Текст книги "Криминалист 7 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Тим, ты работаешь в ФБР или в «Вашингтон Пост»?

– А какая разница? – Тим откусил пончик. – И там и там платят мало, и все знают обо всех.

На следующей неделе я каждый день кормил его пончиками и это дало плоды. Тим принес еще один слух, полученный через ту же цепочку двоюродных сестер. Уорд нанял эксперта-энтомолога.

Доктор Льюис Крамер, шестьдесят один год, профессор Джорджтаунского университета, специализация тропические насекомые-паразиты. Крамер получил копию заключения Пэйна, метеорологические данные, протокол осмотра квартиры и фотографии. Изучал три дня.

– И что в итоге? – спросил я Тима.

– Говорят, он честно сказал Уорду: «Методология Пэйна корректна. Расчет температурного градиента грамотный. Видовая идентификация тоже правильная. Но…» – Тим поднял палец. – Одно слово, ради которого Уорд платит Крамеру пятьсот долларов в день. «Но есть переменные. Температура в квартире могла колебаться сильнее. Доступ мух через окно мог зависеть от ветра, расположения квартиры и времени суток. Двенадцать часов погрешности это слишком много. Достаточно для разумного сомнения.»

– И как отреагировал Уорд?

– Уорд сказал Крамеру «Мне не нужно доказывать, что Пэйн лжет. Мне достаточно посеять сомнение в присяжных.» – Тим доел пончик, вытер пальцы о салфетку. – Классическая защитная стратегия. Не опровергать, а просто подвергнуть сомнению слова эксперта. Дешево, элегантно и эффективно.

Я сидел за столом и смотрел на стену напротив, где висел календарь «Пруденшл» с ноябрьской фотографией, индейка на столе, тыквенный пирог, свечи и семья. День Благодарения через две недели. Суд примерно в это время.

Уорд не собирался доказывать, что Пэйн ошибается. Он просто хотел показать присяжным, что Пэйн может ошибаться.

В уголовном праве разница между «ошибается» и «может ошибаться» может составить разницу между оправданием и приговором. Двенадцать человек, сидящих на скамье присяжных, должны поверить обвинению «вне разумного сомнения». Достаточно одного «может быть», и сомнение из крохотного становится огромным.

Нам не оставалось ничего другого, игра уже началась. Только ждать.

Впрочем, пока я занимался судебной энтомологией и разгребал текущие дела, появился шанс улучшить мою жилищную ситуацию. В восемь вечера я сидел в своей квартире за столом, разглядывал два листка лежащие передо мной.

Первый банковская выписка из «Ригс Нэшнл Бэнк», филиал на Эм-стрит, счет номер 04–7831, на имя Итана Дж. Митчелла. Столбик цифр, напечатанный на перфорированной бумаге: зарплата, расходы, баланс.

Базовый оклад специального агента ФБР, класс GS-10, двенадцать тысяч четыреста восемьдесят долларов в год, тысяча сорок в месяц до вычетов. После вычетов на федеральный подоходный, социальное страхование, пенсионный около девятисот.

Командировочные за Хьюстон, сто девяносто шесть долларов, суточные четырнадцать дней по четырнадцать, плюс разница за гостиницу. Премия за дело «Галф Кост Петролеум» тысяча двести долларов, разовая, приказом Крейга, подписано на прошлой неделе.

Второй листок мой, от руки, написано карандашом. Расчеты.

Накопления на счете четыре тысячи семьсот долларов. С премией пять тысяч девятьсот.

Первый взнос за дом обычно двадцать процентов от стоимости. При цене тридцать тысяч это составит шесть тысяч долларов.

При двадцати пяти тысячах понадобится всего пять тысяч. Ипотека на оставшуюся сумму через «Ригс» или через ветеранскую программу FHA, семь с половиной процентов годовых, сроком на двадцать пять лет. Ежемесячный платеж будет сто пятьдесят – сто семьдесят долларов, зависит от суммы.

Я смотрел на цифры. Кофе остыл в кружке.

За окном тусклые осенние фонари, последние, ноябрьские листья на тротуаре. Квартира на третьем этаже, две комнаты, кухонный уголок, ванная.

Чужая мебель, кровать и стены. Шесть месяцев в этом городе, новом теле, в прошлом времени. Ни одной вещи, о которой можно сказать это мое.

Квартира съемная, сто тридцать долларов в месяц, хозяйка вдова отставного дипломата с первого этажа, миссис Каммингс. Ей семьдесят два года, носит бусы с жемчугом на шее и оставляет записки на двери: «Дорогой мистер Митчелл, пожалуйста, не хлопайте дверью после десяти.»

Мебель и посуда ее. Даже штопор принадлежит ей, с надписью «Сувенир из Парижа, 1938» на ручке.

Свой дом это другое.

Глава 22
Пригород

Я снял трубку и набрал номер Николь. Шесть цифр знал наизусть, хотя звонил нечасто, Николь не любила телефон, предпочитала личные разговоры, лицом к лицу или просто молчать в обнимку.

Три гудка.

– Фарр.

– Это я. Не отвлекаю?

– Нет. Я чищу оружие. – На фоне тихие металлические щелчки открытого барабана. – Говори.

– Хочу купить дом.

Молчание. Щелчок, барабан закрылся.

– Где?

– Вирджиния. Пригород. Арлингтон или Фэрфакс.

– Арлингтон ближе к Пентагону. Меньше пробок по утрам. – Она опять помолчала. – Но там соседи через забор. Дома впритык, участки по четверть акра, газон к газону.

– Я хочу стрелять на участке.

– Хорошая идея, тогда тебе нужен Фэрфакс, – ответила Николь. Без колебаний, как будто готовила ответ заранее. – Фэрфакс-каунти, за кольцевой. Участки от акра и выше. Зонирование сельскохозяйственное, стрельба на собственном участке не запрещена, если до ближайшего жилья не менее пятисот футов.

– Откуда ты знаешь?

– Я же из Вермонта сколько раз тебе напоминать. Мы узнаем правила стрельбы на частной земле раньше, чем учимся читать.

Мы опять помолчали. Из трубки слышался шорох тряпки о металл, Николь протирала ствол.

– Итан.

– Да.

– Покупай с гаражом. С большим гаражом.

И положила трубку.

Я сидел с телефоном в руке и смотрел на банковскую выписку. Пять тысяч девятьсот долларов. Дом. Гараж. Участок с полем, где можно поставить мишени на ста пятидесяти ярдах. Место, куда можно вернуться вечером и закрыть дверь, не чужую, а собственную.

Полгода в тысяча девятьсот семьдесят втором году. Может, пора перестать жить здесь как гость.

В субботу у меня выпал свободный день первый за три недели. Суд по делу Эймса на следующей неделе.

Пэйн и Финч готовы. Отпечатки у Чена, копия для суда в папке. Ордера оформлены. Делать нечего, кроме как ждать.

Я решил использовать выпавшую возможность.

«Вашингтон Пост», субботний выпуск, раздел «Недвижимость. Дома в Вирджинии.» Четыре страницы объявлений мелким шрифтом, колонками с сокращениями: «3 сп/2 в/гар.», значит три спальни, две ванные, гараж.

«Участ. 0,5 акра, школ. район, 34 тыс.» Цены от двадцати двух тысяч за маленький ранчо-хаус в Манассасе до семидесяти за колониальный в Маклине. Арлингтон тридцать пять – пятьдесят, слишком дорого для агента GS-10. В Фэрфаксе двадцать пять – тридцать пять, уже можно разговаривать.

Я обвел карандашом четыре объявления. Позвонил по первому номеру.

– «Колдуэлл Бэнкер», офис Фэрфакс, доброе утро. – в трубке раздался бодрый женский голос, сразу видно профессионального риэлтора.

– Меня интересуют дома в Фэрфакс-каунти. Участок от акра. С гаражом. До тридцати тысяч.

– О, конечно! Позвольте уточнить у вас семья?

– Нет я один.

– Один? – она постаралась скрыть легкое удивление. В семьдесят втором году одинокий мужчина, покупающий дом с участком в пригороде это большая редкость. Дома покупали семьи. Одинокие мужчины снимали квартиры. – Ну, – она быстро перестроилась, – у нас есть несколько вариантов. Когда вам удобно будет посмотреть?

– Сегодня.

– Сегодня? – Еще одна пауза. – Я могу в час дня. Подъезжайте к нашему офису на Ли-хайвэй, триста двадцать. Спросите Пэт Уинслоу.

Пэт Уинслоу оказалась энергичной блондинкой лет сорока, в красном пальто и с улыбкой, способной продать лед эскимосу. Ехала впереди в белом «Олдсмобил Катласс», я за ней на «Фэйрлейне» Дэйва. По Ли-хайвэй на запад, потом на Роут-123 на юг, в сторону Берка и Лортона.

Первый дом в Арлингтоне, Норт-Квинси-стрит. Двухэтажный, кирпичный, три спальни, за двадцать девять тысяч.

Участок четверть акра, газон спереди и сзади, ограждение из деревянного забора в четыре фута. Слева дом соседа, окна спальни второго этажа смотрят прямо на задний двор.

Справа другой сосед, всего в пяти ярдах, на качелях я заметил ребенка. До ближайшего жилья двадцать футов.

– Чудесный район, – сказала Пэт. – Тихий, семейный. Школа в трех кварталах, супермаркет «Гигант» через дорогу. Молодые семьи, в основном. Военные из Пентагона, госслужащие.

– Слишком плотно, – сказал я.

– Плотно?

– Мне нужен участок, где до ближайшего дома не менее пятисот футов.

Пэт посмотрела на меня с выражением немого удивления. Профессиональная улыбка слегка дрогнула.

– Пятисот футов. В Арлингтоне это невозможно. В Арлингтоне пятьсот футов это расстояние от дома до супермаркета.

– Тогда едем дальше.

Второй дом тоже в Арлингтоне, южная часть. Одноэтажный ранчо-хаус с виниловым сайдингом и гаражом на одну машину. Участок треть акра.

Те же двадцать футов до соседа. Пэт даже не выключила двигатель, посмотрела на мое лицо и поехала дальше.

Третий находился по адресу Фэрфакс-каунти, Роут-123, за кольцевой дорогой. Это уже другой мир.

Дорога свернула с хайвэя на двухполосный проселок, без разметки, с потрескавшимся асфальтом. По сторонам деревья, дубы и вязы, голые в ноябре, но стволы толстые и старые, здесь давно не рубили.

Между деревьями заборы, с тремя рядами горизонтальных досок, за ними бурые пастбища с рулонами сена и лошадьми. Дома далеко от дороги, в глубине участков, едва видны за деревьями.

Пэт свернула на грунтовую дорожку. У дороги на столбе висел жестяной, черный почтовый ящик, без номера, только фамилия предыдущего хозяина, «Карлсон», белыми наклеенными буквами. Дорожка длиной двести футов шла через поле, ручей по деревянному мостку, две доски на бревнах, к дому.

Дом одноэтажный, деревянный, обшивка из белых досок, давно крашенных, краска шелушилась в нескольких местах. Крыша из серого сланца, без протечек, но у водосточных желобов есть мох.

Крыльцо открытое, с перилами на три ступени. Два окна по фасаду, деревянная дверь с латунной ручкой, потемневшей от времени. Дымовая труба кирпичная, справа на крыше, значит внутри есть камин.

Рядом гараж. Отдельно стоящий, в тридцати футах от дома, из тех же белых досок.

Два места, широкие ворота на петлях, не автоматические, в семьдесят втором автоматические гаражные ворота это роскошь для богачей. Крыша жестяная и низкая. Сбоку маленькое окно в стене с мутным стеклом.

Участок полтора акра. Я обошел дом.

Позади открытое поле покрытое выгоревшей бурой травой, ровное, без деревьев. Предыдущий хозяин держал лошадей, два столба от коновязи торчали из земли у сарая.

За полем лесополоса. Дубы, вязы и молодые сосны. Я прикинул расстояние на глаз, сто пятьдесят ярдов от сарая до опушки. Может, сто шестьдесят.

Сто пятьдесят ярдов. Добсон стрелял на четырехстах. Но для ежедневной тренировки с пистолетом на двадцать пять и винтовкой на сто пятьдесят больше и не нужно.

Я зашел в гараж. Пэт ждала у крыльца, доставая из сумочки ключи от дома.

Гараж просторный, двадцать на двадцать четыре фута. Бетонный пол, гладкий, с масляным пятном у левой стены, здесь стоял автомобиль.

Потолок высокий, девять футов, балки деревянные и открытые. Стены дощатые, без утепления, но крепкие. Свет давала одна лампочка под потолком, патрон «Эдисон», голый, с выключателем-шнурком.

У дальней стены место для сейфа. Бетон ровный, стена глухая, розетка рядом. У боковой стены крюки, на которых, видимо, висела сбруя, вдоль всей стены, через каждый фут.

Готовая стойка для оружия, если закрепить вертикальную раму из двух-трех перекладин. У окна место для верстака, свет падает слева, правильно.

Все умещается.

Я вышел из гаража. Прошел к полю. Стоял, смотрел на лесополосу.

Ноябрь, четыре часа дня, солнце низко, длинные тени от дубов ложились на бурую траву. Стояла тишина, не вашингтонская, городская.

Другая. В которой слышно, как ветер шевелит сухую траву и где-то далеко стучит дятел.

Пятьсот футов до ближайшего дома, я посмотрел направо, там забор, поле, потом еще одно поле, дальше крыша, далекая, едва видная. Шестьсот ярдов, может, семьсот. Можно стрелять из гаубицы, и соседи не услышат.

Пэт подошла, звеня ключами в руке.

– Хотите посмотреть дом?

– Да.

Внутри три комнаты, кухня и ванная. Гостиная с кирпичным камином, с полкой из дубовой доски. Пол деревянный, дубовый паркет, потертый, но настоящий.

Стены окрашены белой штукатуркой, трещинка у потолка в углу, не страшно. На кухне газовая плита «Рупер», старая, но рабочая, раковина из нержавейки, шкафчики деревянные и лакированные.

В ванной чугунная ванна на ножках, зеркало над раковиной, всюду белая плитка, со сколами в двух местах. Спальня одна, но большая, окно выходит на поле и лесополосу.

– Дом шестьдесят второго года, – говорила Пэт, открывая шкафы и демонстрируя полки. – Строил местный подрядчик, Карлсон, для себя, жил здесь десять лет. Потом переехал во Флориду, там лучше климат, проблемы со здоровьем. Дом стоит пустой три месяца. Крыша в порядке, фундамент из бетона, проверен. Отопление на масляном котле «Уэйл-Маклейн» в подвале, все работает. Колодец глубиной семьдесят футов, вода чистая. Септик обслужен в мае.

– Сколько? – спросил я.

– Двадцать восемь тысяч. Хозяин готов торговаться.

Двадцать процентов от этой суммы составит пять тысяч шестьсот долларов. У меня есть пять девятьсот. На триста долларов больше необходимого.

Ипотека на остаток будет двадцать две тысячи четыреста, через ветеранскую программу. Ежемесячный платеж сто пятьдесят два доллара. Агентский оклад это покрывает с лихвой.

Я вышел на крыльцо. Три ступени, перила, вид на подъездную дорожку, мостик и поле.

Слева гараж из белых досок и жестяной крышей. Справа сарай, ограда, повсюду бурая трава. Прямо дорога, почтовый ящик и лесополоса вдали.

Пэт стояла рядом, ожидая моего решения. Улыбалась профессионально, терпеливо, с той готовностью, с какой опытный риэлтор ждет момента, когда клиент созреет и скажет нужное слово.

– Договорились, – сказал я.

Улыбка Пэт стала шире и теплее.

– Отлично! Я подготовлю документы к понедельнику. Первый взнос чеком?

– Совершенно верно.

– Ипотеку через «Ригс» или через FHA?

– FHA. Ветеранская программа.

– Замечательно. Вы были во Вьетнаме, если позволите?

– Да.

Пэт кивнула, с тем уважением, какое в семьдесят втором году еще оказывали ветеранам, до того как Уотергейт и последние годы войны не разъели его, подобно едкой кислоте. Потом достала из сумочки блокнот с логотипом «Колдуэлл Бэнкер» и начала записывать.

Я стоял на крыльце и смотрел на поле. Тут есть место для сейфа у дальней стены. Готовая стойка для оружия вдоль боковой.

Верстак у окна. Патронный пресс «Ар-Си-Би-Эс» можно разместить на верстаке, купить позже, когда позволит бюджет.

Мишени на поле из фанерных щитов на столбах, замена раз в месяц. Стальные гонги на сто ярдов, если найти где купить, Тейлор в Хьюстоне подскажет.

Дом. Первый настоящий дом в тысяча девятьсот семьдесят втором году. Первое место, которое можно назвать своим.

Пэт закончила записывать, подняла голову.

– Мистер Митчелл, могу я спросить, зачем вам такой большой участок? Для одного человека полтора акра это…

– Хобби, – сказал я.

Пэт кивнула. Не стала уточнять больше. В Фэрфакс-каунти «хобби» на полутора акрах означало одно из двух, лошади или стрельба. Судя по тому, что я не спросил про конюшню, она поняла, что я занимаюсь стрельбой.

Мы сели в машины. Поехали обратно по Роут-123, через ноябрьскую Вирджинию, мимо пастбищ и заборов, почтовых ящиков с фамилиями на столбах и фермерских домов, утопающих в голых деревьях.

Через месяц если банк одобрит ипотеку и Карлсон не передумает, этот дом станет моим.

Я ехал и думал о том, как по вечерам, после работы, дел, допросов и протоколов буду сидеть за верстаком, чистить «Смит-Вессон», набивать патроны в спидлоудер и слушать тишину за стеной. Тишину, в которой нет гудения ламп дневного света, стрекота телетайпа, стука «Селектрика» Дороти, и самое главное хруста леденцов Томпсона.

Только поле, лесополоса и ветер в сухой траве.

Сто пятьдесят ярдов. Вдох. Выдох на три четверти. Задержка дыхания.

Перекрестие неподвижно.

•••

В понедельник, в девять часов утра я прибыл на Конститьюшн-авеню, к зданию федерального окружного суда округа Колумбия.

Здание монументальное, в неоклассическом стиле, из серого камня, колонны коринфского ордера, широкие, гранитные ступени, стертые десятилетиями визитеров. На фронтоне надпись: «Правосудие основа свободы.» Золотые буквы, некоторые потемнели.

У входа два охранника в форме федеральных маршалов, пистолеты на поясах, лица скучающие. Утро понедельника, рабочий день только начинается.

Я поднялся по ступеням, прошел через рамку металлодетектора, «Инфинитикс», модель раннего семьдесят второго, из тех, что начали устанавливать в федеральных зданиях после серии угроз взрывами. «Смит-Вессон» оставил в машине, в суд агенты входят без оружия. Охранник проверил удостоверение, кивнул и пропустил меня.

Коридор высокий, гулкий с мраморным полом, стены в деревянных панелях темного дуба. На них висели портреты судей нарисованные маслом, в золоченых рамах.

Суровые лица, в мантиях, портреты висели по обе стороны от главного входа до конца коридора. На скамьях у стен сидели адвокаты с портфелями, свидетели, родственники участников процессов и журналисты.

Мне надо в зал 4-Б. Второй этаж, левое крыло.

Зал небольшой, тридцать на сорок футов. Не тот зал, где судят мафиозных боссов и политических преступников, те на первом этаже, с галереей для прессы и балконом.

Четвертый-Б это рабочий зал, для дел средней тяжести, без камер и толпы. Деревянные панели из дуба, потемневшего от времени до цвета жженого сахара.

Потолок высокий, футов шестнадцать, с лепниной по карнизу, изображали лавровые листья и перевитые ленты, стиль тысяча девятьсот двадцатых, когда здание строилось. Люстра бронзовая, с шестью матовыми плафонами, одна лампа перегорела и не работала.

Судейское место на возвышении в три ступени, стол из темного дерева с гербом округа Колумбия на фронтоне. За столом высокая спинка кресла, обитая зеленой кожей. По обе стороны флаги, слева американский, справа округа Колумбия, на латунных подставках с навершиями в виде орлов.

Скамья присяжных находится справа от судейского места, два ряда по шесть кресел, с невысоким деревянным барьером. Кресла дубовые, с прямыми спинками и тонкими подушками, некогда зелеными, теперь выцветшими до серо-болотного цвета. Перед каждым креслом узкая полочка для блокнота и карандаша.

Стол обвинения слева от центра, лицом к судье. За ним сидели Финч и его помощник, молодой прокурор Стивен Дэлл, двадцати девяти лет, светлые волосы, круглые очки. Он носил бумаги, подавал документы, молчал и все записывал.

Стол защиты справа. За ним сидел Уорд. Один, без помощников и ассистентов. Чарльз Уорд в это не нуждался, может, хотел произвести эффект.

Один человек против машины обвинения. Давид и Голиаф. Присяжные это замечали.

Уорд сидел, откинувшись в кресле, ноги вытянуты, скрещены в лодыжках. В темно-сером, безупречном костюме, застегнутом на три пуговицы, ни одной складки.

Лицо худое, узкое, как лезвие. Серые, спокойные глаза медленно сканировали зал, фиксируя каждого входящего. Перед ним на столе лежал только блокнот, ручка и стакан воды. Минимализм как стратегия.

Рядом с Уордом сидел Эймс. В костюме, при галстуке, выбрит и подстрижен. Из-под стражи привезли в шесть утра, переодели из тюремной робы в гражданское, Уорд позаботился.

Присяжные не должны видеть подсудимого в робе, это создает невыгодное впечатление. Эймс сидел прямо, руки вытащил на стол, лицо неподвижное, как на фотографии с лыжного курорта, только без улыбки.

Обручальное кольцо на месте. А вот запонки нет, изъяли в изоляторе.

Я уселся в первом ряду позади стола обвинения на скамье для публики, через барьер. Я представитель обвинения, но не нахожусь с прокурором, должен сидеть отдельно, ждать вызова. Блокнот на коленях. Карандаш в руке.

Глава 23
Суд

Зал быстро наполнялся. Элен Холлис во втором ряду, справа, в темно-синем платье, том же, в котором принимала меня в гостиной сестры. Рядом рыжая сестра, она держала Элен за руку.

Элен смотрела прямо, на судейское место, только не на Эймса. Ни разу не посмотрела в его сторону.

В третьем ряду сидел журналист «Вашингтон Пост», молодой, с блокнотом, Тим предупредил, что пресса заинтересовалась. «Мухи как свидетели», заголовок, о котором мечтает каждый репортер отдела судебной хроники.

Дороти Кейн находилась в четвертом ряду, одна, в серой кофте, с папкой на коленях. Ждала вызова для показаний по растрате. Лицо спокойное и строгое.

Пэйн сидел в коридоре, за дверью зала. Свидетелей не пускают в зал до их показаний, чтобы не слышали других. Я видел его утром, все также с твидовом пиджаке, в очках, в руках папка с заключением и метеорологическим ежегодником. Спокоен. Или умело скрывает волнение.

Девять часов десять минут. Судебный пристав, крупный, лысый, в форме, встал у двери.

– Встать! Федеральный окружной суд округа Колумбия. Председательствует достопочтенный Артур Бейли.

Все встали. Заскрипели стулья, зашуршала одежда и застучали каблуки.

Бейли вошел через боковую дверь. Шестьдесят три года, худой, высокий, в черной мантии, она сидела на нем, как на вешалке.

Плечи узкие, лицо острое, подбородок длинный. Маленькие, темные глаза, в них застыло выражение, какое бывает у людей, двадцать два года слушающих, как лгут другие люди. На голове редкие седые волосы, зачесанные назад.

Сел в кресло. Из кармана мантии достал желтый карандаш «Диксон Тайкондерога», положил перед собой. Я слышал от Тима, что Бейли любит постукивать карандашом по столу, во время слушаний, то ли нервозности, то ли это помогает ему думать.

– Садитесь.

Все сели.

Бейли посмотрел на скамью присяжных. Двенадцать человек, отобранные за день.

Отбор процедура, напоминающая покер. Финч и Уорд по очереди отводили кандидатов, стараясь угадать по лицам, профессиям и ответам на вопросы, кто склонится в какую сторону.

Уорд отвел школьную учительницу химии, у нее научное образование, она может слишком хорошо понять Пэйна. Еще избавился от инженера «Дженерал Электрик» по той же причине. Также отвел лаборанта больницы «Уолтер Рид» посчитав его слишком близким к медицине.

Финч отвел домохозяйку из Маклина, жену банкира, слишком консервативную, она наверняка примет сторону адвоката в дорогом костюме. Еще убрал пенсионера-полковника, думал что тот склонен доверять полиции больше, чем федералам.

Остались еще двенадцать. Я смотрел на них, сидели в два ряда, каждый с блокнотом и карандашом на полочке.

Самые разные люди. Среди мужчин водитель автобуса «Метробас», продавец автомобилей «Шевроле», почтовый служащий, владелец прачечной и так далее. Ни одной схожей профессии, разные возрасты.

У женщин были рыжая секретарша в страховой компании, строгая седая медсестра на пенсии затем кассир «Сейфуэя» и жена офицера ВВС с неестественно выпрямленной спиной. Еще домохозяйка мать четверых детей и преподавательница музыки сорока семи лет, в сером.

Эти двенадцать человек решат, стоят ли шестнадцать мушиных оболочек на подоконнике больше, чем слово адвоката в костюме за триста долларов.

Бейли негромко постучал карандашом.

– Дело номер семьдесят два CR один-один-четыре-семь. Соединенные Штаты Америки против Джорджа Уильяма Эймса. Обвинение в убийстве первой степени и мошенничестве с использованием межштатных банковских переводов. – Посмотрел на Финча. – Обвинение, вам вступительное слово.

Финч встал. Застегнул пуговицу пиджака. Подошел к деревянной трибуне, с микрофоном «Шур» на гибкой ножке. Посмотрел на присяжных. Не улыбнулся, Финч принципиально не улыбался в зале суда.

– Дамы и господа присяжные заседатели. Мартин Холлис, налоговый адвокат, сорок четыре года, жил в Вашингтоне. Работал честно. Платил налоги. Любил жену. Боялся крови с детства. Второго октября тысяча девятьсот семьдесят второго года полиция нашла его мертвым в собственной квартире с пулей в виске и пистолетом в руке. Полиция решила что это самоубийство.

Он сделал паузу. Карандаш Бейли остался неподвижен.

– Но полиция ошиблась, – сказал Финч. – Мартин Холлис не совершал самоубийство. Он был убит. Убит человеком, сидящим в этом зале, деловым партнером, растратившим сорок тысяч долларов клиентских денег и узнавшим, что Холлис написал на него жалобу. Убит из пистолета, не принадлежавшего Холлису, на рукоятке которого остались отпечатки пальцев подсудимого. Убит не во вторник, как считает полиция, а в воскресенье, за двое суток до обнаружения тела, когда у подсудимого не было алиби.

Финч помолчал. Посмотрел на каждого присяжного, по очереди, по секунде, как учили в прокурорской школе.

– И мы докажем это. Тремя способами. Первый это отпечатки пальцев на орудии убийства. Затем финансовые документы, подтверждающие мотив для убийства. И третий…

Он сделал паузу. Длинную, на несколько секунд.

– Третий способ это мухи. Насекомые, нашедшие тело раньше полиции и записавшие время смерти точнее любого патологоанатома. Вы услышите показания ученого-энтомолога, профессора с тридцатилетним стажем, и он объяснит вам, просто, понятно, без латыни, что биология не лжет. Что мушиные куколки на подоконнике квартиры Мартина Холлиса это биологические часы, остановившиеся в воскресенье, первого октября. Не во вторник, а в воскресенье. Когда Джордж Эймс еще находился в Вашингтоне.

Финч вернулся к столу и сел.

Бейли дважды постучал карандашом по столу.

– Защита, вступительное слово.

Уорд медленно встал. Не застегивая пуговицу, наоборот пиджак расстегнут, руки свободны, непринужденная поза. Не подошел к трибуне, остался стоять у стола, вполоборота к присяжным, как хозяин, встречающий гостей в собственном доме.

– Дамы и господа, – сказал он. Голос низкий, спокойный, с легкой хрипотцой, ему хочется верить, как верят ночному диктору радио. – Обвинение только что рассказало вам историю. Красивую, убедительную историю с мотивом, отпечатками и мухами. Мне нравятся красивые истории. Проблема в том, что такая история это еще не доказательство.

Он помолчал. Посмотрел на Эймса тот сидел прямо, не шевелясь.

– Джордж Эймс адвокат с двадцатилетним стажем. Уважаемый член Коллегии адвокатов. Отец двоих детей. Человек, который в воскресенье вечером, первого октября, сел в машину и поехал на профессиональную конференцию в Балтимор. Заехал в отель. Зарегистрировался. Лег спать. Утром выступил на панельной сессии перед пятьюдесятью коллегами. Это не алиби это жизнь. Обычная, нормальная жизнь обычного человека.

Уорд не торопясь прошелся вдоль скамьи присяжных держа руки в карманах.

– Обвинение просит вас поверить в то, что Джордж Эймс убийца. На каком основании? Отпечатки на пистолете? Джордж и Мартин деловые партнеры. Они три года работали в одном офисе. Ходили друг к другу в гости. Трогали одни и те же предметы. Отпечатки на рукоятке пистолета не означают, что человек стрелял из него. Они означают, что он его касался.

Он помолчал.

– Мотив? Жалоба в коллегию? Так это же просто деловой спор. Разногласия между партнерами, у кого их не бывает. В каждой второй адвокатской фирме есть разногласия по финансам. Это не повод для убийства. Это просто повод для разговора с бухгалтером.

Снова молчание. Уорд остановился напротив присяжного номер четыре, продавца «Шевроле» в клетчатом пиджаке. Посмотрел ему в глаза.

– И какие-то мухи. Обвинение хочет, чтобы вы, двенадцать граждан, осудили человека на основании мушиных куколок. Не свидетельских показаний и не записей камер наблюдения. Не признания. Нет, куколок, размером с рисовое зерно. Найденных на подоконнике через месяц после смерти. Интерпретированных профессором, который дает показания в уголовном суде впервые в жизни, по методике, которая никогда не применялась ни в одном американском суде.

Уорд вернулся к столу. Положил руку на спинку кресла Эймса.

– Дамы и господа. Разумное сомнение это не прихоть. Это фундамент правосудия. И я покажу вам, что в этом деле сомнений больше чем достаточно.

Он сел.

Бейли постучал карандашом. На этот раз три раза. Посмотрел на большие, настенные часы с римскими цифрами, висящие над дверью.

– Обвинение, первый свидетель.

Финч встал.

– Обвинение вызывает Роберта Чена, эксперта-криминалиста Федерального бюро расследований.

Пристав открыл дверь. Вошел Чен в пиджаке и белой рубашке и темном галстуке. Спокойный, как всегда. Сел на место свидетеля, положил руку на Библию и произнес присягу ровным голосом, без акцента и без запинки.

Дело «Соединенные Штаты против Эймса» началось.

Финч строил обвинение слоями, как каменщик кладет стену, ряд за рядом, каждый следующий опирается на предыдущий.

Первый слой это отпечатки. Чен на трибуне свидетеля держался хорошо. Голос ровный и негромкий, с той спокойной уверенностью, с какой говорят люди, привыкшие к фактам, а не к досужим слухам.

Финч задавал вопросы, Чен отвечал.

Методика, как снимают отпечатки с оружия, Чен объяснял присяжным, как будто читал инструкцию к бытовому прибору, понятно, терпеливо, без снисходительного тона.

– Поверхность рукоятки обрабатывается порошком, – говорил Чен. – Алюминиевый порошок для темных поверхностей. Порошок наносится мягкой кисточкой, легкими движениями, без нажима. Жировые выделения потовых желез удерживают частицы порошка, образуя видимый рисунок, папиллярные линии. Рисунок фиксируется с помощью прозрачной липкой ленты и переносится на карточку для сравнения.

Финч подал знак помощнику. Дэлл включил громоздкий диапроектор «Белл энд Хауэлл», установленный на тележке, с лампой мощностью в пятьсот ватт. Загудел вентилятор охлаждения.

На белом экране, установленном справа от судейского места, появились два изображения, увеличенные в двадцать раз отпечатки, рядом, как два портрета. Левый с карточки Коллегии адвокатов, 1958 год, надпись: «Эймс, Дж.У.» Правый латент номер два, снятый с пистолета.

В зале стало тише. Присяжные наклонились вперед, все двенадцать, одновременно, как ученики в классе, увидевшие что-то интересное на доске.

Чен взял деревянную указку с латунным наконечником и подошел к экрану.

– Характерные точки. – Наконечник указки касался экрана. – Здесь раздвоение папиллярной линии, третий виток от центра. И здесь то же раздвоение, та же позиция. Вот здесь островок, изолированная линия между двумя параллельными. И тут идентичный островок. А вот концевое окончание, линия обрывается. И здесь.

Точка за точкой. Четырнадцать совпадений. Чен отметил каждое на обоих изображениях красным карандашом, кружками, с номерами.

– Для идентификации в суде необходимо минимум двенадцать совпадающих характерных точек, – сказал Чен. – На данных отпечатках я обнаружил четырнадцать. Вероятность случайного совпадения четырнадцати точек менее одной на десять миллиардов.