Текст книги "Криминалист 7 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Доктор Чен, – спросил Финч, – чей отпечаток на рукоятке пистолета?

– Отпечаток принадлежит Джорджу Уильяму Эймсу.

Финч кивнул. Помощник выключил проектор. Лампа погасла, вентилятор смолк. Зал вернулся к обычному освещению.

Уорд на перекрестном допросе задал Чену только два вопроса. Спокойно, без напора.

– Доктор Чен, отпечаток на рукоятке пистолета говорит о том, что человек стрелял из этого пистолета?

– Нет. Отпечаток говорит о том, что человек касался рукоятки.

– Мог ли мистер Эймс, бывая в квартире партнера, случайно взять пистолет, например, переложить с полки?

– Теоретически да.

– Спасибо, доктор.

Два вопроса. Короткие и точные. Уорд не пытался опровергнуть Чена, он хотел уменьшить значение его показаний. Разумное сомнение, маленькое, как семечко, посаженное в голову присяжного.

Второй слой это алиби. Финч вызвал портье «Балтимор Хилтон».

Кевин Маллой, двадцать три года, рыжий, веснушчатый, в костюме, надетом явно для суда. Пиджак великоват, галстук завязан криво.

Нервничал, постоянно поправлял манжеты, смотрел на судью, а не на прокурора, голос чуть дрожал. Но говорил четко.

– Мистер Маллой, – сказал Финч, – вы работали на стойке регистрации «Балтимор Хилтон» в ночь с первого на второе октября тысяча девятьсот семьдесят второго года?

– Да, сэр. Ночная смена, с десяти вечера до шести утра.

– Вы зарегистрировали гостя по имени Джордж Эймс?

– Да, сэр. – Маллой достал из кармана сложенный листок, копию квитанции, на случай если спросят. – Мистер Эймс прибыл в двадцать три часа сорок минут. Я записал время в журнал, как положено, и выдал ключ от номера тысяча двести четырнадцать.

– Без двадцати полночь, – повторил Финч. – Вы уверены во времени?

– Да, сэр. У нас электрические часы «Симплекс» над стойкой. Я записываю время заезда каждого гостя в журнал. Двадцать три сорок.

– Расстояние от Вашингтона до Балтимора по хайвэю I-95 сорок миль. Вы знакомы с этим маршрутом?

– Да, сэр. Я сам езжу из Балтимора в Вашингтон раз в неделю, к девушке. Занимает пятьдесят минут – час.

Смешки в зале. Бейли постучал карандашом один раз.

Финч повернулся к присяжным.

– Без двадцати полночь в Балтиморе. Пятьдесят минут – час в дороге. Значит, мистер Эймс выехал из Вашингтона не раньше десяти тридцати – десяти пятидесяти вечера. – Он помолчал позволяя этой мысли глубже проникнуть в сознание присяжных. – В воскресенье, первого октября, до десяти тридцати вечера Джордж Эймс находился в Вашингтоне. В том же городе, где Мартин Холлис сидел один в квартире на Коннектикут-авеню.

И сел не сказав больше ни слова.

Уорд на перекрестном не задал Маллою ни одного вопроса. Просто сказал: «У защиты нет вопросов к этому свидетелю.»

Стратегия понятная, не привлекать внимание к факту, который нельзя оспорить. С этим ничего не сделаешь.

Дальше Финч показал наличие мотива. Для этого он позвал Дороти Кейн.

Та пришла в серой кофте, держа папка с бумагами на коленях, очки на цепочке. Присягнула.

Села на место свидетеля с видом человека, для которого это место ничем не отличается от рабочего стула в бухгалтерии, и начала давать показания с той же точностью, с какой заполняла балансовые ведомости.

Финч вел ее по фактам, платежные поручения, суммы, даты и номера счетов. Дороти Кейн отвечала цифрами, каждая выученная наизусть и подтвержденная документом.

Три тысячи двести долларов 14 апреля. Восемь тысяч – 3 июня. Пять тысяч шестьсот – 19 июля. И так далее.

Общая сумма тридцать девять тысяч четыреста долларов. Все со счетов клиентов фирмы «Холлис энд Эймс» на личный счет Эймса в «Ферст Нэшнл оф Вирджиния».

Уорд на перекрестном пробовал подорвать ее показания.

– Миссис Кейн, вы бухгалтер, а не аудитор. Правильно?

– Правильно.

– Вы не имеете сертификации CPA?

– Не имею.

– Могли ли вы ошибиться в интерпретации банковских переводов?

Дороти Кейн посмотрела на Уорда поверх очков, пронзительным взглядом. Каким и должен смотреть бухгалтер с сорокалетним стажем на человека, усомнившегося в ее квалификации.

– Мистер Уорд, – сказала она, – я веду бухгалтерию тридцать девять лет. Я не путаю дебет с кредитом. Деньги ушли со счетов клиентов на счет мистера Эймса. Это не интерпретация. Это банковская выписка.

Смешков в зале на этот раз не было. Присяжные смотрели на Дороти Кейн с тем уважением, с каким смотрят на человека, говорящего правду и не боящегося ответственности за это.

И наконец, настала очередь энтомологии. Мы дождались вызова главного свидетеля обвинения.

Судья посмотрел бумаги. Финч со своего места громко объявил:

– Обвинение вызывает доктора Говарда Пэйна, профессора энтомологии Университета Мэриленда.

Глава 24
Допросы в суде

Пристав открыл дверь. Вошел Пэйн.

В твидовом пиджаке, том же самом, с заплатами на локтях. Толстые очки в черной оправе. Папка в левой руке, прижата к бедру.

Шаг ровный и неторопливый. Прошел через зал, мимо стола защиты, не глядя на Уорда и на Эймса.

Сел на место свидетеля. Положил папку на колени. Руки на подлокотниках, ладонями вниз.

Сказал текст присяги:

– Клянусь говорить правду, всю правду и ничего кроме правды, да поможет мне Бог. – Голос ровный, не дрожал.

Присяжные смотрели на него с любопытством. Профессор довольно необычный гость в зале суда, где привыкли к полицейским, адвокатам и плачущим родственникам. Пожилой, худой, в академическом пиджаке, с очками как у совы, мог быть дедушкой из рекламы витаминов «Гериол».

Финч встал. Подошел к трибуне.

– Доктор Пэйн, назовите, пожалуйста, вашу должность и специализацию.

– Профессор медицинской энтомологии, Университет Мэриленда, Колледж-Парк. Специализация насекомые, имеющие значение для медицины и здравоохранения.

– Сколько лет вы занимаетесь энтомологией?

– Тридцать лет. С 1942 года.

– Сколько научных работ вы опубликовали?

– Сто двадцать две.

– Доктор Пэйн, вы изучали образцы, собранные в квартире Мартина Холлиса агентом ФБР Итаном Митчеллом двадцать девятого октября тысяча девятьсот семьдесят второго года?

– Да.

– Расскажите присяжным, что вы обнаружили.

Пэйн повернулся к скамье присяжных. Не ко мне, к Финчу или к Уорду. К двенадцати людям сидящим на деревянных креслах с выцветшими подушками. Все как мы репетировали.

– На подоконнике квартиры, за шторой, обнаружено шестнадцать пустых оболочек куколок насекомого. В щели у радиатора тридцать мертвых взрослых особей того же вида. Саркофага карнария, серая мясная муха.

– Что это за муха? – спросил Финч.

– Серая мясная муха насекомое, реагирующее на запах разложения. Она отличается от обычных комнатных мух тем, что откладывает не яйца, а живых личинок прямо на мертвое тело. Это ускоряет цикл развития.

Несколько присяжных поморщились, медсестра на пенсии, мать четверых детей и секретарь страховой компании. Бухгалтер в очках сделала пометку в блокноте. Почтовый служащий слушал внимательно, чуть наклонив голову.

– Как работает этот цикл? – спросил Финч.

– Самка откладывает от тридцати до сорока живых личинок. Личинки проходят три стадии развития за шесть-восемь дней при температуре семьдесят – семьдесят два градуса по Фаренгейту. После третьей стадии личинка покидает тело, уходит в укромное место, например щель, угол подоконника или пространство за шторой и окукливается. Через четыре-шесть дней из куколки выходит взрослая муха. – Пэйн сделал паузу. – Каждая стадия имеет фиксированное время при известной температуре. Это позволяет рассчитать, когда мухи впервые попали на тело.

– И когда они туда попали?

Пэйн внимательно посмотрел на присяжных. По очереди, на каждого. Как мы репетировали.

– В воскресенье, первого октября. Между двенадцатью и шестнадцатью часами. Не позже.

– Не позже? – повторил Финч. – Почему вы так уверены?

– Потому что это произошло в октябре месяце. – Пэйн достал из папки лист, копию страницы метеорологического ежегодника. Финч попросил суд принять его как вещественное доказательство, Бейли разрешил. – Серая мясная муха теплолюбивый вид. При температуре ниже пятидесяти градусов по Фаренгейту она не летает, не ищет пищу и не откладывает личинок. Не способна физически. В воскресенье, первого октября, максимальная температура в Вашингтоне достигла шестидесяти четырех градусов, между полуднем и тремя часами дня. Это нижний порог активности мухи. К вечеру температура упала ниже пятидесяти пяти. В понедельник было максимум пятьдесят восемь градусов. Во вторник пятьдесят четыре.

Пэйн положил лист обратно в папку.

– Мухи попали в квартиру через открытое кухонное окно, щель в четыре дюйма, зафиксированную на полицейских фотографиях. Попали в воскресенье, в единственные часы, когда на улице стояла достаточная для полета температура. После воскресенья это сделать уже было невозможно. Слишком холодно.

Тишина в зале. Карандаш Бейли неподвижен.

– Доктор Пэйн, – сказал Финч, – защита считает, что Мартин Холлис умер во вторник, второго октября, могли ли мухи попасть на тело во вторник?

– Нет. Во вторник на улице было пятьдесят четыре градуса и шел дождь. Серая мясная муха при такой температуре неактивна. Она не летает, не ищет убежище и не откладывает личинки. Куколки на подоконнике квартиры Мартина Холлиса не могли появиться, если человек умер во вторник.

– А если умер в воскресенье?

– Тогда все согласуется. Шестнадцать куколок это немного, характерно для ограниченного доступа, могут быть несколько мух проникших через узкую щель в конце сезона. Именно столько, сколько можно ожидать при однократном заселении через приоткрытое окно в прохладный, но еще теплый октябрьский день.

Финч повернулся к присяжным. Потом обратно к Пэйну.

– Доктор Пэйн, если бы Мартин Холлис умер во вторник, как считает защита, на подоконнике не было бы куколок. Верно?

– Верно. Мухи не летали во вторник и не могли попасть в квартиру. Куколок бы не было.

– Спасибо, доктор Пэйн.

Финч сел.

Наступило молчание. Несколько мгновений.

Уорд сидел за столом, держа руку на блокноте и не шевелясь. Потом медленно встал.

Застегнул пуговицу пиджака. Подошел к трибуне неторопливо, как человек, у которого впереди целая вечность.

– Доктор Пэйн. Вы энтомолог.

– Да.

– Вы изучаете насекомых применительно к болезням. Малярия, тиф.

– Верно.

– Сколько раз вы давали показания в уголовном суде по вопросам определения времени смерти?

Доктор помолчал перед тем как ответить.

– Это первый раз.

Уорд медленно кивнул. Как будто услышал именно то, что ожидал.

– Первый раз. За тридцать лет карьеры.

– Да.

Уорд прошелся вдоль трибуны. Три шага, затем развернулся и сделал три шага обратно.

– Доктор Пэйн. Температура в квартире влияет на скорость развития личинок?

– Да, существенно.

– Кондиционер в квартире работал или нет в день предполагаемой смерти?

Пэйн ответил ровно, без паузы, как мы и репетировали.

– На момент осмотра квартиры специальным агентом Митчеллом кондиционер был выключен. Термостат установлен на семьдесят два градуса. Центральное отопление работало.

– Но вы не знаете, включал ли кто-нибудь кондиционер первого октября?

– В октябре в Вашингтоне кондиционеры не используют. Температура воздуха снаружи от сорока пяти до шестидесяти пяти градусов. Работает центральное отопление.

Уорд кивнул, как бы соглашаясь. Потом спросил:

– Если бы, чисто гипотетически, кто-то включил кондиционер, и температура внутри опустилась ниже семидесяти двух, ваши расчеты изменились бы?

– Да. Более низкая температура замедляет развитие личинок.

– То есть тело могло пролежать дольше, и куколки оказались бы на той же стадии развития?

Пэйн помедлил. Я видел, как он подавил желание объяснить, почему эта гипотеза абсурдна. Ответил коротко:

– Теоретически да.

Уорд медленно повернулся к присяжным. Молчал несколько секунд, достаточно долго, в зале суда даже пару секунд молчания ощущаются как минута. Потом:

– Спасибо, доктор Пэйн.

И сел на свое место.

Финч немедленно вскочил, чуть не опрокинув стул.

– Доктор Пэйн, вы осматривали термостат в квартире Мартина Холлиса?

– Да. Он был установлен на семьдесят два градуса по Фаренгейту.

– Кондиционер включен или выключен на момент осмотра?

– Выключен. Агент Митчелл специально проверил и зафиксировал в протоколе.

– При выключенном кондиционере и работающем центральном отоплении в октябре, какая температура была в квартире на пятом этаже с одним приоткрытым окном?

– Я провел замеры двадцать девятого октября в четырех точках квартиры. Результат от шестидесяти девяти до семидесяти двух градусов. Разница с предполагаемой датой смерти двадцать восемь дней, но октябрьские условия стабильны, наружная температура в начале и конце месяца отличается незначительно.

– То есть температура в квартире в начале октября не ниже семидесяти двух? Скорее чуть выше?

– Да так и есть. В начале октября на улице теплее, чем в конце. Значит, теплее и внутри. Более высокая температура ускоряет, а не замедляет развитие личинок.

– То есть при реальных условиях ваши расчеты скорее занижают время с момента смерти, чем завышают?

– Верно. Если температура в квартире в начале октября превышала семьдесят два градуса, смерть могла наступить даже раньше, чем я указал. Но не позже.

Финч повернулся к присяжным. Выдержал паузу пару мгновений, не больше.

– Спасибо, доктор Пэйн.

Уорд смотрел на стол перед собой. Блокнот не трогал, ничего не записывал. Лицо спокойное и профессиональное. Но пальцы правой руки на секунду сжали край блокнота.

А затем он вызвал Крамера. Наконец-то я увидел нашего соперника.

Доктор Льюис Крамер, шестьдесят один год, профессор энтомологии Джорджтаунского университета. Высокий, представительный, седые волосы аккуратно уложены, костюм не твидовый, а темно-синий и деловой, намеренный контраст с Пэйном.

Уорд выбрал эксперта, внешне внушающего доверие. Если Пэйн выглядел как рассеянный профессор, то Крамер походил на банкира.

Показания он давал уверенно. Голос глубокий и поставленный.

Он много говорил о переменных, температурные колебания, влажность, ветер, расположение окна и высота этажа.

Каждая переменная потенциальная погрешность. Погрешности складываются вместе. «Наука об определении времени смерти по насекомым находится в зачаточном состоянии. Слишком мало прецедентов и много неизвестных. Методология недостаточно апробирована для судебного применения.»

Присяжные внимательно слушали его. Бухгалтер в очках кивала. Водитель автобуса нахмурился. Преподавательница музыки смотрела то на Крамера, то на Пэйна, сидевшего в зале после своих показаний.

Финч на перекрестном не стал спорить о переменных. Только задал три быстрых вопроса.

– Доктор Крамер, вы оспариваете биологию развития саркофаги карнарии как вида?

– Нет. Биология это научный факт.

– А вы оспариваете расчеты доктора Пэйна применительно к конкретным условиям квартиры Мартина Холлиса, температура, термостат, открытое окно?

Крамер помедлил. Посмотрел на Уорда. Потом перевел взгляд на Финча.

– Я говорю, что есть переменные.

– Какая конкретная переменная, по вашему мнению, могла бы объяснить разницу в двое суток между воскресеньем и вторником?

Наступила долгая тишина. Крамер посмотрел на свои руки, лежавшие на подлокотниках. Потом поднял голову.

– Я не могу назвать такую конкретную переменную.

– Спасибо, доктор Крамер.

Финч сел с ничего не выражающим лицом. Но я видел, как уголок его рта дрогнул на миллиметр, всего на долю секунды.

Удовлетворение. Крамер честный ученый и не смог солгать. «Переменные» это абстракция.

Конкретной переменной, объясняющей разницу в двое суток, не существует. И присяжные это услышали.

Уорд смотрел в окно, на Конститьюшн-авеню, осенний полдень, голые деревья и серое небо. Карандаш Бейли ритмично постукивал по столу.

Бейли посмотрел на часы.

– Суд объявляет перерыв до завтрашнего утра. Прения сторон в девять.

Стук молотка. Все встали.

Все встали. Присяжные вышли через боковую дверь, двенадцать человек, один за другим, с блокнотами и карандашами. Дверь закрылась.

Зал медленно опустел, адвокаты собирали портфели, журналист «Пост» дописывал что-то в блокноте, Элен Холлис вышла под руку с сестрой.

Финч стоял у стола обвинения, складывал папки, лицо непроницаемое, ни уверенности, ни тревоги. Профессионал, сделавший работу и ждущий результата.

Я вышел на улицу. Конститьюшн-авеню, полдень, три градуса выше нуля по Цельсию – тридцать восемь по Фаренгейту.

С Потомака дул сырой, колючий ветер. Деревья на аллее голые и черные, как изломанные чертежи. На тротуаре последние мокрые листья, прилипшие к асфальту.

На углу стояла синяя телефонная будка «Белл», с мутным стеклом, внутри холодно, как на улице. Хорошо что хоть без ветра.

Я бросил монету. Набрал номер Николь.

Она взяла через три гудка.

– Да.

– Присяжные удалились на перерыв. Продолжение шоу завтра утром.

Она ничего не ответила просто молчала в трубку.

– Приедешь ко мне? – спросил я. – После работы.

– Давай после пяти.

И положила трубку.

Я отправился в офис, доделал текущие дела. Томпсон уехал сегодня пораньше, Дэйв приболел и отпросился, остальные уехали по делам. Я закончил все и тоже ушел без задержек.

Николь ждала у входа в здание Секретной службы на Ейч-стрит в темном темное пальто, на шее шарф, руки в карманах. Подошла к «Фэйрлейну», открыла дверцу и села. Мы коротко чмокнули друг друга в губы. Больше ничего не сказали, виделись четыре дня назад, этикет давно перестал быть нужным между нами.

Я тронулся с места. Поехал по Пенсильвания-авеню на запад, мимо здания ФБР, Белого дома, потом на хайвэй I-66.

Уже рано стемнело, к пяти уже сумерки. Зажглись фонари, фары встречных машин размазывались на мокром лобовом стекле.

Николь достала сигарету «Винстон», в мягкой пачке, прикурила от «Зиппо», приоткрыла окно на дюйм. Холодный воздух и табачный дым смешались в салоне.

– Как Пэйн? – спросила она.

– Держался хорошо. Отвечал коротко, смотрел на присяжных. Уорд пробовал расшатать его на температуре, типа кондиционер мог работать. Но Пэйн не повелся.

– А эксперт защиты?

– Крамер оказался честный ученый. Не смог назвать конкретную переменную, объясняющую двое суток. Финч дожал его одним вопросом.

Николь затянулась. Выпустила дым в щель окна.

– Присяжные поверят мухам?

– Не знаю. Это будет известно завтра.

Мы замолчали. Шоссе I-66 тянулось тремя полосами на запад, машин немного, вечерний поток еще не нахлынул.

По обочинам деревья, стволы белели в свете фар. За деревьями дома пригородов, в окнах светились огоньки.

Свернул на Роут-123. Потом на проселок, по потрескавшемуся асфальту. Табличка «Карлсон» на почтовом ящике уже снята, новую еще не прикрепил. Грунтовая дорожка, мосток через ручей, доски стукнули под колесами, и мы дома.

Фары осветили белые доски фасада и крыльцо с тремя ступенями. Гараж темнел слева. Голая яблоня у забора, ветки черные на фоне чуть более светлого неба.

Николь смотрела в окно. На участок, на гараж, на поле за домом, тонущее в темноте.

– Большой участок, – сказала она.

– Знаю.

Заглушил двигатель. Нахлынула тишина настоящая, без гула хайвэя, городских сирен и соседских телевизоров. Ветер шумел в ветвях яблони. Послышался далекий крик совы или что-то похожее на сову, я не разбирался в птицах.

Внутри еще холодно. Отопление работает, но дом остывает за день, пока хозяина нет, масляный котел «Уэйл-Маклейн» медленно нагревает воздух в подвале.

Я включил свет. Гостиная почти пустая, тут только два кресла, купленных на распродаже в «Сирз» за сорок долларов, низкий столик из сосны. «Икеа» не существовала в Америке, пришлось собирать из набора «Хит Кит», инструкция на четырех страницах.

На полу бежевый, синтетический ковер, тоже из «Сирз», немного кривой в левом углу. Кирпичный камин, с дубовой полкой, на ней пока пусто, нечего ставить.

В кухне новый, белый холодильник «Дженерал Электрик», гудящий чуть громче, чем обещала инструкция. Старая плита «Рупер», оставшаяся от предыдущего хозяина.

Раковина из нержавейки, шкафчики пустые, кроме двух, в одном банка кофе «Максвелл Хаус», сахар, две кружки. В другом початая бутылка виски «Джек Дэниелс», и два стакана.

На стене в коридоре единственное украшение. Схема мишени, стандартная Би-27, с десятью отверстиями в центральной зоне, приколота кнопками к штукатурке.

Мишень из тира «Фэрфакс Шутинг Клаб», подписана карандашом: «Н. Фарр. 25 ярдов. 10/10.» Мишень Николь с одной из наших совместных стрельб. Она не знала, что я ее сохранил.

Николь увидела мишень. Остановилась на секунду, улыбнулась, ничего не сказала.

Я поставил чайник на плиту. Николь ушла посмотреть гараж, взяв фонарик «Эверэди» с полки у двери. Стояла там минуту, луч фонаря скользил по бетонному полу, стенам и крюкам для сбруи, потом вернулась.

– Сейф заказал?

– На следующей неделе привезут. «Мослер», семьсот фунтов.

Она одобрительно кивнула без лишних слов. Сейф для оружия вещь, о важности которой Николь не нужно объяснять,.

Чайник засвистел. Я заварил чай «Липтон», в пакетиках, единственный вид чая, продававшийся в «Сейфуэе» на Роут-123 без специального заказа.

Налил в две кружки. Николь села в кресло, поджав ноги, кружку поставила на подлокотник.

За окном совсем стемнело. Темнота густая, без единого пятнышка света. Ветер шевелил ветки яблони, тени ползли по стеклу.

– Ты первый человек, приехавший сюда, – сказал я.

Мы вышли после чая, Николь хотела посмотреть участок, поле и расстояние до лесополосы.

Я взял фонарь. Прошли по тропинке мимо гаража и сарая. Поле темное, под ногами шуршала трава, невидимая в ночи.

Вскоре глаза привыкли к темноте. Лесополоса чернела стеной на фоне чуть более светлого неба. Звезды яркие, крупные, в Вашингтоне таких не видно, засветка города съедает фон неба ночью.

Николь остановилась у конюшни. Провела рукой по шершавому дверному косяку.

– Старое дерево, – сказала она.

– Шестьдесят второй год.

– Но все равно хорошее дерево. Дуб если я не ошибаюсь.

Открыл дверь. Петли скрипнули. Внутри непроглядная чернота, пахло сеном и деревом.

Земляной пол поглощал шаги. Фонарь выхватил балки, перегородки и тюки. Николь вошла первой, потрогала кольцо для привязи.

– Стойки поставишь здесь? – Она показала на стену, обращенную к полю.

– Да. Окно пробью в дальней стене. Будет светло и обзор хороший.

Николь кивнула. Повернулась ко мне. Фонарь освещал ее снизу, лицо в полутени, глаза темные и блестящие.

Николь шагнула ко мне, ее рука нашла мою в темноте. Пальцы холодные, хват уверенный, без нежности и колебания. Потянула к себе.

Я шагнул к девушке. Она прислонилась к перегородке денника. Мои руки сжали ее бедра, через ткань брюк, потом поднялись выше, под пальто и свитер, я ощутил теплую гладкую кожу, мышцы живота напряжены.

Николь молча поцеловала меня. Одновременно она расстегнула ремень на своих джинсах быстро, но без суеты, привычным движением, как расстегивают кобуру.

Повернулась ко мне. Ладони поставила на перегородку, спиной встала ко мне, чуть прогнулась, и в том, как она это сделала, не было ни капли покорности, только возбуждение и страстное желание.

Я расстегнул свой ремень и спустил брюки. Сено шуршало под ногами. Дерево перегородки поскрипывало под нашими толчками, тихо и ритмично.

Ее дыхание сначала оставалось ровным, потом стало прерывистым. Под конец она издала тихий звук, не стон, скорее выдох, глубокий и удовлетворенный.

Мои пальцы впились в ее бедра, ладони лежали на талии. Ее кожа была горячей, несмотря на холод конюшни. Я чувствовал каждое движение мышц под ладонью.

Когда мы закончили, наступила тишина. Мы оба тяжело дышали, постепенно возвращаясь к норме.

Николь выпрямилась и повернулась ко мне. Мы жадно поцеловались и начали одеваться.

Спальня в доме пока единственная, окно выходило на поле и лесополосу. Новая кровать из «Сирз», матрас «Симмонз Бьютирест», стоит сто двадцать долларов, самая дорогая покупка после первого взноса за дом. Белое, простое белье, без узоров.

Николь попросила слегка приоткрыть окно, ей нужен свежий воздух, даже когда холодно. В доме к этому времени стало тепло даже жарко.

– Здесь тихо, – сказала она. – Можно полностью отключиться от всего.

– Это хорошо или плохо?

Она думала, смотря в потолок, на деревянные балки и белую штукатурку между ними.

– Не знаю еще. Надо привыкнуть.

Она повернулась и легла рядом. Натянула одеяло до плеч. Через несколько минут ее дыхание выровнялось, стало ровным и тихим. Уснула.

Я не спал.

Лежал и слушал. Еле слышные порывы ветра. Далекое гудение холодильника на кухне, еле слышное.

Скрип дома, когда дерево, остывающее в ночном холоде, сжимается и потрескивает. Звуки, к которым привыкнешь через неделю и перестанешь замечать.