Текст книги "Криминалист 7 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 25
Вердикт

Дело «Соединенные Штаты против Эймса» прошло через систему быстрее обычного, и для этого имелись причины.

Арест в начале ноября. Первое появление перед магистратом состоялось утром после ареста, длилось стандартные десять минут.

Предъявление обвинения, отказ в залоге, судья Мертц согласился с Финчем, что подсудимый располагает средствами для бегства и представляет угрозу свидетелям. Эймс вернулся в федеральный изолятор на Индепенденс-авеню.

Большое жюри заседало через неделю, двадцать три человека в закрытом зале на втором этаже суда. Финч представил доказательства за полтора часа, жюри единогласно вынесло обвинительное заключение.

Формальное предъявление обвинения arraignment состоялось через три дня, Эймс заявил что он невиновен, а Уорд подал стандартные ходатайства.

Досудебные слушания заняли две недели вместо обычных двух-трех месяцев, и здесь главную роль сыграл сам Уорд. Парадокс, защита не просила об отсрочке.

Уорд хотел суда как можно скорее, пока дело не обросло дополнительными доказательствами, прокуратура не успела найти новых свидетелей и «мушиная» экспертиза не получила дополнительных подтверждений от других ученых. Быстрый суд в интересах защиты, когда главная стратегия сомнение, а не опровержение. Чем меньше времени у обвинения на укрепление позиции, тем лучше.

Финч не возражал. Его дело тоже было готово. Ждать нечего.

Единственная серьезная схватка было на предварительном слушании по допустимости энтомологических доказательств. В том же самом зале 4-Б.

Бейли за судейским столом. Финч два часа стоял у трибуны, дал ссылки на работу Бергере 1855 года, на «Трактат» Мэна, на три американские академические публикации, на квалификацию Пэйна. Уорд говорил целый час про отсутствие прецедентов в американском праве, неапробированную методологию, о том что научное сообщество не достигло консенсуса.

Бейли слушал, постукивал карандашом, задал вопросы обеим сторонам. Потом вынес решение: «Доказательства допускаются. Квалификация эксперта подтверждена. Методология имеет научное обоснование. Присяжные сами оценят вес этих доказательств.»

Оговорка стандартная, формальная, но пропуск получен. Мухи допущены в зал суда.

Сам процесс получился короткий, мало свидетелей и улик, все доказательства умещаются на одном столе.

На следующий день после того как мы с Николь ездили ко мне домой, утром состоялись заключительные прения.

Финч говорил двадцать минут. Стоял у трибуны, без бумаг и предварительных записей, по памяти, слово за словом, перебирая доказательства, как перебирают камни в стене, показывая, что каждый стоит на месте.

Он снова повторил аргументы про отпечатки. «Пальцы Эймса на пистолете, из которого убит Холлис. Не на дверной ручке, не на стакане, а на рукоятке пистолета. Пистолета, не принадлежавшего Холлису, его жена не видела оружия за целых двенадцать лет брака, появившегося в доме неизвестно откуда и принесенного неизвестно кем.»

Также он упомянул насчет мотива. «Тридцать девять тысяч четыреста долларов, украденных со счетов клиентов. Жалоба в коллегию, поданная Холлисом за три дня до смерти. Эймс знал об этом, и Холлис сказал ему лично о жалобе, в пятницу двадцать девятого сентября.»

И наконец алиби, главное наше обоснование. «Без двадцати полночь в Балтиморе. Час езды. До десяти тридцати вечера Эймс находился в Вашингтоне. Целых десять с половиной часов без алиби.»

И вытекающий отсюда аргумент насчет мух. «Шестнадцать куколок на подоконнике. Биологические часы, остановившиеся в воскресенье, первого октября. Не во вторник, а на два дня раньше. Единственный день, когда температура на улице позволяла мухам лететь. После воскресенья стало холодно, мухи неактивны. Если Холлис умер во вторник, куколок не было бы. Но они прибыли и начит, он умер в воскресенье. Значит, полиция ошиблась. Значит, алиби не работает.»

Финч посмотрел на присяжных.

– Мартин Холлис боялся крови. Не мог смотреть на порезы, не ходил к дантисту без обезболивающего. Этот человек не покупал пистолет и тем более не приставлял к своему виску. Он не нажимал на спуск. Это сделал другой человек, тот, чьи отпечатки и найдены на рукоятке, чей мотив виден в банковских выписках и чье алиби на день убийства раскрыто с помощью энтомологии.

Он сказал это и сел.

Уорд говорил пятнадцать минут. Он не стоял на месте, наоборот медленно ходил, вдоль скамьи присяжных, держа руки в карманах, разговаривая тихим и доверительным голосом.

– Все обвинение построено на косвенных уликах, – говорил он. – Некоторые люди хотят бросить тень на бывших деловых партнеров. Три года в одном офисе. Ходили в друг другу в гости. Наверняка прикасались к пистолету. Что касается того, что жена не видела, много ли жен могут похвастать тем, что знают все про своего мужа? Отпечаток на рукоятке далеко не отпечаток на спусковом крючке. Это не доказательство выстрела. Это просто свидетельство того, что мой клиент касался рукояти пистолета.

Он помолчал, глядя на присяжных.

– Что касается мотива, я уже говорил что это деловой спор. Разногласия по финансам, такие есть в каждой фирме. Если бы из-за такого убивали, у нас бы в каждой фирме умирал один из владельцев бизнеса. Это вовсе не мотив, а просто лишний повод для разговора с бухгалтером, аудитором, коллегией адвокатов. Я не хочу ничего утверждать, но поскольку покойный тоже был владельцем и имел доступ к счетам, насколько легко он мог бы и сам быть замешан в растратах? В растратах которые так легко повесить на делового партнера. То же самое касается алиби. Эймс был на конференции в Балтиморе во время самоубийства партнера. Двенадцать свидетелей могут подтвердить что он прошел регистрацию в отеле. Без двадцати полночь это довольно поздно для приезда, согласен. Но это не преступление.

Уорд остановился и стоял неподвижно. Когда продолжил говорить, поочередно смотрел на каждого присяжного.

– Мухи. Куколки размером с рисовое зерно. Найденные через месяц после смерти. Изученные профессором, дающим показания в суде впервые в жизни. По методике, не применявшейся до этого ни в одном американском суде. С погрешностью в двенадцать часов, по признанию самого же эксперта. – Он помолчал. – Дамы и господа, вам предлагают осудить человека, отца двоих детей, адвоката с двадцатилетним стажем на основании какого-то мусора, трупиков насекомых. Я прошу вас задуматься, достаточно ли это? Вне разумного сомнения?

Он наконец закончил.

Бейли дал инструкции присяжным, стандартной формулировкой, бремя доказывания лежит на обвинении, вердикт должен быть единогласным, разумное сомнение основание для оправдания. Каждое слово из свода правил, отшлифованное десятилетиями практики.

Присяжные удалились на совещание в три часа дня.

Пристав закрыл за ними тяжелую, дубовую дверь совещательной комнаты, с латунной ручкой, и в зале наступила та особенная тишина, какая бывает после того как все уже сказано и остается только ждать.

Ожидание хуже всего. Хуже допроса, перестрелки или ночного дежурства на пустыре в Хьюстоне. Там хотя бы можно что-то делать, наблюдать, записывать, считать минуты между гудками насоса.

Здесь нельзя ничего. Деревянная скамья в коридоре суда, мраморный пол, портреты судей на стенах, и двенадцать человек за закрытой дверью, о которых ты не знаешь ровным счетом ничего.

Присяжные совещались три часа. В пять тридцать поступила записка от старшины: «Продолжаем. Просим кофе и сэндвичи.»

Пристав отнес поднос из кафетерия, кофейник «Фарберуэр» на тридцать чашек, пластиковые стаканчики, индейка на белом хлебе, горчица в пакетиках. В восемь вечера пришла записка: «Прерываемся до понедельника.»

Бейли отпустил присяжных на выходные с инструкцией не обсуждать дело ни с кем, тоже стандартная формула, которую каждый судья произносит, зная, что половина присяжных расскажет все о деле жене за ужином.

Субботу и воскресенье я провел в Фэрфаксе. Рубил сухие ветки яблони в саду ножовкой, купленной в хозяйственном магазине «Тру Вэлью» на Роут-123. Топил камин.

Перечитывал стенограмму показаний Пэйна, привезенную Дэллом из канцелярии суда, двадцать три страницы машинописи, на каждой печать и подпись стенографистки. Пэйн отвечал четко.

Кстати, Крамер не смог назвать конкретную переменную. Финч провел переспрос безупречно.

Но невозможно предсказать, что решат присяжные. Стенограмма этого не раскроет. Это двенадцать разных людей с со своими наборами убеждений и мнений.

Понедельник, в девять утра я уже находился в коридоре суда.

Сидел на скамье у стены, держа в правой руке бумажный стакан с кофе из автомата, горьким, еле теплым, ценой десять центов и вкусом жженой пробки. Дэйв сидел рядом, в кресле, закинув ногу на ногу.

Он листал газету «Вашингтон Пост» раскрыв на спортивной странице. «Ред-Скинз» обыграли «Далласских ковбоев», событие, потрясшее Вашингтон сильнее, чем любой судебный процесс.

– Двадцать шесть – три, – сказал Дэйв, не поднимая глаз. – Впервые за четыре года. Ларри Браун дал сто двадцать шесть ярдов на выносе. У Сонни Юргенсена два тачдауна. Город сошел с ума. Вчера в баре на Эм-стрит я видел как плакал взрослый мужчина.

– Из-за футбола?

– Из-за «Ред-Скинз». Это не футбол, Итан. Это религия.

Финч появился в девять пятнадцать. Темный костюм, папка под мышкой, лицо непроницаемое выражение, как и в пятницу. Кивнул, прошел мимо нас к окну в конце коридора.

Встал там, глядя на Конститьюшн-авеню. Потом вернулся обратно по коридору, и снова прошел к окну.

Так и ходил от окна и обратно, по двадцать шагов в каждую сторону, как часовой на посту. Не мог стоять на месте.

Пэйн приехал в девять двадцать. Электричка «Пенн Сентрал» из Колледж-Парка, потом такси от Юнион-стейшн.

Как всегда, твидовый пиджак, очки, папка с заключением и метеорологическим ежегодником, хотя она здесь уже не нужна, все уже сказано и записано. Но он это на всякий случай, вдруг понадобится, как стетоскоп у врача.

Сел рядом со мной. Положил папку на колени.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе, док.

Мы так и молчали. Финч ходил, Дэйв читал газету.

В коридоре стояла тишина, только слышался далекий гул лифта. Из-за двери совещательной комнаты ни звука.

Пэйн достал из кармана пиджака карамельку «Лайф Сейверз», мятную, в фольге. Развернул и положил в рот. Другую предложил мне. Я не стал отказываться и взял.

Девять сорок пять.

Дверь совещательной комнаты открылась. Вышел секретарь суда, молодой, в темном костюме, с папкой.

– Присяжные готовы.

Я выкинул кофе в урну и отправился в зал суда. Остальные участники появились словно из-под земли. Зал заполнился за три минуты.

Адвокаты, журналист «Пост», Элен Холлис с сестрой сели во втором ряду, в том же темно-синем платье, на пальце обручальное кольцо.

Дороти Кейн очутилась в четвертом ряду, в серой кофте с каменным лицом. Пэйн тоже сидел рядом со мной, на скамье за столом обвинения. Дэйв левее, газету он уже убрал.

Эймс за столом защиты. Костюм тот же, что в первый день процесса, темно-синий, в полоску.

Лицо спокойное и бледное, чем неделю назад, несколько недель в федеральном изоляторе и судебное разбирательство забирают загар быстрее, чем шесть месяцев зимы. Уорд рядом писал что-то в блокноте, мелким почерком, не поднимая глаз, спокойный. Или изображал спокойствие, с ним не разберешься что там на самом деле.

Пристав сказал:

– Встать! Суд идет!

Все встали. Бейли вошел в развевающейся мантии.

Сел и тут же достал карандаш. Положил перед собой.

– Садитесь.

Все сели.

– Присяжные, вы вынесли вердикт?

Старшина встал. Дон Петровски, шестьдесят один год, владелец прачечной, лысый, в очках с толстой оправой. Я запомнил его на отборе, он спокойный, немногословный, из тех людей, которые всю жизнь стирают чужое грязное белье и привыкли к порядку.

– Да, ваша честь.

– Передайте вердикт секретарю.

Петровски передал сложенный лист на стандартном бланке. Секретарь отнес Бейли.

Судья развернул и прочитал бумагу. Лицо неподвижное, ни одна мышца не дрогнула. За двадцать два года на судейской скамье он наверное видел и не такие решения. Сложил обратно и передал секретарю.

– Секретарь, огласите вердикт.

Секретарь встал, откашлялся и раскрыл лист.

– В деле номер семьдесят два CR один-один-четыре-семь, Соединенные Штаты Америки против Джорджа Уильяма Эймса. По первому пункту обвинения, убийство первой степени…

Он сделал паузу и настала тишина. Абсолютная. Ни шороха, ни скрипа стула, ни дыхания. Все присутствующие в зале задержали воздух, на три четверти выдоха, в нижней точке пульса, как учил меня Добсон.

– … присяжные единогласно находят подсудимого виновным.

Послышался единый выдох. Как порыв ветра по залу. Шорох одежды, скрип скамей, чей-то полузадушенный всхлип из второго ряда.

Элен Холлис закрыла лицо руками. Тихо, без звука. Обручальное кольцо блеснуло в свете люстры. Сестра обняла ее за плечи.

– По второму пункту обвинения, мошенничество с использованием межштатных банковских переводов, присяжные единогласно находят подсудимого виновным.

Бейли дважды постучал карандашом.

– Вердикт принят и зафиксирован. Назначение наказания будет двадцать седьмого декабря, десять утра. Подсудимый остается под стражей. Суд закрыт.

Он стукнул молотком и пристав рявкнул:

– Встать!

Все встали. Бейли вышел через боковую дверь. Мантия мелькнула в проеме и исчезла.

Эймс сидел за столом, он так и не встал. Смотрел прямо перед собой, на стену, на герб округа Колумбия и на пустое кресло судьи. Потом медленно повернул голову и посмотрел на меня.

Не со злостью, не с ненавистью. Как-то по-другому, тяжело, пристально, с каким-то странным любопытством.

Как ученый смотрит на уравнение, решение которого оказалось не таким, как он предполагал. Как человек, привыкший всегда выигрывать, смотрит на того, кто переиграл его самого, и пытается понять как он сделал.

Я выдержал его взгляд.

Пристав подошел к Эймсу, тронул за плечо. Эймс встал.

Руки сложил за спину, пристав защелкнул на них наручники. Пошел к боковой двери, конвоиры спереди и сзади. Уорд собирал бумаги с каменным лицом, не делая ни одного лишнего движения.

У двери Эймс остановился на секунду. Не обернулся, просто остановился, на полшага, как будто споткнулся, и вышел.

Вскоре мы тоже очутились в коридоре. Помещение заполнил гул голосов, люди тоже выходили из зала, разговаривали на ходу, журналист «Пост» строчил в блокноте.

Тусклое солнце пробивалось через высокое окно в конце коридора, ложилось косой полосой на пол.

Пэйн стоял у стены. Папка в руке, очки сдвинуты на лоб, лицо странное, как у человека, только что увидевшего редкий вид насекомого.

Протянул мне руку. Я пожал ее и он накрыл второй, крепко, двумя ладонями, как пожимают руку люди, для которых этот жест значит больше, чем формальность.

– Я думал, что наука остается в лаборатории, – сказал он. – Тридцать лет так считал, только микроскоп, статьи в журналах и конференции. Все внутри в своем котле. – Он посмотрел на дверь зала. – Но сегодня моя наука пригодилась чтобы выявить истину и наказать убийцу. Как бы банально это не звучало.

– Иногда так случается, – ответил я.

Пэйн кивнул, отпустил мою руку и надвинул очки обратно на нос.

Постоял секунду, потом повернулся и пошел по коридору к лифту, худой, в твидовом пиджаке, папка прижата к бедру, шаг вытянутый. У лифта остановился, нажал кнопку и подождал пока придет кабина.

Двери открылись, он вошел и уехал вниз.

Я смотрел ему вслед. Профессор Говард Пэйн, пятьдесят восемь лет, сто двадцать две публикации, тридцать лет просидевший за микроскопом. Первый энтомолог, давший показания в уголовном суде в Соединенных Штатах Америки. Первый, и теперь не последний.

Финч тоже подошел ко мне. Пиджак расстегнут, галстук ослаблен, впервые за время процесса он позволил себе выглядеть не идеально.

– Завтра это будет в газетах, – сказал он. – «Пост» уже пишет. «Стар» тоже. Первое в США уголовное дело, выигранное с помощью энтомологических доказательств. Прецедент.

– Совершенно верно, – повторил я.

Финч помолчал. Потом протянул руку, пожал мою по-деловому.

– Позвоните, если найдете что-то такое же в следующий раз, – сказал он. И добавил, с тенью усмешки: – Только без мух, если можно. Мне хватило на всю карьеру. Кстати, обед в ресторане за мной, как и обещал.

Он тоже повернулся и ушел длинными шагами, в сторону лифта. Дэлл, помощник, бежал за ним с портфелем.

Дэйв стоял неподалеку, держа свернутую газету под мышкой.

– Поздравляю, – сказал он.

– Спасибо.

– Теперь ты знаменит. «Агент с мухами.» Тим уже придумал прозвище, готовься.

– Какое?

– «Мушиный Шерлок.» – Дэйв невозмутимо поправил галстук. – Я предлагал «Повелитель мух», но Тим сказал, что это уже занято.

– Голдинг.

– Вот именно. Литературный парень наш Тим.

Элен Холлис тоже вышла из зала, сестра за ней. Остановилась в коридоре, увидев меня, затем подошла.

Лицо совсем другое, не то, какое было во время нашей первой встречи в гостиной на Дамбартон-стрит. Глаза красные и воспаленные, со следами слез, но открытое и вдохновенное, как окно, распахнутое после долгой зимы.

– Спасибо, агент Митчелл, – сказала она тихо, чуть хрипло. – За Мартина.

– Миссис Холлис. Он заслуживал правды.

Она кивнула. Хотела сказать что-то еще, я видел, как дрогнули ее губы, но не решилась. Повернулась и пошла к лестнице, сестра держала ее под руку.