшумно, как тени. Одна, более бойкая, с веснушками на носу, поставила на столик из резного дуба серебряный поднос. Фарфоровая чашка, тонкая, почти прозрачная, дымилась, источая горьковатый аромат травяного сбора.

– Миледи, вы сегодня много ходили, устали, выпейте укрепляющего чая! – её голос звенит, как маленький колокольчик.

Вторая девушка, бледная и тихая, молча поправляет скатерть. Веснушчатая – Лина? Или Анна? А тихая – Эйдора? Память цепляется за детали расследования, за лица вельмож и строки в документах, но имена тех, кто прислуживает мне каждый день, ускользают. От этой мысли становится стыдно.

– Спасибо, поставь на столик! – мой голос звучит устало и отстраненно, даже для собственных ушей.

Служанки кланяются и выскальзывают за дверь, а я иду в спальню, где Таня (хоть ее имя помню!) помогает сбросить тяжелое платье из темно-синего бархата. Чувствую облегчение, словно с плеч спадает не только ткань, но и груз всего дня, проведенного в паутине лжи. Переодевшись в простую домашнюю сорочку из тонкого льна, сажусь в кресло у высокого стрельчатого окна. За ним сгущаются сумерки, окрашивая небо в фиолетовые и кроваво-красные тона. Книга, лежащая на коленях, остается закрытой. Все, что случилось прокручивается в моей голове снова и снова.

Приезд во дворец, Альен, воспылавший любовью, предупреждение Энсли об опасности, мое собственное расследование, которое все туже затягивает петлю вокруг императрицы...

Каждая новая улика, каждый найденный документ словно шагом по тонкому льду над бездонной пропастью.

И тут тишину разрывает крик из гостиной – душераздирающий, полный животного ужаса вопль.

Книга с глухим стуком падает на пол. Подскакиваю, сердце бешено колотится, обдавая тело ледяной волной. Боги, что случилось?!

Распахиваю дверь спальни и выбегаю в гостиную.

Картина, представшая передо мной, чудовищна. На моем дорогом ворсистом ковре в неестественной позе лежит одна из служанок – та, что с веснушками. Лина. Да, её зовут Лина. Её тело застыло в уродливом изгибе недавней конвульсии, пальцы скрючились, вцепившись в ковер, словно она пытается удержаться за саму жизнь. Лицо, всего полчаса назад бывшее юным и свежим, стало синюшно-багровым, а из приоткрытого рта стекает тонкая струйка пены. Глаза были широко распахнуты, но в них уже не было ни мысли, ни страха – лишь пустота. Рядом с ней валялась опрокинутая чашка. Моя чашка.

Вторая девушка, Эйдора, стоит на коленях в паре шагов от нее, оцепенев от ужаса. Её рот открыт в беззвучном крике, а по лицу текут слезы.

Таня тоже тут, у двери. Ее лицо тоже перекошено ужасом, и она пятится назад, стремясь отдалится подальше от ковра.

Увидев меня, Эйдора, наконец, обретает голос, но это уже не крик, а сдавленное, прерывистое бормотание.

– Миледи… о, боги… она… она…

Я застываю на пороге, не в силах сдвинуться с места. Воздух в комнате кажется густым и ядовитым.

– Что… что произошло? – мой собственный голос чужой, дребезжащий.

– Чай… – лепечет Эйдора, указывая дрожащей рукой на лежащее тело – Он остыл… Она сказала… сказала, что вы все равно уже не станете пить, а добру не пропадать… Она всегда так делала… доедала, что оставалось… Я говорила ей, не надо… а она… она сделала всего глоток… Один маленький глоток!

Её слова, сбивчивые и бессвязные, складываются в ужасающую, кристально ясную картину. Очень похоже, что служанка умерла от яда мгновенного действия.

Чай! Он наверняка был отравлен. И отрава предназначалась мне.

Знаю, что на месте преступления ничего нельзя трогать, но я медик, будущий врач, и, хотя еще не давала клятвы Гиппократа, но должна, обязана попытаться помочь.

Приседаю возле лежащей девушки, проверяю дыхание, пульс, мышечный тонус... Без сомнения, она мертва. И помочь ей я уже не могу, тем более в условиях средневековья, без лекарств и аппаратуры...

Прибывший через вечность – а на деле минут через десять – помощник дворцового лекаря оказался молод, бледен и явно напуган, хоть и пытается держаться с профессиональным хладнокровием. Он бегло осматривает тело – опускается на одно колено, брезгливо приподнимает веко Лины, затем осторожно нюхает воздух возле её рта и у осколков чашки.

– Яд, – тихо констатирует он, подтверждая мою догадку – Сильный, быстродействующий. По запаху – что-то на основе волчьего аконита. Мгновенный паралич сердца. Точнее скажем после вскрытия. Больше я ничего не могу бы сделать.

Он поднимает на меня свои бесцветные глаза.

– Доктор Пий просил передать свои извинения, миледи. Его срочно вызвали в покои императрицы.

Вскоре приходят стражники, и действуют молча и деловито. Заворачивают хрупкое тело Лины в грубое сукно и уносят, оставив лишь темное пятно от пролитого чая на ковре, и звенящую, мертвую тишину. Эйдору, дрожавшую как осиновый лист, уводит одна из старших фрейлин, чтобы допросить.

Таня куда-то вышла, и я остаюсь одна.

Стою посреди комнаты, не в силах пошевелиться, и смотрю на пятно на ковре. Пятно, которое должно было стать моим последним следом в этом мире.

Пришла волна скорби, острой и обжигающей. Девочка. Совсем юная девочка умерла из-за своей маленькой, невинной привычки. Умерла из-за меня. Я даже не удосужилась запомнить ее имя, а она приняла за меня смерть. Чувство вины было удушающим, как дым пожара.

Потом скорбь сменяется другим чувством. Холодным, пробирающим до костей. Страхом.

Яд был в моей чашке. Он предназначался мне.

Я отшатываюсь от столика, словно от ядовитой змеи. Покои, казавшиеся убежищем, внезапно превращаются в смертельную ловушку. Я мечусь по комнате, от окна к двери, от камина к книжному шкафу, словно загнанный зверь. Энсли был прав. Он предупреждал. «Будь осторожна, здесь стены не только слушают, но и убивают». Я не придала его словам должного значения. Какая глупость! Кто? Кто мой враг? Кому я перешла дорогу настолько, что он готов на убийство? Мысли, лихорадочные и обжигающие, мелькают в голове, сменяя одна другую.

Императрица? Да. Наиболее очевидный кандидат. Мое расследование ведет прямо в ее покои. Каждая ниточка, за которую я тянула, указывала на нее. Она властная, жестокая и не терпит, когда кто-то сует нос в ее дела. Узнала. И решила устранить меня – тихо, изящно, и показательно – чтобы другим неповадно было.

Принц Альен? Только ему я рассказала о своих опасных находках. Только с ним поделилась подозрениями насчет императрицы. Я доверилась ему! Неужели его участие, его тревога – все это было чудовищной игрой? Ловушкой, чтобы усыпить мою бдительность перед ударом? Сердце сжалось от ледяного прикосновения возможного предательства. Ну и что, что Дариус его отец – Энсли говорил, что родство в императорском дворце ничего не значит. Это страшнее яда!

Доктор Пий? Эта мысль самая коварная. Старый, уважаемый лекарь, которому доверяет вся знать. Он не пришел сам. «Срочно вызвали к императрице». Ложь? Или он действовал по ее приказу? А может, причина в другом? Он прислал своего помощника, юнца, который не смог бы опознать какой-нибудь более редкий, авторский яд? Который не задал бы лишних вопросов?

Но самый главный вопрос – кто и как проник на кухню, и добавил яд? Или, и проникать не надо, потому что этот человек живет здесь со мной? Таня – предательница»?

Я останавливаюсь посреди комнаты, тяжело дыша. Стены давят. Тени в углах сгустились, и в каждой мне чудился силуэт убийцы. Я в смертельной опасности. Мне нужно бежать. Немедленно. Но бежать – значит проиграть. Оставить все как есть. А остаться – значит ждать следующей чашки чая, или кинжала в темноте, или несчастного случая на лестнице.

Враг рядом. Он дышит со мной одним воздухом. И он знает, что его первая попытка провалилась.

А значит, он обязательно попробует еще раз.

Дверь распахивается, входит Таня. Сердце падает в пятки, отступаю к окну.

– Миледи, тут новости из поместья! – говорит она встревоженным тоном – Прибыл капитан гвардии Вашего мужа!

И отходит в сторону, уступая дорогу входящему.

На пороге появляется высокий мужчина в темно-серой форме армии Фалариона. Хмурый, и бледный, как полотно.

– Принцесса… – говорит он, слегка поклонившись – Ужасные новости! На генерала напали, едва он выехал за пределы столицы… Он серьезно ранен. Почти при смерти.

Его уже привезли в ваше поместье.

– На генерала? – переспрашиваю я, не желая верить. Ведь речь идет о каком-то другом генерале, не о моем муже...

– Да! – чеканит слова капитан – На генерала Фалариона.

Мир качается и плывет перед глазами, заставляя ухватится за спинку кресла. Все мои страхи, все интриги, вся ненависть превращаются в ничто. Энсли ранен! При смерти!

– Немедленно готовьте карету! – кричу я, уже не видя ничего, кроме дороги, которая ведет к нему – Я еду домой! Сейчас же!