Текст книги "Криминалист 7 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18
Энтомолог

Подумав, я позвонил на кафедру биологии Университета Мэриленда. Номер взял из справочника «Колледж-Парк 4400», добавочный 217, кафедра зоологии.

Трубку взяла секретарь с усталым голосом, как у человека, привыкшего переключать звонки.

– Мне нужен специалист по насекомым, – сказал я. – Конкретно по мухам.

– Энтомология это двести двадцать один. Переключаю.

Щелчок. Гудки. Потом раздался другой голос, мужской, судя по всему, довольно пожилой:

– Кафедра энтомологии, Хьюз.

– Специальный агент Митчелл, ФБР. Мне нужен специалист, работающий с насекомыми применительно к судебной медицине. Определение времени смерти по стадиям развития мух.

Наступила долгая пауза.

– Судебная медицина, – повторил Хьюз. – Это не совсем наш профиль. Мы занимаемся сельскохозяйственными вредителями и переносчиками болезней.

– Мне сказали, что у вас есть профессор, работающий с медицинской энтомологией. Мухи, жизненные циклы, стадии развития.

– Пэйн, – сказал Хьюз, после еще одной паузы. – Говард Пэйн. Но он занимается малярией и тифом, а не… – Он не закончил фразу. – Переключаю вас на триста четвертый.

Еще один щелчок. Снова долгие гудки. Девять, десять. Я уже собирался повесить трубку, когда ответили.

– Пэйн.

Голос сухой, негромкий, с легким южным акцентом. Голос человека, привыкшего разговаривать с насекомыми чаще, чем с людьми.

– Доктор Пэйн, это специальный агент Митчелл, ФБР. У меня образцы, требующие вашей экспертизы. Пустые оболочки куколок мух и несколько мертвых взрослых особей, собранные на месте предполагаемого преступления. Мне нужно определить вид и рассчитать, когда мухи впервые попали на тело.

Пауза. Но короче, чем делал Хьюз, Пэйн явно быстрее обрабатывал информацию.

– Оболочки куколок. Если пустые, значит, имаго уже вышли. Сколько времени прошло с момента смерти?

– По официальной версии двадцать семь дней. Я считаю, что больше. На двое суток.

– Интересно, – сказал Пэйн. И произнес это так, как произносит ученый, увидевший в микроскоп нечто, невиданное ранее. – Привозите.

Моя машина в ремонте, дежурные все заняты, к тому же я решил, что на поезде быстрее.

Электричка «Пенн Сентрал» отходила от Юнион-стейшн в 15:40, маршрут на Колледж-Парк, двадцать минут, четыре остановки. Вагон старый, с потертыми сиденьями из зеленого дерматина и окнами, не закрывающимися полностью, из щелей тянуло холодным воздухом.

Пассажиров немного, все-таки середина дня, межсезонье. Студенты Университета Мэриленда вернулись с летних каникул в сентябре, и утренние потоки уже схлынули.

Рядом со мной сидел парень лет двадцати, в джинсовой куртке с нашивкой «Мир Вьетнаму» на рукаве, читал карманное издание Курта Воннегута. На следующем сиденье находилась пожилая женщина с хозяйственной сумкой, из которой торчал стебель сельдерея.

За окном тянулись пригороды Вашингтона. Одноэтажные дома, заборы, деревья в полном октябрьском цвете, красные и желтые. Линии электропередач.

Площадка с качелями, на которой никого, сейчас будний день, дети в школе. Рекламный щит «Форд Мустанг-73 новая порода!» с голубой машиной на фоне гор.

Станция Колледж-Парк. Я вышел и прошел по аллее к главному корпусу университета, из красного кирпича с белыми колоннами.

Всюду газоны с дубами, на траве студенты кидали фрисби. На стенде у входа объявления: «Лекция по экологии в среду 18:00», «Нужен сосед по комнате, не курящий», «Антивоенный митинг в пятницу, лужайка у библиотеки».

Кафедра энтомологии находилась на третьем этаже здания биологического факультета, корпус «Б», конец коридора. Коридор оказался длинный, покрытый линолеумом.

Стены кремового цвета, двери с табличками. Запах формальдегида усиливался с каждым шагом, тот тяжелый, сладковато-едкий запах, от которого щиплет в носу и слезятся глаза, запах хранилищ и препараторских. К нему примешивалось что-то сухое, старое и пыльное, запах бумаги, дерева и высушенных экземпляров насекомых, накопившийся здесь за десятилетия.

Дверь 304. Табличка: «Проф. Г. Л. Пэйн, PhD. Медицинская энтомология.»

Я постучал. Голос изнутри:

– Открыто.

Лаборатория представляла из себя длинное и узкое помещение, футов тридцать на пятнадцать, окна на одну сторону. Потолок высокий, работали лампы дневного света.

Два рабочих стола, один у окна, другой у стены, оба завалены стопками журналов, банками с образцами в формалине, стеклянными чашками Петри и штативами для пробирок. На левом столе два микроскопа, бинокулярный «Лейтц» и монокулярный «Бауш энд Ломб», оба старые, латунные, начищенные до блеска, как парадное оружие.

На полках вдоль стен коллекции насекомых. Застекленные рамки, в каждой десятки, сотни экземпляров, наколотые на булавки, расправленные, с латинскими подписями на маленьких картонных ярлыках.

Мухи, жуки, бабочки, клещи, комары. В одной рамке только мухи, серые и черные, от крошечных размеров, в миллиметр, до крупных, с ноготь. Рядом банки с формалином, в мутной жидкости плавали личинки, белые, студенистые и свернутые.

На подоконнике три стеклянных контейнера, закрытые марлей. В одном живые мухи.

Черные тельца, прозрачные крылья, характерное жужжание, приглушенное стеклом. Мухи ползали по стенкам, по темно-красному кусочку мяса, лежащему на дне контейнера и подсохшему по краям.

Говард Пэйн стоял у левого стола, спиной ко мне. Худощавого телосложения, лет пятидесяти – шестидесяти, среднего роста.

Одет в коричневый твидовый пиджак, с кожаными заплатами на локтях, такие пиджаки носят университетские профессора с тех пор, как существуют университеты. Брюки серые, мятые.

Ботинки тоже коричневые, потертые, один шнурок развязан, другой завязан дважды. Редкие седые волосы, зачесанные на бок, чуть длиннее, чем у военных, чуть короче, чем у хиппи.

На лице толстые очки, в черной оправе, линзы как донышки бутылок. Ну конечно, это близорукость, сильная, от десятилетий работы с микроскопом.

Он повернулся ко мне. Длинное, узкое лицо, с впалыми щеками и крупным носом. Глаза за очками маленькие, светлые, голубые, очень внимательные. Глаза человека, привыкшего различать детали размером в четверть миллиметра.

– Агент Митчелл?

– Доктор Пэйн.

Пожали руки. Ладонь у него оказалась сухая, легкая, пальцы длинные, тонкие, с характерными мозолями от пинцета и скальпеля.

Я достал из кармана две стеклянные трубочки. Положил на стол.

Пэйн посмотрел на них. Потом на меня и снова на трубочки.

Сел на табурет, придвинул длинную настольную лампу «Дайлайт», на шарнирном кронштейне, дающую холодный белый свет. Надел вторые очки увеличительные, ювелирные, поверх обычных, два слоя стекла. Взял пинцет из стакана на столе, тонкий, хирургический, с загнутыми кончиками, и открыл первую трубочку.

Высыпал оболочки куколок на стеклянное предметное стекло. Все шестнадцать штук, коричневые, овальные и раскрытые. Под лампой они выглядели маленькими и хрупкими, как скорлупки крошечных яиц.

Пэйн склонился над ними. Пинцет коснулся первой оболочки, аккуратно, кончиком, не сдавливая. Перевернул, посмотрел.

Передвинул кончик пинцета ко второй куколке. Затем к третьей. Все молча.

Прошла минута. Две, пять, еще больше.

Я стоял рядом и ждал. В лаборатории стояла тишина, слышались только жужжание мух в контейнере на подоконнике и гудение ламп.

Наконец Пэйн выпрямился. Снял увеличительные очки и посмотрел на меня.

– Саркофага карнария. Серая мясная муха. – Голос как на лекции, спокойный, словно он объяснял первокурснику на семинаре. – Определяется по форме оболочки, по характерному ребристому рисунку задних дыхалец, вот здесь, видите? – Он показал пинцетом на едва заметные бороздки на задней стенке одной из оболочек. – И по размеру, длина около десяти миллиметров, типично для карнарии.

Открыл вторую трубочку. Высыпал мертвых мух. Восемь штук, серо-черные, крылья сложены, глаза красноватые и потускневшие.

– То же самое, – сказал Пэйн. – Саркофага карнария. Взрослые особи, самки. – Пинцет перевернул одну муху. – По состоянию крыльев и брюшка ясно, что погибли естественной смертью, не от яда и не от удара. Конец жизненного цикла или холод.

– Холод, – сказал я. – Это было в октябре. Квартира на пятом этаже, центральное отопление, внутри семьдесят-семьдесят два градуса. Окно на кухне приоткрыто на четыре дюйма. Снаружи осень в Вашингтоне.

Пэйн посмотрел на меня поверх очков. Впервые с интересом, не только профессиональным.

– Октябрь, – повторил он. – Агент Митчелл, вы знаете, что саркофага карнария это теплолюбивый вид?

– Знаю.

– При температуре ниже пятидесяти градусов по Фаренгейту она практически неактивна. Не летает, не откладывает личинок и не реагирует на запах. В октябре в Вашингтоне наружная температура от сорока пяти до шестидесяти пяти в течение дня. Ночью сорок – пятьдесят.

– Именно. Поэтому меня и интересует, как мухи попали в квартиру.

Пэйн снял очки, протер платком, давний профессорский жест, означающий «сейчас я буду думать вслух».

– Квартира на пятом этаже. Центральное отопление. Какая температура внутри, вы сказали?

– Термостат установлен на семьдесят два. Кондиционер выключен. Батареи работают, сейчас октябрь, отопительный сезон.

– Семьдесят два градуса внутри. Для саркофаги это комфортная температура. Цикл развития при семидесяти двух градусах составляет шесть-восемь дней от живой личинки до куколки. – Пэйн взял деревянную логарифмическую линейку «Кёйфел энд Эссер» из ящика стола, с латунными направляющими, двадцать дюймов длиной. Стандартный инструмент расчетов до появления калькуляторов. Передвинул ползунок, совместил шкалы. – Но оболочки, которые вы принесли, пустые. Мухи уже вышли. Сколько дней прошло с предполагаемой даты смерти?

– По версии полиции, человек умер во вторник, второго октября. Тело обнаружили в тот же день вечером. Сегодня двадцать девятое. Двадцать семь дней.

– Двадцать семь дней. – Пэйн посмотрел на оболочки. – При семидесяти двух градусах полный цикл, от личинки до выхода имаго из куколки, составляет от десяти до четырнадцати дней. Значит, мухи вышли из куколок приблизительно две недели назад. Это согласуется. Но…

Он остановился и положил линейку. Взял пинцет. Поднес одну из оболочек к лампе.

– Но вот что интересно. Количество. Шестнадцать куколок. Это мало. Летом, при открытом окне, саркофага заселяет тело за часы, и куколок было бы сотни, даже тысячи. Шестнадцать это картина, характерная для ограниченного доступа. Мухи попали в квартиру не через распахнутое окно в июле, а через узкую щель в прохладный день. Их прилетело мало, и отложили тоже мало.

– Окно на кухне приоткрыто на четыре дюйма, – сказал я. – Вертикальный подъем. Щель внизу.

– Четырех дюймов вполне достаточно. Саркофага крупная муха, но пролезет через два дюйма, если чувствует запах. Вопрос когда это случилось. – Пэйн встал, подошел к книжной полке. Достал тонкую книгу, «Метеорологический ежегодник, округ Колумбия, 1972», серая обложка, издание Национальной метеорологической службы. Полистал. – Вот. Октябрь, первая неделя. Ежедневные температуры. Воскресенье, первое октября: максимум шестьдесят четыре градуса, достигнут между двенадцатью и пятнадцатью часами. Минимум ночью это сорок восемь градусов. Понедельник, второго максимум, что было это пятьдесят восемь градусов, тогда было облачно, шел дождь после полудня. Минимум сорок шесть градусов.

Он закрыл книгу. Положил на стол и посмотрел на меня.

– Специальный агент Митчелл. Шестьдесят четыре градуса по Фаренгейту это нижняя граница активности саркофаги. Муха полетит при шестидесяти четырех градусах, но неохотно. При пятидесяти восьми скорее всего, нет. Ночью при сорока восьми точно нет.

– То есть?

– То есть мухи могли попасть в квартиру только в воскресенье, первого октября. В середине дня, между двенадцатью и тремя часами, когда температура на улице поднялась до шестидесяти четырех. Это единственная возможность. В понедельник было уже слишком холодно. Во вторник тем более.

Пэйн сел обратно на табурет. Взял линейку, снова передвинул ползунок.

– Теперь расчет. Если мухи отложили живых личинок в воскресенье днем, скажем, между двенадцатью и шестнадцатью часами, и развитие шло при внутренней температуре семьдесят – семьдесят два градуса… – Ползунок скользнул по шкале. – Личиночная стадия составляет шесть-восемь дней. Окукливание происходит на седьмой-девятый день. Выход имаго на одиннадцатый-четырнадцатый. Ваши оболочки пустые, мухи вышли. Прошло двадцать восемь дней. Все согласуется с началом процесса в воскресенье, первого октября.

Он положил линейку. Снял очки. Потер переносицу.

– Если полиция считает, что человек умер во вторник, второго октября, тогда в квартире не должно быть куколок саркофаги. Потому что во вторник на улице было пятьдесят восемь градусов и шел дождь. Мухи тогда не летали. Не могли попасть через щель и отложить личинки.

– А если человек умер в воскресенье?

– Тогда все сходится. Шестьдесят четыре градуса между полуднем и тремя. Мухи нашли тело через кухонное окно. Отложили личинок, немного, потому что время ограничено и еще конец сезона. Шестнадцать куколок это ровно столько, сколько можно ожидать при однократном заселении несколькими самками через узкую щель в прохладный, но еще теплый октябрьский день.

В лаборатории снова наступила тишина. Я обдумывал услышанное. Мухи жужжали в контейнере на подоконнике. единственный звук, кроме гудения ламп и далекого смеха студентов на газоне за окном.

– Доктор Пэйн, – сказал я. – Официальная версия полиции это самоубийство, произошедшее во вторник, второго октября. Но ваши мухи говорят, что это произошло в воскресенье, первого числа. Разница в двое суток меняет алиби единственного подозреваемого.

Пэйн смотрел на оболочки куколок под лампой. Маленькие, коричневые и хрупкие. Биологические часы, остановившиеся двадцать восемь дней назад.

– Вы готовы подтвердить это под присягой? – спросил я.

Пэйн снял очки и положил на стол. Без очков лицо казалось другим, мягче, старше и уязвимее. Глаза голубые, маленькие, близорукие, смотрели на меня с выражением, в котором смешались интерес, сомнение и что-то третье, похожее на азарт.

– В суде?

– В суде.

– Агент Митчелл, я преподаю энтомологию тридцать лет. Изучаю малярийных комаров, тифозных вшей и переносчиков лейшманиоза. Написал сто двадцать статей. Дважды давал показания в Конгрессе, по бюджету на борьбу с малярией в Юго-Восточной Азии. – Он помолчал. – Но в уголовном суде, по вопросу времени смерти, на основании мушиных куколок я не выступал ни разу. Никто никогда не просил меня об этом.

– Ну что же, наконец-то это случилось. Я прошу вас выступить на суде.

Пэйн помолчал. Посмотрел на контейнер с живыми мухами и перевел взгляд на оболочки на стекле. Потом на метеорологический ежегодник на столе.

– Французы используют энтомологию в судах с тысяча восемьсот пятидесятых годов, – сказал он. – Бергере, Мэн пионеры. В Европе это признанная методика. В Америке до этого не было ни одного прецедента. Ни одного. Вы понимаете, что значит представить это суду?

– Понимаю. Значит, мы будем первыми.

Пэйн усмехнулся. Едва заметно, как человек, услышавший шутку, от которой одновременно смешно и страшно.

– Первыми. – Он надел очки. Встал. Подошел к полке, достал толстую тетрадь, лабораторный журнал, в черном переплете, – раскрыл на чистой странице. Написал сверху: «Дело Холлис. Образцы от спец. аг. Митчелла, ФБР. 29.10.72.» Потом повернулся ко мне. – Мне нужно три дня. Точный расчет с поправкой на температурный градиент, внутри квартиры, снаружи, у щели окна. Размер оболочек, стадия развития, видовая идентификация, все под протокол. Если это пойдет в суд, каждая цифра должна стоять на прочном фундаменте.

– Вам хватит трех дней?

– Да и еще мне нужен доступ в квартиру. С термометром. Измерить температуру у подоконника, у радиатора и в центре комнаты. Разница может составлять три-четыре градуса, и это влияет на расчеты.

– Хорошо, организую. Ключ у вдовы.

Пэйн кивнул. Записал что-то в журнал. Потом поднял голову.

– Агент Митчелл. Вы сказали, что знаете про саркофагу. Что она теплолюбива, а октябрь для нее проблема. Откуда вы это знаете? Вряд ли в ФБР проходят курс энтомологии.

– Читал.

– Что именно?

– Статью Бергере. И работу Мэна «Трактат о вредителях и паразитах».

Пэйн смотрел на меня.

– «Трактат» Мэна написан на французском. Английского перевода не существует.

– Я читаю по-французски, – сказал я.

Это конечно же была неправда. Я читал в прошлой жизни, в две тысячи двадцать четвертом году, в электронной версии, с автоматическим переводом. Разница в полвека. Пэйн этого не узнает.

Он смотрел на меня еще пару мгновений. Потом медленно кивнул, один раз, с выражением человека, решившего не задавать больше вопросов, на которые может получить неудобные ответы.

– Да, мне хватит три дня, – повторил он. – Приезжайте в пятницу.

Я пожал ему руку и вышел из кабинета.

В коридоре по-прежнему пахло формальдегидом. Лестница вниз, через три этажа. Студенты все также сидели на газоне. Октябрьское солнце, невысокое и золотистое, светило сквозь кроны красных кленов.

На электричке обратно я добрался за двадцать минут до Юнион-стейшн. Тот же вагон, тот же зеленый дерматин. За окном мелькали дома, заборы и деревья.

Температура пятьдесят девять градусов, если верить термометру на платформе. Мухи не летают. Слишком прохладно.

Но в воскресенье, первого октября, между полуднем и тремя, было тепло, шестьдесят четыре по Фаренгейту. И несколько серых мух, последних в сезоне, на излете лета, проникли в щель в кухонном окне на пятом этаже дома «Шеридан Хаус» на Коннектикут-авеню. Нашли то, что лежало в кресле у окна. И сделали то, что делают мясные мухи, единственное, что они умеют.

Я надеялся, что эти насекомые и энтомолог помогут доказать мне то, что еще никто не доказал в этой стране.

Глава 19
Эймс

Утром я сидел за столом с двумя документами.

Первый это полицейский рапорт детектива Уэбба, копию я получил через межведомственный запрос. Два листа машинописи, штамп «Дело закрыто».

Дата смерти «предположительно 2 октября 1972 года (вторник), вечер». Основание: тело обнаружено соседом по площадке в 21:30 во вторник.

Дверь квартиры не заперта, сосед зашел проверить, почуял легкий запах газа от плиты. Холлис оставил конфорку включенной, пламя погасло от сквозняка через кухонное окно.

Сосед нашел тело в кресле и вызвал полицию. Оценка времени смерти патологоанатомом – от двенадцати до двадцати четырех часов, то есть утро вторника или вечер понедельника. Хотя также может быть и воскресенье.

Второй документ квитанция из «Балтимор Хилтон», двенадцатый этаж, номер 1214. Я запросил копию, позвонив в гостиницу, администратор переслал факсимильным аппаратом «Ксерокс Телекопир», качество мутное, но читаемое.

Имя гостя Дж. Эймс. Дата заезда воскресенье, 1 октября 1972 года. Время регистрации 23:40. Дата выезда среда, 4 октября. Оплата чеком «Ферст Нэшнл Бэнк оф Вирджиния», шестьдесят четыре доллара за три ночи.

Двадцать три сорок. Без двадцати полночь.

Расстояние от Вашингтона до Балтимора сорок миль по хайвэю I-95. Час езды.

Может, пятьдесят минут ночью, без пробок. Эймс заехал в отель без двадцати полночь в воскресенье. Значит, он выехал из Вашингтона не раньше десяти тридцати – десяти сорока вечера. Значит, в воскресенье днем и вечером до десяти тридцати он находился в Вашингтоне.

В воскресенье днем Мартин Холлис сидел один в квартире на Коннектикут-авеню. Жена в Балтиморе, у сестры. Шестнадцать куколок серой мухи на подоконнике подтверждают, что Холлис к тому времени уже был застрелен.

Конференция адвокатов в Балтиморе начиналась в понедельник утром, девять часов. Список участников в открытом доступе.

Я позвонил в оргкомитет и получил подтверждение, что Дж. Эймс, из Вашингтона, был зарегистрирован и присутствовал на всех трех панельных сессиях в понедельник и вторник. Двенадцать свидетелей, коллеги-адвокаты, организаторы и официанты банкета.

Алиби начиналось с утра понедельника. А вот на воскресенье не существовало.

Я посмотрел на Дэйва.

– Мне нужно съездить на Ке-стрит.

– Что на Ке-стрит?

– Офис «Холлис энд Эймс». К бухгалтеру фирмы.

– Мне поехать с тобой?

– Нет. Просто одолжи машину. Моя не заводится, там проблемы с генератором.

Дэйв бросил ключи через стол. Я поймал.

– Осторожнее с третьей передачей, – сказал он. – Она включается только если ей сказать «пожалуйста».

Офис «Холлис энд Эймс» занимал третий этаж здания на Ке-стрит, Северо-Запад, в респектабельном квартале между Дюпон-серкл и Джорджтауном. Четырехэтажное здание, из серого камня, с латунной табличкой у входа «Присяжные поверенные. Нотариат. Налоговое консультирование.»

Рядом антикварный магазин, французский ресторан с навесом и парикмахерская «Марсель» с полосатым столбом у двери. Квартал, где стрижка стоила четыре доллара, а обед все двенадцать.

Приемная находилась на третьем этаже. Маленькая, с двумя креслами, журнальным столиком и секретарским столом.

За столом никого. На двери латунная табличка «Холлис энд Эймс», тиснеными буквами. Имя Холлиса стояло первым.

Я прошел в коридор. Две двери, кабинет Холлиса закрыт на ключ, и кабинет Эймса, открыт, но пуст.

На столе Эймса порядок. Ручка «Паркер», календарь, телефон, фотография в рамке, Эймс с женщиной и двумя детьми, зимой на лыжном курорте, все улыбаются.

Третья дверь дальше по коридору, табличка «Бухгалтерия». Открыта.

Дороти Кейн сидела за большим столом, заваленным папками, перед «Ай-Би-Эм Селектрик» с вставленной формой налогового отчета. Шестьдесят два года, седые волосы стянуты в тугой пучок, очки на цепочке, серая, шерстяная кофта, несмотря на отопление.

Лицо строгое, сухое, из тех лиц, которые бывают у бухгалтеров, проработавших сорок лет с цифрами и не ожидающих от людей того, что дают цифры, то есть точности и честности.

– Миссис Кейн?

Она подняла глаза. Посмотрела на удостоверение.

– Ага, ФБР. – Она не особо удивилась и не особо испугалась. – Я ждала, что кто-нибудь придет.

– Почему ждали?

– Потому что Мартин написал жалобу в коллегию, и через три дня вдруг пустил себе пулю в лоб. Я не вчера родилась, агент. Садитесь.

Я сел и достал блокнот.

Дороти Кейн рассказывала спокойно, без сантиментов, как будто читала балансовую ведомость, строка за строкой. Она работала на фирму «Холлис энд Эймс» с момента основания, уже шесть лет.

Вела бухгалтерию, платежные ведомости и налоговые формы. Знала каждый доллар, прошедший через счета фирмы.

– Несоответствия я заметила в июле, – сказала она. – Клиентский счет Лоренцо, строительная фирма, крупный клиент. Эймс ведет их лично. Поступление от Лоренцо на двадцать две тысячи долларов, оплата за квартальную декларацию и юридическое сопровождение контракта с подрядчиком. Деньги зачислены на транзитный счет фирмы, это стандартная процедура. Через три дня произошло списание, восемнадцать тысяч на счет Лоренцо, возврат переплаты. – Она сняла очки и протерла их. – Но проблема в том, что Лоренцо не переплачивал. Счет выставлен ровно на двадцать две тысячи. Я позвонила в банк «Ригс Нэшнл», запросила копию платежного поручения на списание. Подпись Эймса. Назначение «Возврат переплаты клиенту». Но деньги ушли не на счет Лоренцо. А на другой счет, в «Ферст Нэшнл оф Вирджиния», Арлингтон. Номер счета я записала.

Она открыла ящик стола. Достала тонкую папку, не казенную, а личную, с карандашными пометками на обложке.

– Проверила пять клиентских счетов за последние восемнадцать месяцев. Та же схема. Поступление, затем частичное списание и перевод на счет в «Ферст Нэшнл». Суммы от трех до восьми тысяч. Всего получилось тридцать девять тысяч четыреста долларов.

– Вы сообщили Холлису?

– В августе. Показала записи. Мартин совсем побелел от неожиданности. Сидел пятнадцать минут, не говорил ни слова. Потом забрал мою папку, сказал: «Спасибо, Дороти. Я разберусь.» Через месяц подал жалобу в коллегию.

– Эймс знал о жалобе?

– Мартин сказал ему лично, в пятницу. Двадцать девятое сентября. Я сидела здесь, за стеной, слышала как они разговаривали. Слов не различить, просто голоса. Мартин говорил ровно и тихо. Эймс сначала тоже спокойно, потом громче. Потом хлопнула дверь. Эймс вышел через приемную, не глядя на меня, сел в машину и уехал. – Она помолчала. – Через два дня Мартин погиб.

Я записал все. Попросил копии платежных поручений, Дороти дала их без промедления, пять листов, из папки. Еще я записал номер счета в «Ферст Нэшнл оф Вирджиния». Растрата клиентских средств через межштатные банковские переводы, Вашингтон – Вирджиния. Федеральная юрисдикция, параграф 18, раздел 1343 Свода законов.

– Миссис Кейн, вы готовы повторить это под присягой?

– Агент, я готова повторить это по телевизору, если понадобится. Мартин Холлис честно работал тридцать лет. Он не заслужил ни такой смерти, ни такого молчания.

Я встал. Пожал ей руку. Вышел на Ке-стрит, в октябрьский полдень, наступая на мокрые листья и пройдя мимо ресторана «Марсель» напротив.

Что там с другой уликой?

Пистолет лежал в хранилище улик полиции округа Колумбия, в подвале здания на Индиана-авеню, где полно металлических стеллажей, картонных коробок с номерами дел и все пропахло пылью и оружейной смазкой. Молодой дежурный клерк, двадцати пяти лет, в форме, с нашивкой «ОКПД» на рукаве, нашел коробку за десять минут.

Номер дела 72–11847, «Холлис, М. Д., самоубийство, закрыто 06.10.72». Внутри коробки полиэтиленовый пакет с пистолетом и бумажный конверт с пулей, извлеченной из стены за креслом.

Я подписал расписку по стандартной форме, «Передача вещественных доказательств для дополнительной экспертизы, специальный агент И. Митчелл, ФБР». Дежурный подшил копию, оригинал отдал мне. Все по процедуре.

Пистолет «Кольт Детектив Спешл», калибр.38, с укороченным стволом, длиной два дюйма, вороненая рамка, деревянная рукоятка из ореха, с мелкой насечкой. Серийный номер виднелся на рамке, не спилен, все шесть цифр. Маленький пистолет, карманный, именно такие носят детективы, частные охранники, адвокаты, купившие оружие «на всякий случай».

Я отвез пистолет на Пенсильвания-авеню, в подвал здания ФБР. В лабораторию Чена.

Чен, как всегда был одет в белый лабораторный халат поверх рубашки и галстука. Я отметил его тонкие руки с длинными пальцами, руки хирурга или часовщика.

Единственный азиат в отделе, проработавший много лет в ФБР. Каждый день он делал негромкую, методичную, блестящую работу, которую большинство агентов воспринимали примерно так же, как и работу электрика, то есть не замечая, пока горит свет.

Чен принял пистолет без единого лишнего слова. Положил на чистый лист белой бумаги, расстеленный на рабочем столе, это у него такая привычка.

Каждый предмет он ложил перед осмотром на такой лист, как пациент хирурга укладывается на белоснежную простыню. Включил настольную лампу «Дайлайт», направил на улику холодный белый свет.

– Что ищем? – спросил он.

– Отпечатки. На рукоятке, на рамке, на спусковом крючке, на барабане. Полиция округа сняла отпечатки жертвы, Холлиса, и зафиксировала этот факт. Но не проверяла чужие отпечатки.

Чен посмотрел на меня.

– Полиция нашла отпечатки жертвы на рукоятке и сочла это достаточным основанием для вывода о самоубийстве?

– Да.

– Значит, они не искали ничего кроме подтверждения собственной версии.

– Именно так. – я рассказал, что случилось и назвал жертву.

Чен кивнул. Надел тонкие, белые, облегающие перчатки из латекса. Взял пистолет за ствол, двумя пальцами, осторожно, как берут новорожденного мышонка.

Первый этап это визуальный осмотр. Чен включил ультрафиолетовую лампу «Минералайт», коротковолновую, с черным стеклянным фильтром.

Выключил свет на потолке. Лаборатория погрузилась в фиолетовый полумрак.

Пистолет засветился на белом листе, металл тускло отражал ультрафиолет, а на рукоятке и рамке проступили бледные пятна, невидимые при обычном освещении.

– Жировые следы, – сказал Чен. – Несколько. На рукоятке крупное пятно от ладони, совпадает с хватом правой руки. Это, вероятно, ладонь Холлиса. Но рядом… – Он наклонился ближе и поправил лампу. – Рядом, на нижней части рукоятки и на затылке рамки есть два отдельных пятна. Это другая рука. Меньше по площади, ориентация иная.

На втором этапе в ход пошел порошок. Чен достал из ящика два флакона.

Сначала алюминиевый порошок, светло-серый, мелкий, как пудра. Для темных поверхностей. Затем углеродная сажа, черная, для светлых поверхностей.

Рукоятка пистолета из темного ореха. А вот рамка это темное воронение. Нужен светлый порошок.

Чен взял кисточку «Цефир», из беличьего волоса, мягкую, круглую, дюйм в диаметре. Набрал на кончик алюминиевого порошка, совсем немного.

Если порошка слишком много, он заполняет бороздки и уничтожает рисунок. Провел кисточкой по рукоятке, легко, едва касаясь, как художник наносит первый слой лессировки.

Порошок лег на дерево тонким слоем, матовым, и прилип там, где под ним находились жировые выделения потовых желез. Где жира не оказалось, порошок осыпался.

Тут же возник рисунок. На верхней части рукоятки появился отпечаток ладони, крупный, четкий, с ясными папиллярными линиями. Отпечатки руки Холлиса имелись в полицейском протоколе.

Чен перешел к нижней части рукоятки. Кисточкой двигал еще легче и осторожнее.

Порошок лег тонким слоем. Вскоре проступили два пятна, пару частичных отпечатка пальцев. Неполные, без центральных петель, но с достаточным количеством характерных точек, раздвоения линий, островки, концевые окончания.

– Два латента, – сказал Чен. – Частичные. Это не Холлис, а другой человек, тут иной размер пальцев и рисунок. – Он аккуратно наклеил на каждый отпечаток полоску прозрачной «дактолент», липкой пленки для переноса отпечатков, прижал и оторвал.

Отпечатки перешли на пленку, четкие, серо-белые на прозрачном фоне. Чен наклеил пленки на белые карточки и подписал: «Латент 1, рукоятка, нижн. часть. Латент 2, затыльник рамки.»

На третьем этап усиление достигнутых результатов. Один из отпечатков, латент номер один, оказался тусклым и нечетким, пальцы коснулись поверхности скользящим движением, без нажима.

Чен перенес карточку под стереомикроскоп «Бауш энд Ломб», поставил десятикратное увеличение. Посмотрел и покачал головой.

– Мало характерных точек. Семь-восемь. Для идентификации в суде нужно минимум двенадцать.

– А второй отпечаток?

Чен посмотрел на латент номер два. Этот оказался четче, палец прижимался плотнее, жировой след хорошо выраженный.

Под микроскопом виднелся петлевой рисунок, характерный гребешок с четким раздвоением на втором витке. Чен считал вслух, карандашом отмечая точки на увеличенной фотографии:

– Раздвоение… островок… концевое… дельта… – Досчитал. – Четырнадцать характерных точек. Этого достаточно.