Текст книги "Криминалист 7 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Потом разобрал, за двенадцать секунд, без спешки, отвертка не понадобилась, осмотрел каждую деталь и собрал обратно. Как человек, разминающий пальцы перед игрой на фортепиано.

Первым стрелял Чак, он держал М2 на треножнике, направленным на стальную бочку в четырехстах ярдах.

Он лег за упор, держа правую руку на затыльнике, а большой палец на кнопке спуска. Левая на рукоятке заряжания. Лента заправлена. Затвор передернут, патрон дослан.

– На автоматическом контролируешь по два-три выстрела, – объяснил он, не оборачиваясь. – Иначе ствол уходит вверх и ты стреляешь в облака.

Когда он начал, раздался грохот, другой, не похожий ни на что из того, что я слышал раньше. Не резкий хлопок «Смит-Вессона», не глухой бух «Ремингтона».

Глубокий, тяжелый удар, бьющий не только по ушам, но проходящий через грудную клетку, подошвы ботинок, прямо через землю. Ударная волна физическая, ощутимая, словно толчок ладонью в грудь.

Три выстрела, быстрых, но отдельных, тах-тах-тах. Бочка в четырехстах ярдах вздрогнула три раза, металл взвизгнул, бочка упала набок. Пыль поднялась вокруг нее маленьким облачком.

Чак поднялся. Отряхнул колени.

– Ваша очередь.

Я лег за упор. Приклад массивный, стальной, давил на плечо весом.

Глядел через прицельное кольцо, тут открытый прицел, никакой оптики, М2 стреляет на подавление, а не на точность. Нашел следующую мишень, квадратный стальной лист, два на два фута, на трехстах ярдах. Выровнял мушку в прорези. Выдохнул.

Нажал.

Отдача ударила не в плечо, как у винтовки, а во все тело сразу, через упор и через землю. Первая очередь ушла на фут выше, я видел фонтанчики земли, взметнувшиеся за мишенью.

Скорректировал прицел, прижал приклад крепче, опустил ствол. Вторая очередь, два удара по стальному листу, характерный звон, лист задребезжал на подвеске.

– Неплохо для первого раза, – сказал Чак за спиной.

Тейлор, прикрывавший уши ладонями, добавил:

– Я в первый раз попал с пятой очереди.

Добсон стоял у стола, прислонившись бедром, со скрещенными руками. Ничего не комментировал.

Дальше мы перешли к другому оружию. К «Томпсону».

Глава 12
Ловушка

С «Томпсоном» легче. Знакомый калибр,.45, знакомая масса пистолета-пулемета, одиннадцать фунтов без магазина, с дисковым на пятьдесят все девятнадцать.

Тяжелый, но хорошо отбалансирован, центр тяжести между руками. Я вставил магазин, тяжелый диск защелкнулся с металлическим лязгом, передернул затвор и вскинул к плечу.

Деревянные силуэты на семидесяти пяти ярдах. Короткая очередь, три патрона, один силуэт дернулся и упал. На следующий тоже ушло три патрона.

Третья очередь. Разброс небольшой, я уже привык, давно научился стрелять из чего попало.

Чак наблюдал, скрестив руки.

– Вьетнам?

– Да.

Больше ничего не нужно объяснять. В Техасе семьдесят второго года «Вьетнам» это слово, после которого другие вопросы не задают.

Тейлор стрелял хуже, он человек кабинетный, в поле бывает редко, оружие для него часть формы, а не привычка. С «Томпсоном» он торопился, очереди уходили вправо и вверх, из десяти силуэтов повалил только шесть.

Добсон от «Томпсона» вежливо отказался.

– Не мое оружие.

Он взял «Кольт Голд Кап», отошел к ближним позициям. Двадцать пять ярдов, фанерные кружки диаметром четыре дюйма, набитые на деревянные колышки. Десять штук в ряд.

Добсон встал в стойку, поднял пистолет одной рукой, правой, держа левую в кармане, старая школа, и начал стрелять. Негромко, методично, без единого лишнего движения.

Выстрел, пауза в две секунды, снова выстрел. И так десять раз.

Перезарядка, опустевший магазин вниз, новый вверх, затвор вперед, на все понадобилось три секунды. Снова десять выстрелов.

Я наблюдал за ним краем глаза, перезаряжая барабан «Смит-Вессона». Все двадцать кружков пробиты. В каждом одно отверстие, в центре, без расщепления краев, пуля вошла чисто, как шило в картон.

После обеда мы перешли к М40.

Обед кстати, провели здесь же, под навесом, в тени. Чак жарил говядину на решетке над мескитовыми углями, плоские стейки толщиной в дюйм, без маринада, только соль и перец.

Мескитовый дым пах иначе, чем дубовый, слаще, с ореховым оттенком. Мясо готовилось десять минут, Чак переворачивал один раз и больше не трогал.

На столе «Лоун Стар» в жестяных банках, из холодильника в кузове «Форда», запотевшие, ледяные. Хлеб белый, нарезной, из пакета «Миссис Бэрд’з». Горчица «Френч’з» в желтом тюбике.

Картофельный салат из пластикового контейнера, Чак привез из дома, приготовила жена. Ели стоя, тарелки бумажные, ножи пластиковые, все одноразовое. Техасский обед на ранчо.

Добсон ел молча, стоя у края навеса, глядя на мишени в четырехстах ярдах. Жевал медленно, допил пиво, смял банку и бросил в ведро.

– Четыреста ярдов, – сказал он. – Пойдем.

Мы встали на двух соседних позициях. Добсон достал «Ремингтон» 700 в.308, из чехла, не М40, а гражданская модель, но почти идентичная.

Прицел «Леупольд» десятикратного увеличения, тяжелый ствол, ложемент подогнан под руку. Я взял М40 Чака, чуть тяжелее, армейский, десятикратный прицел «Редфилд».

Мишени на четырехстах ярдах это бочка и фанерные силуэты, десять на двадцать дюймов. Маленькие, на этом расстоянии в прицел они выглядели как почтовые марки.

Дул ветер.

На соревнованиях Уинтропа мы стреляли на сто ярдов. Но на частном полигоне в Потомаке по сторонам рос дубовый лес, ветер не гулял.

Здесь же техасская равнина, открытая на все четыре стороны, ни дерева, ни холма. Ветер шел справа, порывами, восемь-двенадцать миль в час, я видел, как полоски ткани на колышках у мишеней полоскались неравномерно, то обвисая, то натягиваясь.

Чак встал между нами.

– Ветер, – сказал он. – Другая игра. На ста ярдах пуля летит десятую долю секунды, ветер не успевает ничего сделать. На четырехстах больше полсекунды, и за это время порыв в десять миль в час уносит пулю на шесть-восемь дюймов в сторону. Мишень размером десять дюймов. Шесть дюймов сноса, и ты мажешь.

Он показал на флажки у мишеней.

– Угол отклонения флажка показывает скорость ветра. Прямо значит слабый, три-пять миль в час. Под сорок пять градусов это средний, восемь-двенадцать миль. Если горизонтально то ветер сильный, пятнадцать миль и выше. Направление показывает откуда дует. Если справа, то пуля уходит влево. Если слева то вправо. Умножаешь угол на коэффициент и получаешь поправку в дюймах. Выносишь точку прицеливания.

Я лег за упор. Приклад М40 тяжелый, ложемент из орехового дерева, шершавый, как будто дерево живое.

Приложил щеку к гребню, нашел глазом окуляр прицела «Редфилд». Десятикратное увеличение сразу чувствуется, мишень прыгнула навстречу, фанерный прямоугольник с черным кружком в центре. Перекрестие это тонкие черные нити, пересекающиеся точно на кружке.

Флажок под сорок пять градусов, справа. Средний ветер, восемь-десять миль в час.

Поправка примерно шесть дюймов влево. Я передвинул перекрестие на шесть дюймов правее центра, чтобы ветер снес пулю обратно к середине.

Вдох. Выдох. Задержка дыхания.

Выстрел. Грохот М40 отличается от.38, он глубже, протяжнее, с резким ударом приклада в плечо.

Мишень дернулась в перекрестии прицела, я увидел дырку, на краю силуэта, справа от центра на четыре дюйма. Ветер изменился в момент выстрела, порыв усилился.

Перезарядил. Открыл затвор, горячая, латунная гильза вылетела вправо.

Дослал новый патрон. Посмотрел на флажок, все еще сорок пять градусов, но чуть левее.

Скорректировал прицел.

Выстрел. Ближе к центру, дюйма два правее.

В третий раз я попал в центральную зону.

Добсон стрелял рядом, с той же дистанции. Три выстрела и три попадания. Все пули в черном кружке.

Он не делал паузы между выстрелами длиннее пяти секунд. Посмотрел в прицел, выстрелил и перезарядил. Как метроном.

К четвертой серии я тоже попадал три из трех. Выучился читать ветер. Не сразу, но затем понял простую логику: флажок, угол, поправка и вынос. Чак стоял за нами, наблюдал и кивал.

– Быстро учится, – сказал он Тейлору.

Добсон посмотрел на мою мишень, потом на свою. Отложил винтовку и повернулся ко мне.

– Вы хорошо читаете ветер. Но дышите неправильно.

– Что именно?

– Задержку делаете в середине вдоха. Мышцы напряжены, пульс на верхней точке. Перекрестие дергается между ударами сердца. – Он встал за упор и показал. – Задерживайте на выдохе. Вдохнули полной грудью, выпустили воздух на три четверти, остановились. Мышцы расслаблены, пульс на нижней точке. Промежуток между ударами сердца длиннее. Перекрестие стоит.

Я попробовал. Вдох. Выдох на три четверти. Задержка. Мушка неподвижна. Не дергается, не плывет. Стоит на кружке, как приклеенная.

Выстрел. Попадание точно в центр.

Разница ощутимая. Стреляли еще час. Добсон предложил, по пять выстрелов, считаем кучность. Четыреста ярдов, ветер умеренный. Я согласился.

Добсон положил пять пуль в круг диаметром три дюйма. Я посмотрел на мишень, пять отверстий, рядом друг с другом, как пальцы сжатого кулака.

Моя мишень в итоге пять пуль в круг три с половиной дюйма. Полдюйма разницы.

Добсон взял мою мишень, посмотрел на свет. Потом положил на стол рядом со своей.

– Вы часто ходите в тир? – спросил он.

– Три-четыре раза в неделю.

– Я так и подумал. Оно и видно. – Пауза. – Полдюйма это технический вопрос, не природный. Исправляется за месяц правильной практики.

Он говорил без покровительства, как механик, ставящий диагноз двигателю, спокойно, точно, по делу.

Чак стоял рядом и ухмылялся в усы.

Солнце село за горизонт, оставив широкую оранжевую полосу на западе, и жара чуть отступила, с девяноста пяти до восьмидесяти семи. Разница незначительная для тела, но ощутимая для духа.

Мы сидели под навесом, Чак открыл еще «Лоун Стар», достал холодные банки из ведра со льдом. Угли в жаровне догорали, пахло мескитовым дымом и остывающей землей.

Разговор шел без определенной темы, как бывает между людьми, которые провели вместе полдня с оружием в руках. Чак рассказывал про нефтяной бум, как Хьюстон за десять лет вырос вдвое, как земля, стоившая по двадцать долларов за акр, теперь продается по пятьсот, как техасцы шутят, что скоро обгонят Даллас, и что это считается угрозой, а не прогнозом.

Тейлор заговорил про «Хьюстон Астрос», сезон закончился, команда финишировала последней, и говорить об этом на ранчо примерно так же уместно, как поминать Уотергейт на званом обеде. Чак отмахнулся: «Бейсбол для людей, у которых нет лошадей.»

Тишина. Сверчки завели вечернюю песню, монотонную, как тиканье часов. Собаки легли у ступеней веранды, вытянув лапы. Над горизонтом зажглись первые звезды, яркие, крупные, такие только в Техасе, небо здесь ближе, чем в Вашингтоне, и звезды кажутся вдвое больше.

Добсон спросил негромко, когда разговор чуть утих:

– Вы из ФБР.

Он не спросил, а отметил как факт.

– Да.

– Что расследуете в Хьюстоне?

– Не могу сказать.

Добсон кивнул. Глотнул пива.

– Нефть?

Я посмотрел на него. Он смотрел на звезды, не на меня.

– У нас тут все про нефть, – сказал он. – Если федерал в Хьюстоне, значит это про нефть или порт. Других причин нет.

Пауза. Сверчки продолжали петь.

– Удачи.

Допил пиво, смял банку и бросил в ведро. Встал, сложил «Голд Кап» в чехол, подхватил сумку с патронами. Кивнул Чаку, пожал руку Тейлору и повернулся ко мне.

– Полдюйма, – сказал он. – Помните. Выдох на три четверти. Достаточно месяца практики.

Сел в «Додж» и уехал. Фары растворились в темноте грунтовой дороги, красные огоньки мелькнули за мескитовыми кустами и пропали.

Тейлор проводил его взглядом.

– Хороший человек, – сказал он.

– Да, – сказал я.

Полдюйма. Вдох, выдох на три четверти, задержка дыхания. Перекрестие неподвижно. Пульс в нижней точке.

Надеюсь я смогу освоить за месяц.

Мы ехали обратно в Хьюстон по ночному хайвэю, фары «Сильверадо» высвечивали двойную желтую полосу и бесконечную ленту асфальта, уходящую в темноту. Из радио доносилось неизбежное кантри, Вилли Нельсон, пел про ночную дорогу и Техас. Тейлор вел молча, окно приспущено, теплый ветер нес в салон запах земли, полыни и далеких нефтеперегонных факелов.

Я подвинулся в сиденье, прикрыл глаза. Тейлор свернул с хайвэя на Мэйн-стрит. Вывеска «Холидей Инн» горела зеленым неоном в ночи. Я поблагодарил, взял сумку и вышел. Тейлор махнул рукой и уехал.

Номер 214. Ключ в замке, дверь привычно зацепила ковролин. Кондиционер гудел. Я лег на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза.

Выдох на три четверти. Задержка дыхания. Пульс в нижней точке.

Сон пришел быстро.

В субботу я перечитал все накладные «Агилера Хаулинг», добытые Коулом через руководство терминала. Обычные конторские тетради, в клетку, одна на каждый месяц.

Охранник на воротах записывал их от руки, номер машины, время въезда и выезда, цель визита. Почерки менялись, охранники дежурили посменно.

Но цистерна «Агилеры» появлялась с завидной регулярностью, раз в двенадцать-четырнадцать дней, между одиннадцатью вечера и тремя ночи. В графе «цель» одно и то же: «Вывоз пром. отходов. Заказчик: Диккерт Р.»

Я сопоставил даты въезда с провалами на графике уровней. Девять совпадений из десяти. Десятый раз цистерна приехала на день позже, возможно, задержка в пути или техническая неполадка.

В воскресенье Чен позвонил из Вашингтона. Мы говорили недолго, Чен не тратил слов.

– Образцы получил. Седиментационный анализ завершен. Фракционные профили совпадают. Нефтяной суглинок с железооксидной примесью, идентичный состав в обоих образцах. Подтверждаю результаты хьюстонской лаборатории.

– Спасибо, Роберт.

– Итан. Я нашел еще кое-что. В образце с места обнаружения тела есть микрочастицы смазки «Молликот», той же марки, что на фланце горловины. Кто-то пронес ее на подошвах. Или на одежде, когда перетаскивали тело.

Отлично. Еще одна нить, связывающая место убийства с горловиной нелегальной трубы.

Затем бумажная работа. Заполнил запрос на федеральный ордер, три экземпляра, копирка, каждое слово выверено.

Коул помог с формулировками, он знал местных судей, какие фразы пройдут без вопросов, а какие вызовут запросы на дополнительное обоснование. Ордер на арест водителя цистерны и на обыск транспортного средства.

Судья Эндрюс из Южного округа Техаса подписал во вторник утром. Пожилой, лысый, в очках, пролистал три страницы за две минуты, поставил подпись и печать, сказал: «Удачи, агенты.»

Днем я позвонил Томпсону. Доложил, что ордер готов, наблюдение продолжается, по графику следующий слив в ночь со вторника на среду или со среды на четверг.

Томпсон выслушал. Потом сказал:

– Когда возьмешь водителя, не спеши с Диккертом. Сначала выжми из водителя все, что можно. Потом приедешь на терминал. Диккерт никуда не денется, он работает шесть дней в неделю и думает, что ты уже уехал.

– Понял.

– И Митчелл. Звони сразу после ареста. Мне. Не утром, а сразу.

Ночью со вторника на среду мы с Коулом сидели в старом «Форд Гэлакси 500» без маркировки, темно-синего цвета. Правительственные номера сняты, вместо них обычные техасские, Коул поменял утром через знакомого в транспортном управлении.

Машина стояла на пустыре в ста пятидесяти ярдах от западного забора терминала, за кустами мескита и грудой строительного мусора. Вокруг бетонные блоки, обломки шифера, ржавый каркас неопознаваемых механизмов.

С дороги «Форд» не виден. С территории терминала тоже, забор из рабицы и кусты закрывал обзор.

Девять вечера. Солнце село два часа назад. Темнота в промышленной зоне Хьюстона далеко не городская. Фонарей на пустырях нет.

Прожекторы терминала направлены внутрь периметра, снаружи темно. Над головой небо без звезд, облака затянули его с юга, с залива.

Воздух стоял неподвижный, горячий, липкий, как мокрая простыня. Девяносто градусов по Фаренгейту, может, чуть ниже, по ощущениям никакой разницы с дневной жарой.

Окна «Форда» закрыты. Не из-за комаров, хотя комары в портовой зоне Хьюстона это многочисленная и настойчивая армия.

Закрыты, чтобы не светиться, открытое окно меняет силуэт машины, а глаза привыкают к темноте быстро, любой, подъехавший по грунтовке, может заметить неестественный контур. Внутри тяжелая, осязаемая духота.

Рубашка промокла в первые двадцать минут. Коул расстегнул ворот до третьей пуговицы, закатал рукава выше локтей. Я сделал то же самое.

На приборной панели лежал бинокль «Бушнелл» 7×35, тяжелый, прорезиненный корпус, с черными крышками на окулярах. На заднем сиденье термос с кофе, пакет с сэндвичами из «Уоффл Хаус», индейка, салат, горчица, завернутые в вощеную бумагу, две бутылки воды, рация «Моторола», фонарь «Эверэди» с красным светофильтром и папка с ордером, в трех экземплярах, с печатью судьи Эндрюса.

На поясе верный «Смит-Вессон Модель 10» в кобуре, полный барабан, шесть патронов. На поясе Коула «Кольт» Government Model.45, снятый с предохранителя, патрон в патроннике.

– Сколько раз ты сидел в засаде? – спросил Коул, наливая кофе в крышку термоса.

– Четыре раз самое меньшее. Дважды по делу серийного убийцы, один раз по террористическому делу, один раз слежка за подозреваемым в Калифорнии.

– Результат?

– Трижды дождались. Один раз пусто.

– Неплохая статистика. – Коул отпил кофе. – Я за двенадцать лет в Хьюстоне сидел в засаде раз двадцать. Результат процентов шестьдесят. Остальное пустые ночи с больной спиной.

– Оптимистично.

– Это Техас. Здесь оптимизм входит в стоимость бензина.

Тишина. Мы слышали далекий гул хайвэя, непрерывный, ровный, как шум прибоя. Ближе раздавался стрекот сверчков в мескитовых кустах.

Еще ближе жужжал комар, пробравшийся в салон через какую-то невидимую щель. Коул хлопнул себя по шее, выругался вполголоса по-испански, он знал испанский, за двенадцать лет в Хьюстоне его невозможно не выучить.

Глава 13
Слив

Десять вечера. На терминале, за забором, движение, охранник прошел с фонарем по восточному периметру. Луч скользнул по стенкам резервуаров, по трубопроводам, исчез за насосной станцией.

Новый охранник, не Фаулер. Фаулер сейчас на кладбище в Пасадене.

Одиннадцать. Ничего. Термос наполовину пуст. Сэндвичи съедены.

Коул достал сигарету, посмотрел на нее, убрал обратно, курить нельзя, огонек виден за триста ярдов в темноте. Положил руки на руль, откинулся.

– Расскажи про дело с похищение бриллианта, – сказал он. – Слышал краем уха, что ты раскрыл кражу в музее.

Я рассказал, коротко, без деталей, без имен, только голую схему. Коул слушал и кивал, иногда восхищенно посвистывал. Потом сказал:

– Знаешь что. Ты странный агент, Митчелл. Другие приезжают, осматривают место, опрашивают свидетелей и пишут отчет. Ты же чертишь графики нефтяных замеров и анализируешь грунт в центрифуге.

– Каждому делу свои методы.

– Это не метод. Это образ мышления. – Пауза. – Откуда ты это знаешь? Седиментационный анализ, фракционные профили. Тебе двадцать пять лет. Где ты этому учился?

– Я много читал.

Коул посмотрел на меня в темноте. Я видел блеск его глаз, ничего больше.

– Ты всегда так отвечаешь?

– Да.

– Ладно. – Он отвернулся к окну. – Ну ты сказал. «Читал.»

Полночь. Смена охранника на терминале, два фонаря пересеклись у ворот, один потух, другой пошел по маршруту. Глухой стук двери конторы. Тишина.

Час ночи. Я поднял бинокль, посмотрел на западный забор. Серая рабица в полумраке, столбы прожекторов, направленных внутрь, темная полоса гравийной дорожки.

Резервуар номер четыре, стальной цилиндр, серебристый при свете дня, сейчас просто темная масса, чернее ночного неба. За забором пустырь, наш пустырь, где в земле на четырех с половиной футах глубины закопана цистерна.

Полвторого. Коул задремал, откинув голову на подголовник.

Я не стал будить, я и один прослежу в ближайшие полчаса. Ноги затекли, левое колено ныло от неподвижности.

Я подвинулся, вытянул ногу, рулевая колонка мешала. Потер колено. Увидел огромного комара на лобовом стекле, тот сидел снаружи, бессильный, и казался огромным на фоне далеких огней хайвэя.

Без десяти два.

Глухой звук.

Не со стороны терминала, а со стороны грунтовой дороги, ведущей к пустырю с юга. Далекий, низкий рокот дизеля, работающего на малых оборотах.

Тяжелая машина, судя по звуку, грузовая. Едет медленно, без фар.

Я тронул Коула за плечо. Он проснулся мгновенно, рука дернулась к кобуре, глаза открылись.

– Слышу, – сказал он.

Рокот приближался. Я поднял бинокль, ту же опустил, бесполезно, темнота сплошная.

Потом заметил движение. Силуэт, чернее ночи, проступил на фоне далеких огней рефрижераторного склада за пустырем.

Грузовик. Большой, с цистерной на раме. Кабина это характерный профиль «Мэка» серии Р, бульдожий нос, высокая крыша.

На борту цистерны буквы, не различимые в темноте, но я знал, что это надпись «Агилера Хаулинг».

Грузовик остановился у края пустыря, метрах в пятидесяти от западного забора. Дизель продолжал работать, тихо, на холостых, но фары не включились.

Прошла минута. Две. Дверь кабины открылась, вышел человек. Темный силуэт, среднего роста, каска, рабочий комбинезон. В руках что-то длинное, гибкое, наверняка шланг.

Человек прошел к забору. Остановился у того места, где по ту сторону рабицы находилась горловина. Наклонился. Я услышал металлический скрежет, он сдвинул крышку люка.

Коул достал рацию. Нажал кнопку передачи, три коротких щелчка, условный сигнал для Остермана, дежурившего на дороге в полумиле к югу, на случай если грузовик попытается уехать.

Три щелчка в ответ. Остерман на месте.

Человек у забора возился с горловиной минут пять. Потом выпрямился, вернулся к грузовику и подсоединил шланг к вентилю на нижней части цистерны.

Протянул другой конец шланга к горловине, длины хватило, двухдюймовый армированный резиновый шланг, стандартный для перекачки жидкостей. Нагнулся к горловине снова.

И включил насос.

Низкий, ровный, вибрирующий гул заполнил ночь. Не громкий, но ощутимый, как сердцебиение большой машины.

Нефть пошла из подземной цистерны через шланг в автоцистерну «Мэка». Я видел, как шланг на земле чуть вздрогнул, натянулся, когда по нему пошла жидкость.

– Двадцать минут, – прошептал Коул. – По плану, три тысячи галлонов за двадцать минут.

– Берем после того, как он закончит. С полной цистерной.

– С поличным.

– Да.

Двадцать минут. Самые длинные двадцать минут в Хьюстоне.

Насос гудел. Шланг подрагивал. Человек в каске стоял у горловины, контролировал поток, иногда наклоняясь и проверяя соединение. Он делал это не первый раз, движения точные, уверенные, без суеты.

Через восемнадцать минут гул насоса изменился, тон стал выше. Пошел подсос воздуха, цистерна-накопитель почти пуста.

Человек выключил насос. Тишина вернулась, звенящая, оглушительная после монотонного гула.

Он отсоединил шланг от горловины, свернул, бросил в кузовной отсек за цистерной. Нагнулся к крышке люка, закрыл его и провернул.

Выпрямился. Вытер руки о штанины комбинезона.

Пошел к кабине.

– Сейчас, – сказал я.

Коул завел двигатель. «Форд» дернулся, фары вспыхнули, сразу четыре, ближний и дальний свет, галогенные. Луч ударил по пустырю, по грузовику, по человеку, застывшему на полшаге к кабине. Я нажал кнопку рации:

– Остерман, дорога перекрыта?

– Перекрыта. Стою поперек.

Коул вывернул «Форд» из-за кустов, по кочкам, гравию и строительному мусору, подвеска загрохотала, камень ударил в днище, и выехал на ровный участок пустыря. Я открыл дверь на ходу, выпрыгнул, когда машина остановилась в тридцати футах от грузовика.

«Смит-Вессон» из кобуры, в руке, ствол вниз. Коул очутился с другой стороны, «Кольт».45 в правой, фонарь «Мэглайт» в левой, луч на человеке.

– ФБР! Не двигаться! Руки вверх!

Человек стоял у дверцы кабины. Молодой, лет двадцати восьми, двадцати девяти.

Смуглый, черные волосы под желтой каской, лицо гладкое, без усов, с широкими скулами. Синий рабочий комбинезон, с нашивкой «Агилера Хаулинг» на нагрудном кармане.

Руки в нефти по локти, черные, блестящие в свете фонаря. На земле вокруг ботинок темные пятна, от нефти, капавшей со шланга. Тяжелый, густой запах сырой нефти ударил в ноздри.

Он посмотрел на меня, на Коула. на «Смит-Вессон» в моей руке. Потом оглянулся на грузовик за спиной, с тремя тысячами галлонов краденой нефти в цистерне.

Медленно поднял руки. Нефть потекла по предплечьям, с локтей, капли упали на гравий.

– Федеральное бюро расследований, – повторил я. – У меня ордер на арест и обыск транспортного средства. Ваше имя?

Тишина. Сверчки. Далекий гул хайвэя.

– Пабло Ромеро, – наконец сказал он.

Голос ровный, без дрожи. Акцент мексиканский, легкий, но заметный.

– Мистер Ромеро, вы задержаны по обвинению в хищении нефти с федерально лицензированного объекта, мошенничестве с документами и нарушении условий лицензии Комиссии по межштатной торговле. У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. У вас есть право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам судом.

Ромеро слушал. Лицо неподвижное, как маска. Нефть на руках блестела.

– Вы понимаете меня?

– Да.

Коул подошел к нему и надел наручники, запястья скользкие от нефти, стальные браслеты щелкнули с усилием. Ромеро не сопротивлялся. Стоял, руки за спиной, и смотрел прямо перед собой.

Я открыл дверь кабины «Мэка». Внутри стандартная кабина грузовика, виниловое сиденье, руль, приборная панель, пепельница с окурками, пустая банка «Кока-Колы» на полу, радио, настроенное на мексиканскую станцию.

На пассажирском сиденье бумажный пакет из продуктового магазина «Рэндоллс». Я открыл, внутри пачка долларовых купюр, перевязанная резинкой. На глаз тысячи две-три.

В бардачке накладная: «Вывоз промышленных отходов. Заказчик: Диккерт Р.» Знакомая подпись.

Я вытащил накладную двумя пальцами, за край, положил в прозрачный пластиковый пакет для улик. Опечатал.

Коул посадил Ромеро на заднее сиденье «Форда». Ромеро сел молча, прислонился к спинке, закрыл глаза.

Нефть с комбинезона впиталась в обивку, Коул потом сказал, что запах не выветрится до конца года.

Я подошел к цистерне грузовика. Стальная, овальная, литров на двенадцать тысяч, то есть три тысячи галлонов. На боку белая надпись «Агилера Хаулинг» и ниже, мельче: «Промышленные химические отходы.»

Я открутил смотровой лючок на верхней части цистерны. Внутри черная жидкость, тяжелая, густая, с радужной пленкой на поверхности.

Сырая нефть. Запах ударил в ноздри, концентрированный, как в закрытом резервуаре, и я отступил на шаг, прикрыв нос тыльной стороной руки.

Три тысячи галлонов. По три с половиной доллара за баррель, десять с половиной тысяч долларов оптовой стоимости, стоящих в стальной бочке посреди хьюстонского пустыря в два часа ночи. Ради этих денег убили человека, проработавшего на терминале двадцать лет.

Остерман подъехал на «Шевроле» молодой, лет тридцати, стриженный коротко, в клетчатой рубашке, «Смит-Вессон» на поясе. Кивнул мне, посмотрел на грузовик, на лужу нефти у горловины и на Ромеро, сидящего в машине.

– Нужен эвакуатор для грузовика, – сказал Коул. – Вызови через отделение. Пусть отгонят на штрафную стоянку ФБР. Опечатать, не трогать и не открывать.

Остерман кивнул и пошел к рации.

Я достал из кармана монету, десять центов, и пошел к телефонной будке на углу хайвэя, в двухстах ярдах от пустыря. Синяя будка «Белл», стекло мутное, лампочка внутри перегорела.

Бросил монету в аппарат. Набрал номер через оператора.

Три гудка. Четыре. Пять.

– Томпсон, – голос хриплый и сонный.

– Это Митчелл. Два пятнадцать ночи, техасское время. Водитель взят. Цистерна полная. Накладная с подписью Диккерта в пакете для улик.

Пауза. Шорох, видимо, Томпсон сел в кровати. Телефон у него в спальне у изголовья.

– Что говорит водитель?

– Просит адвоката.

– Они всегда так говорят. – Он помолчал. – А что Диккерт?

– Завтра утром. Возьмем на терминале. Ордер готов.

– Хорошо. – Он опять помолчал. Потом добавил, тише: – Хорошая работа, Митчелл. – И сразу, громче, как будто пожалел о мягкости: – Теперь иди спать. Завтра тебе понадобится свежая голова.

И положил трубку.

Я стоял в телефонной будке, в темноте, в жаре, и смотрел через мутное стекло на пустырь. Фары «Форда» все еще горели. В свете фар виднелся грузовик с краденой нефтью, лужа черной жидкости на гравии, силуэт Коула, записывающего что-то в блокнот, прислонившись к капоту.

Дальше забор терминала, стальные резервуары, спящие в ночи, пятьдесят футов стали и нефти. Еще дальше факелы нефтеперегонных заводов на горизонте, далекие, оранжевые, горящие всю ночь, каждую ночь, без перерыва.

Я вышел из будки и направился к машине. Гравий хрустел под ботинками. Сверчки стрекотали, а Хьюстон спал.

Мы начали колоть Ромеро тут же, на месте. Время слишком дорого, чтобы упускать. Скорее всего, после окончания операции он должен был отчитаться об успехе. Если он этого не сделает, его боссы могут разбежаться.

По информации полученной от Ромеро, его начальник находился в Ларедо. Звонок туда я сделал из того же «Форда», по рации, через дежурного хьюстонского отделения, в три часа ночи.

– Мне нужна таможенная служба Ларедо. Немедленно. Задержание автоцистерны компании «Агилера Хаулинг» при попытке пересечения границы. Регистрация предположительно техасская, название на борту. Водитель, груз, все содержимое кабины, опечатать и задержать до приезда агентов ФБР.

Дежурный переключил на канал связи с таможней. Через пятнадцать минут я получил ответ, что цистерна «Агилера Хаулинг» стоит в очереди на пункте пропуска «Ларедо-Нуэво», мексиканская сторона.

Водитель Карлос Агилера, сорок четыре года, паспорт американский, в накладных указаны «промышленные отходы, транзит в Тамаулипас». Таможенники остановили грузовик и попросили подождать. Агилера не сопротивлялся.

В кабине нашли коричневый и мятый бумажный пакет из продуктового магазина «Пиггли Уиггли». Внутри четырнадцать тысяч долларов наличными, купюрами по двадцать и пятьдесят, без банковских лент и пометок. Возможно, деньги, полученные за предыдущую партию нефти, не за эту, а за прошлую, две недели назад.

Агилеру привезли в Хьюстон к полудню среды. Я к тому времени поспал три часа на диване в кабинете Коула, побрился в служебной ванной, сменил рубашку и выпил четыре стакана кофе из автомата, хуже которого нет ничего, кроме кофе из автомата в аэропорту Хобби.

Комната допроса в хьюстонском отделении ФБР похожа на все остальные. Маленькое помещение без окон, восемь на десять футов, стены окрашены в грязно-бежевый, из мебели металлический стол, привинченный к полу, три стула, два с одной стороны, один с другой.

На потолке люминесцентная лампа, яркая и гудящая. На столе пепельница, стакан, кувшин с водой. В углу мусорная корзина. На стене одностороннее, стандартное зеркало, за ним комната наблюдения, где сидел Остерман с магнитофоном «Ютика» и бланком протокола.