Текст книги "Криминалист 7 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Официальное занятие, указанное в налоговой декларации за семьдесят первый год «консультант по безопасности». Адрес Астория, Куинс, Тридцать первая улица.

Консультант по безопасности. В семьдесят втором году это словосочетание покрывало самый широкий диапазон занятий, от честных специалистов по замкам и сигнализациям до людей, решающих проблемы за конверт с наличными. Тэннер принадлежал ко второй категории, поскольку имел судимость за мошенничество. Четырнадцать лет тишины, и конверт из рук Денниса Шоу в кафе на Пятьдесят третьей улице давали повод думать, что он не бросил старые занятия.

Когда я пришел с результатами к боссу, тот думал недолго. К тому времени криминалисты провели повторный осмотр студии Рейна и накопали кое-что любопытное. Такое, что Томпсон устало кивнул мне и сказал:

– Берите его. Хватит возиться с этим делом. Закрывай его, что-то ты слишком расслабился.

Мне не оставалось ничего другого кроме как согласиться.

* * *

Джексон-Хайтс, Куинс, четверг, семь тридцать утра.

Тридцать первая улица в тихом квартале, всюду стоят кирпичные многоквартирные дома в четыре-пять этажей, пожарные лестницы на фасадах, мусорные баки у подъездов. Район рабочий, смешанный, тут живут ирландцы, греки, латиноамериканцы, те, кому Манхэттен не по карману, но можно добраться на метро до Таймс-сквер за двадцать пять минут.

Тэннера жил на четвертом этаже, квартира 4Г. Я, Дэйв и двое агентов из нью-йоркского отделения, те же самые Хорнер и Лопес, из ночного прикрытия, теперь помогли нам при дневном свете.

На лестнице стоял стойкий запах жареного бекона с нижних этажей. Дверь серая, металлическая, с тремя замками. Я постучал по ней.

За дверью раздались шаги. Медленные и тяжелые. Щелчок верхнего замка, потом среднего, потом нижнего. Дверь открылась.

Тэннер стоял в проеме, в махровом халате поверх майки, тапочки на босу ногу. В правой руке кружка кофе, белая, с надписью «Мец» и эмблемой бейсбольной команды.

Лицо помятое и небритое, явно выпивал вчера. Темные волосы с проседью растрепаны, а вот усы нечесаны.

Глаза сонные, прищуренные, как только увидел четверых мужчин в костюмах на лестничной площадке, взгляд мгновенно перестал быть сонным.

Я показал удостоверение.

– Рой Тэннер? Специальный агент Митчелл, ФБР. Вот ордер на обыск и задержание.

Тэннер посмотрел на удостоверение. Потом на ордер, я держал его двумя руками, развернутый, печать и подпись федерального прокурора на виду. Потом на Дэйва, на Хорнера, на Лопеса. Четверо агентов на лестничной площадке в семь тридцать утра, с орудием наготове, обратного пути нет.

Он никуда не побежал. Не захлопнул дверь. Не полез за оружием. Сделал глоток кофе из кружки «Мец», медленно, спокойно, как человек, знающий, что попробовать кофе придется еще не скоро.

Потом сказал ровно:

– Я позвоню адвокату.

Глава 3
Картины

Адвокат приехал через два часа в нью-йоркское отделение ФБР на Третьей авеню, куда мы доставили Тэннера. Дорогой костюм, темно-синий, в тонкую полоску, не из «Сирс» и не из «Джей-Си-Пенни», а из ателье, где стоимость одного пиджака покрывает месячную аренду квартиры Тэннера.

Кожаный портфель «Самсонит», золотое тиснение инициалов на крышке: «Дж. Э. Уилсон». Мужчина лет пятидесяти, плотный, загорелый, с седеющими висками, уверенным голосом и размашистыми движениями.

Не государственный защитник, назначенный судом. Это частный адвокат, нанятый и оплаченный кем-то.

Тем кто может позволить себе нанять адвоката в костюме за триста долларов и с портфелем за сто пятьдесят. Тэннер при видимых доходах «консультанта по безопасности» такое вряд ли себе позволит.

Кто-то позвонил Уилсону и нанял его. Так же как неизвестный позвонил адвокату Фишеру для Уилки в Балтиморе, по делу о фальшивых паспортах. Одна и та же механика, преступник молчит, приезжает дорогой адвокат, а кто-то невидимый платит за молчание.

Я записал имя адвоката в блокнот. Чтобы проверить потом.

Допрос шел три часа. Допросная нью-йоркского отделения это комната без окон, стол, четыре стула, лампа на потолке, зеркальное стекло в стене. Стандарт, одинаковый от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса.

Тэннер сидел прямо, руки держал на столе, спокойный как скала. Адвокат Уилсон сидел справа от него, держа портфель на коленях, блокнот раскрыт, ручка наготове. Я напротив, Дэйв за моим плечом.

Тэннер отрицал все:

– Не знаю никакого Шоу.

– Не знаю никакого Рейна.

– Что? В кафе «Брассери» я не бываю.

– Конверт? Какой конверт?

Спокоен, подготовлен, ни одного лишнего слова. Отвечал коротко, четко, без колебаний.

Не нервничал, не потел, не бегал глазами. Профессионал, привыкший к допросам, у него была судимость в пятьдесят восьмом, достаточно опыта, чтобы знать правила. Не говори лишнего, не признавай очевидного, заставь их доказывать каждое слово.

Я не торопился. Выкладывал улики по одной, как карты, рубашкой вверх, переворачивая медленно, давая Тэннеру и Уилсону время посмотреть на каждую.

Первый козырь.

Фотографии наблюдения. Четыре снимка, восемь на десять, контактные отпечатки, сделанные Маркусом, с помощью «Никон Ф» с телеобъективом, «Кодак Три-Икс».

Кафе «Брассери», Пятьдесят третья улица. На двух кадрах лицо Тэннера, анфас, через стекло витрины. На третьем снимке в профиль. На четвертом виден конверт на столе между двумя мужчинами, белый, прямоугольный, Шоу передает, а Тэннер берет.

Положил снимки перед Тэннером. Тот посмотрел. Лицо не изменилось, но зрачки чуть сузились, на четверть секунды, это рефлекс, неконтролируемый.

– Не знаю этого человека, – сказал Тэннер, указывая на Шоу. – Похож на меня, но фотография нечеткая.

– Фотография достаточно четкая для опознания, – сказал я. – Встреча состоялась в среду, двадцать пятое октября. Время одиннадцать тридцать пять. Место «Брассери», Пятьдесят третья улица. Агент Уильямс непрерывно фиксировал всю вашу встречу, это задокументировано.

Уилсон положил руку на локоть Тэннера. Предупредил, чтобы молчал.

Вторая улика.

Телефонные записи. Я достал из папки три листа, распечатки звонков, полученные через судебный запрос по делу о мошенничестве. Номер, обнаруженный на визитной карточке в финансовых документах, переданных Шоу.

Номер зарегистрирован на подставную компанию «Дж. Энд Р. Консалтинг» в Уилмингтоне, Делавэр, это просто почтовый ящик, без офиса и сотрудников. С этого номера за последние восемь месяцев были сделаны три звонка на телефон, числящийся за Тэннером,

Тридцать первая улица, Джексон-Хайтс, Куинс. Даты звонков: апрель, июль и сентябрь. Сентябрьский сделан за четыре дня до смерти Рейна.

Выложил перед Тэннером. Он посмотрел, не прикасаясь.

– Это ничего не значит. Мало ли кто мог мне звонить.

Уилсон сделал пометку в блокноте. Тэннер замолчал.

Тогда я вынул из папки еще один конверт, большой, манильский, с грифом «Криминалистическая лаборатория ФБР». Внутри заключение Чена, на две страницы, с фотографиями микроскопических увеличений.

– После того как патологоанатом нью-йоркского морга переквалифицировал смерть Рейна из самоубийства в убийство, студия на Гранд-стрит подверглась повторному криминалистическому осмотру, – сказал я. – Криминалист ФБР Роберт Чен обнаружил на внутренней стенке стакана, стоявшего на столе рядом с бутылкой виски, микроскопические следы кристаллического вещества. Не на бутылке, а на стакане. Химический анализ подтвердил, что это секобарбитал, активное вещество «Секонала», в форме порошка. Капсулы вскрыты, содержимое растворено в жидкости, находившейся в стакане. Кто-то добавил порошок не в бутылку, а непосредственно в стакан. Это означает, что убийца находился в квартире в тот вечер и знал, какой стакан использует Рейн.

Тэннер не двигался. Уилсон перестал писать.

И наконец четвертый козырь, самый сильный.

– На ковре в прихожей квартиры Рейна, в зоне между входной дверью и порогом гостиной, расстояние около четырех футов, эксперт обнаружил под микроскопом единственное волокно. Темно-синее, синтетическое, нейлон, производство «Дюпон», серия «Кордура», марка, использовавшаяся для пошива рабочих курток в шестьдесят восьмом – семьдесят втором годах. Волокно застряло в ворсе ковра на глубине в одну шестнадцатую дюйма, прижато подошвой при проходе через прихожую.

Я пристально смотрел на Тэннера.

– При обыске квартиры на Тридцать первой улице, Джексон-Хайтс, произведенном сегодня утром, агенты изъяли из шкафа в прихожей темно-синюю рабочую куртку. Нейлон «Дюпон», серия «Кордура». Эксперт сравнил волокно с ковра Рейна и волокно с куртки Тэннера, они идентичны по составу, диаметру и цветовому профилю. Одна ткань, один производитель и одна серия.

Тэннер сидел неподвижно. Руки на столе, пальцы переплетены. Смотрел не на меня, а на стол, на точку между фотографиями и распечатками.

Уилсон наклонился к уху Тэннера. Коротко что-то прошептал. Тэннер не пошевелился. Уилсон повторил, чуть громче. Тэннер медленно повернул голову к адвокату, как человек, выходящий из глубокого сна.

– Перерыв, – сказал Уилсон. – Мне нужно поговорить с клиентом наедине.

Мы вышли. Дэйв остался в коридоре, я отправился к телефону на стене дежурного зала, позвонить Томпсону.

На разговор понадобилось пять минут. Я рассказал о том, что адвокат попросил перерыв. Томпсон сказал: «Держи давление. Не торопись, но и не отпускай.»

Перерыв длился пятнадцать минут. За закрытой дверью допросной раздавались приглушенные голоса, тон Уилсона размеренный и настойчивый, Тэннер коротко отвечал ему…

Потом дверь открылась. Уилсон вышел первым, выражение лица профессионально-нейтральное.

– Мой клиент готов сделать заявление, – сказал он. – При условии, что прокуратура рассмотрит сделку о признании вины. Убийство второй степени вместо первой.

Я посмотрел на Дэйва. Дэйв на меня. Заключение сделки о признании не мое решение, последнее слово за прокурором, но я мог дать рекомендацию. И рекомендация зависела от того, что скажет Тэннер.

Мы вернулись в допросную. Сели. Дэйв включил катушечный магнитофон «Уоллансак», его привезли из вашингтонского офиса, маленький, портативный, поставил на стол между мной и Тэннером. Катушки начали вращаться, бобина медленно накручивала пленку.

– Говорите, – сказал я.

Тэннер посмотрел на магнитофон. Потом на адвоката. Уилсон кивнул.

И тогда Тэннер заговорил.

Голос ровный, без эмоций, так диктует показания человек, принявший решение и больше не колеблющийся в том, что делает.

Шоу вышел на него через общего знакомого, когда хотел сказать имя, Уилсон тут же его перебил и запретил называть. Они познакомились в августе, за месяц до смерти Рейна.

Шоу объяснил ситуацию, о том что художник собирается выйти из схемы и угрожает полицией. Если Рейн заговорит, получится мошенничество на триста пятьдесят тысяч, федеральное дело, Шоу мог получить срок на десять-пятнадцать лет.

Нужно решить проблему. За четыре тысячи долларов, две авансом, две после.

– Шоу передал вам ключ от квартиры? – спросил я.

– Ключ от студии. Студия и квартира находятся в одном помещение, Рейн жил и работал в одном месте. У Шоу был ключ с давних пор, художник дал ему как доверенному лицу, для доступа к работам, когда Рейн уезжал. Шоу объяснил его привычки, Рейн пьет виски каждый вечер, один стакан, иногда два, стакан оставляет на столе рядом с бутылкой. Всегда один и тот же стакан, толстостенный, граненый, Рейн привык к нему, другие не использует.

– Вы вошли в студию ночью?

– Двадцать второго сентября, около одиннадцати вечера. Рейн уже спал, на кровати, одетый, ботинки не снял. Бутылка виски стояла на столе, полупустая. Стакан рядом, с остатками виски на дне, может, на палец. Я вскрыл шесть капсул «Секонала», которые купил в аптеке на Лексингтон-авеню двумя днями раньше, рецепт поддельный, штамп врача достал Шоу, не знаю где. Высыпал порошок в стакан, долил виски из бутылки и размешал ложкой. Поставил ложку в раковину на кухне, перед этим промыл. Пустую упаковку «Секонала» положил на стол рядом с бутылкой. Ушел. Дверь закрыл на замок снаружи.

– Сколько времени вы провели внутри?

– Семь-восемь минут. Не больше десяти.

– Рейн просыпался?

– Нет. Храпел. Он был пьяный.

– Откуда остался порошок на стенке стакана? Вы не перемешали полностью?

Тэннер помолчал.

– Порошок плохо растворяется в виски. Капсулы «Секонала» рассчитаны на проглатывание целиком, а не на растворение. Я мешал ложкой минуту, может, полторы. Выглядело нормально, жидкость мутноватая, но в стакане с остатками виски незаметно. Видимо, часть осела на стенке выше уровня жидкости.

Теперь все понятно. Рейн проснулся ночью или в полусне потянулся к стакану, как делал каждый вечер, и допил его. Барбитураты, накопленные в двух третях стакана виски, разом попали в организм. Через двадцать минут угнетение дыхания. Через сорок остановка систем жизнедеятельности организма. К утру он был мертв. Сосед обнаружил тело в семь сорок.

Тэннер замолчал. Катушки магнитофона продолжали вращаться, тихо и ритмично.

– Когда Шоу заплатил остаток? – спросил я.

– Через две недели. Конверт с двумя тысячами наличными, передал в галерее, вечером, после закрытия.

– Встреча в «Брассери» на прошлой неделе, что там было в конверте?

Тэннер посмотрел на Уилсона. Адвокат кивнул.

– Тысяча долларов сверху. Шоу сказал «за молчание». Сказал, что ФБР копается в бухгалтерии, но это мошенничество, не убийство, и если все промолчат, никто не пострадает.

Я закрыл блокнот. Катушки вращались.

– Мистер Тэннер. Последний вопрос. Когда Шоу объяснял вам задание, он говорил от себя? Или упоминал кого-то еще? Кого-то, кто стоит за решением?

Тэннер посмотрел на меня. Глаза темные, прищуренные, и в них мелькнуло что-то, чего я не видел ни до этого момента, ни после. Не страх. Не раскаяние. Что-то похожее на предупреждение.

Уилсон в этот момент наклонился за портфелем, доставая бумаги для подписания протокола. На секунду отвернулся.

Тэннер сказал тихо, глядя в стол:

– Вы не знаете, с чем связались.

– Объясни.

Тэннер еле заметно покачал головой. Уилсон поднял глаза от портфеля. Тэннер откинулся на спинку стула и снова стал тем, кем выглядел последние три часа, спокойным, отрешенным и равнодушным.

Разговор окончен.

Мы арестовали Тэннера по обвинению в убийстве первой степени. Протокол допроса составил двадцать три страницы, подписанные Тэннером и Уилсоном, с записью на магнитную ленту. Дубликат ленты отправился в хранилище улик нью-йоркского отделения, оригинал остался в Вашингтоне, в сейфе Томпсона.

На следующий день утром я оформил ордер на арест Шоу через федерального прокурора Южного округа Нью-Йорка. Обвинения в мошенничестве с использованием почтовых и межштатных коммерческих каналов, сорок один эпизод, общая сумма ущерба триста сорок восемь тысяч долларов, также подделка финансовых документов, тридцать семь эпизодов и наконец организация убийства Виктора Рейна.

Галерея «Шоу Контемпорари» открывалась в десять. Мы приехали в девять пятьдесят пять, я, Дэйв и двое агентов нью-йоркского отделения, Макинтайр и Хорнер. Встали у двери, на тротуаре Мэдисон-авеню, в утреннем солнце, среди пешеходов в кашемировых пальто и женщин с пакетами из «Блумингдейлс».

Шоу подъехал на такси в девять пятьдесят восемь. Вышел, одетый в темно-серый костюм, как в прошлую нашу встречу, с галстуком, запонками, в начищенных до блеска ботинках.

Увидел четверых мужчин у двери галереи. Остановился на тротуаре, в трех шагах.

Посмотрел на меня. Узнал. Лицо не изменилось, ни бледности, ни напряжения, ни паники. Только глаза, прищуренные, быстрые, на секунду метнулись вправо, к перекрестку, к линии такси, к метро на углу.

Просчитал варианты бегства. Понял что бесполезно. Мы перекрыли все пути, бежать некуда.

Я подошел и показал ордер.

– Деннис Шоу, вы арестованы по обвинению в мошенничестве с использованием почтовых и межштатных торговых каналов и организации убийства Виктора Рейна. Вы имеете право хранить молчание…

Шоу слушал, глядя не на меня, а через мое плечо, на витрину галереи, на полотно за стеклом, подсвеченное направленным светильником, яркое, даже через уличное стекло.

Когда я закончил, он сказал только одно:

– Я хочу адвоката.

– Разумеется, вам его предоставят.

Дэйв зашел за спину и достал наручники. Шоу протянул руки, медленно, аккуратно, манжеты рубашки чуть выглядывали из-под рукавов пиджака, золотые запонки поблескивали на октябрьском солнце. Наручники щелкнули. Металл на коже, поверх маникюра и роскошных запонок.

Шоу посмотрел на скованные руки. Потом снова на витрину, на полотно за стеклом.

Я понял, на что он смотрит. Не на картину. На галерею.

На дело, которое строил пятнадцать лет, «Шоу Контемпорари», Мэдисон-авеню, офис с ослепительно белыми стенами, направленным светом, паркетом и тишиной. Дело которое заканчивалось здесь, на тротуаре, в наручниках, в девять пятьдесят девять утра пятничного октябрьского дня.

Хорнер открыл заднюю дверь служебного «Форда». Шоу сел, аккуратно, не задев головой косяк, как человек, привыкший садиться в машины с низкой крышей.

Дверь закрылась. Через тонированное стекло виднелось его неподвижное лицо.

Я обернулся к галерее. Ассистентка Линда стояла за стеклянной дверью, руки прижаты к груди, рот приоткрыт.

Смотрела на служебную машину, увозящую хозяина. На стенах галереи за ее спиной висели полотна, большие, яркие, в тонких рамах из темного дерева.

По итогу ареста я отправился к боссу, доложить как все прошло.

Тот же день. Томпсон сидел довольный, с зажженной сигарой в зубах, жена далеко, можно курить.

Дым плыл к потолку, голубоватый, с запахом «Маканудо», табак из Коннектикута, сладковатый и терпкий.

Я сидел напротив и рассказывал о деле. Коротко, по пунктам, без лирики.

– Шоу под стражей в нью-йоркском федеральном изоляторе, ему назначен адвокат, слушание по залогу в понедельник. Прокурор запросил содержание под стражей без залога по обвинению в организации убийства. – я перевернул страницу блокнота. – Тэннер дал показания под протокол и на магнитную ленту. Признал убийство Рейна по заказу Шоу, описал способ, назвал сумму. Показания зафиксированы, имеют юридическую силу.

– Вессон?

– Полное сотрудничество. Тоже подписанные показания, схема работы с Шоу, имена курьеров. Прокурор рекомендует минимальный срок как свидетелю обвинения. Вессон не знал об убийстве, показания Тэннера это подтверждают.

– Коллекционеры?

– Семнадцать покупателей в шести штатах, плюс трое в Западной Германии. Все получат уведомления о мошенничестве через прокуратуру. Часть потребует возврата денег, часть тихо промолчит, никто не любит признаваться, что заплатил десять тысяч за подделку.

Томпсон слушал, курил, смотрел на стену за моей головой, где висела фотография с Гувером. Потом сказал:

– Сорок одно полотно за три года. Триста пятьдесят тысяч. Никто даже не почесался.

– Вессон хорошо рисовал, – сказал я. – Технически почти безупречно. Разницу увидели только Финч с лупой и Чен со спектрофотометром. И люди видят то, что хотят видеть, особенно когда заплатили за это десять тысяч долларов.

Томпсон затянулся сигарой. Выпустил дым.

– А убийство? Ты вышел на него через промытые кисти.

– Через кисти, через грунтовку и тканевый анализ барбитуратов. Три зацепки. Химия красок, графология подписей, токсикология повторного вскрытия. Каждая давала результат, и вместе они складывались в доказательную базу.

Томпсон помолчал. Потом посмотрел на меня тяжелым, оценивающим взглядом, уже знакомым за эти месяцы, как мебель в этом кабинете.

– Полагаю, бесполезно спрашивать, как ты догадался про грунтовку и пропорции снотворного и алкоголя в печени, Митчелл?

– Вы знаете ответ, сэр, – сказал я. – Я много читаю.

Говоря это я позволил себе легкую, ничего не объясняющую улыбку, за которой Томпсон уже давно безуспешно пытался разглядеть что-то, чего не мог сформулировать и не мог отбросить.

Босс затянулся сигарой. Долго смотрел на меня сквозь дым. Потом покачал головой, медленно, один раз, и сказал:

– Иди работай.

Я встал, забрал папку и вышел.

В коридоре как всегда слышался стук печатной машинки из конференц-зала, голоса агентов, отовсюду доносился запах кофе. Обычный рабочий день в здании ФБР на Пенсильвания-авеню.

Я позвонил Николь и договорился встретиться вечером, вместе пострелять в тире.

Глава 4
Тир

Субботнее утро, девять часов. Мы с Николь ехали на восток по Роут-50, мимо бензоколонок «Тексако» и закрытых мебельных магазинов с рождественскими распродажами, оставшимися на витринах с прошлого декабря.

Николь молча сидела на пассажирском сиденье, рука на колене, другая придерживала холщовую сумку с оружием. Утреннее солнце пробивало лобовое стекло наискосок, и пыль на приборной панели светилась, как мелкий песок.

Тир «Фэрфакс Шутинг Клаб» стоит на Роут-50 между автомойкой и заброшенным прицепом с надписью «Зимняя распродажа елок». Одноэтажное кирпичное здание, плоская крыша, вывеска из жести, белые буквы на зеленом фоне, краска в нижнем углу облупилась от дождей.

Парковка покрыта серым, мелким гравием, с пятнами машинного масла у бордюра. Три машины уже стояли здесь: коричневый «Бьюик Электра» с вмятиной на переднем крыле, красный пикап «Шевроле» и белый «Форд Гэлакси» с наклейкой Национальной стрелковой ассоциации на заднем бампере.

У нас не получилось вечером и мы решили приехать сюда утром.

Я заглушил двигатель. Открыл багажник, достал чехол с «Смит-Вессоном» и картонную коробку патронов «Федерал».38 «Спешл», пятьдесят штук.

Николь вышла со пассажирской стороны, перекинув сумку через плечо. Клапан сумки не застегнут, я заметил рукоятку «Смит-Вессона Модель 19» в потертой нейлоновой кобуре.

Запах пороха чувствовался уже на парковке. Не сильный, тонкий, кисловатый, просачивающийся через вентиляционные решетки в кирпичной стене.

Из-за двери доносились приглушенные хлопки, ровные, с интервалом в три-четыре секунды. Кто-то там уже стрелял.

Внутри нас встретил длинный коридор с бетонным полом, окрашенным серой краской, местами стершейся до темных проплешин. Слева стойка ресепшн, деревянная, потемневшая от времени, с витриной под стеклом.

На витрине коробки патронов разного калибра, банка оружейного масла «Хоппе’с №9» с красной этикеткой, пара наушников-чашек «Пелтор», кожаные перчатки и стопка бумажных мишеней, сложенных вчетверо. На стене за стойкой планка с двенадцатью крючками, на каждом висел ключ от дорожки с номером на картонной бирке.

Пять крючков пустовали. Рядом висела фотография в рамке, молодой Хэнк в форме морской пехоты, худой, с коротким ежиком волос и широкой улыбкой, на заднем плане пальмы и казармы.

Тихоокеанский театр боевых действий, сороковые годы. Ниже вымпел Третьей дивизии морской пехоты, выцветший до бледно-красного цвета.

Сам Хэнк стоял за стойкой. Шестьдесят лет, ежик волос превратился в загорелую лысину, окруженную полукольцом седых волос, стриженных по-военному коротко. Широкие плечи, массивные руки с вздувшимися венами, пальцы толстые и короткие.

На нем была клетчатая рубашка с закатанными рукавами, на левом предплечье выцветшая татуировка, якорь и орел, эмблема Корпуса. На стойке перед ним стояли кружка кофе с остывшей пенкой, пепельница с тлеющей сигаретой «Кэмел» без фильтра и раскрытая газета «Фэрфакс Джорнал», на странице объявлений.

– Доброе утро, Хэнк.

Он поднял глаза и кивнул мне.

– Итан. – Посмотрел на Николь. Секундная пауза. Ни удивления, ни лишнего интереса. – Две дорожки?

– Две. Третья и четвертая, если свободны.

– Свободны.

Он выдвинул ящик под стойкой, достал журнал, толстую тетрадь в коленкоровом переплете и раскрыл на текущей странице. Провел пальцем по строчкам, по именам, датам, номерам дорожек, записанных карандашом.

Вписал: «Митчелл, И. Дор. 3. Дор. 4. 9:10 утр.» Повернул тетрадь ко мне. Я расписался.

– Шесть долларов. – Хэнк положил ладонь на стойку.

Я достал из кармана бумажник, отсчитал шесть однодолларовых банкнот. Хэнк убрал деньги в жестяную кассу под стойкой, не глядя.

– Мишени?

– Четыре штуки. Би-двадцать семь.

Он наклонился под стойку и вытащил четыре бумажных силуэта, сложенных пополам. Стандартные мишени Би-27, черный контур торса и головы на белом фоне, концентрические зоны поражения, цифры от семи до десяти.

Те самые, по которым я привык стрелять постоянно, из них же стреляла вся страна, каждый полицейский участок, каждый стрелковый клуб, каждая военная база от Мэна до Калифорнии.

– Защита для ушей? – спросил Хэнк, глядя на Николь.

– У меня есть, – сказала она.

Хэнк кивнул и вернулся к газете.

Мы прошли через тяжелую дверь с пружинным доводчиком, обитую серым звукоизоляционным поролоном, местами оторванным и свисающим клочьями. За дверью нам открылся стрелковый зал.

Длинное низкое помещение, футов восемьдесят в глубину, потолок фунтов в девять высотой, бетон, выкрашенный в грязно-белый цвет. Двенадцать стрелковых дорожек, разделенных деревянными перегородками из фанеры, каждая дорожка шириной около четырех футов.

Над каждой позицией вытяжной вентилятор «Дженерал Электрик» на металлическом кронштейне, лопасти медленно крутились, гоняя горячий воздух, пропитанный порохом. Толку от них немного.

Дым стоял в зале сизыми слоями, подсвеченными длинными люминесцентными лампами под потолком. Две лампы из шести мигали, одна не горела совсем.

На второй дорожке стрелял мужчина лет сорока в ковбойских сапогах и джинсовой куртке, крупный калибр, кажется.44, каждый выстрел отдавался ударом в грудную клетку. На дорожке номер шесть пара, муж и жена, она заряжала маленький «Кольт Детектив Спешл», он поправлял мишень на тросе.

На дорожке восемь кто-то стрелял размеренно, с паузами, но перегородка закрывала обзор, я видел только верх головы, седые волосы, аккуратно зачесанные назад.

Мы заняли третью и четвертую.

Каждая дорожка одинаковая. Деревянная полка на уровне пояса, фут шириной, потемневшая от масла и пороховой гари.

На полке зажим для мишени и рычаг тросовой системы. Мишень крепится к металлической каретке на тросе, рычаг приводит каретку в движение, от позиции стрелка до дальней стены. Под рычагом разметка: «7 ярдов», «15 ярдов», «25 ярдов», «50 ярдов». Цифры нанесены белой краской, местами стерты.

Николь поставила сумку на полку, расстегнула и достала «Смит-Вессон Модель 19». Четырехдюймовый ствол, вороненая сталь, рукоятка из темного ореха с мелкой насечкой.

Ни одной царапины. Оружие выглядело новым, хотя я знал, что она стреляла из него не одну сотню раз.

Николь просто ухаживала за ним с той же методичностью, с какой делала все остальное. Рядом она положила коробку патронов «Ремингтон».357 «Магнум», зеленая картонная коробка с пятьюдесятью штуками, и плоскую жестяную банку оружейного масла «3-в-1».

Я раскрыл чехол. Служебный «Смит-Вессон Модель 10», калибр.38 «Спешл».

Четырехдюймовый ствол, воронение на рамке потерто в двух местах, у спусковой скобы и на затыльнике рукоятки, там, где металл постоянно касается кобуры. Стандартное оружие агентов ФБР, верное и безотказное, без претензий.

Откинул барабан, проверил шесть камор, все чистые, смазанные. Закрыл.

Николь прикрепила мишень к каретке, опустила рычаг, и трос с тихим лязгом потащил бумажный силуэт вглубь зала. Двадцать пять ярдов.

Каретка остановилась, мишень покачалась и замерла. Черный силуэт на белом фоне, освещенный лампой над дорожкой.

Я сделал то же самое на третьей дорожке.

Николь надела наушники-чашки, черные, потертые, с толстыми поролоновыми подкладками. Я вставил восковые беруши.

Николь открыла коробку патронов. Достала шесть штук, латунные гильзы с медным пулевым наконечником, каждый длиннее и толще, чем у.38 «Спешл». У калибра.357 «Магнум» тот же размер рамки, но заряд мощнее, скорость пули выше, отдача ощутимо сильнее.

Вставила патроны в барабан, по одному, большим и указательным пальцем правой руки. Закрыла барабан, провернула, щелчок-щелчок-щелчок, шесть камор встали на место.

Подняла оружие. Левая нога вперед, правая назад, стопы чуть шире плеч. Корпус развернут примерно на сорок пять градусов к мишени.

Обе руки вытянуты, правая держит рукоятку, левая обхватывает правый кулак снизу. Стойка Уивера, правильная, устойчивая и компактная.

И вот кое-какие нюансы. Николь стреляла в одиночном взводе.

Перед каждым выстрелом большой палец правой руки ложился на курок и тянул назад до щелчка. Курок зафиксирован.

Усилие на спусковом крючке падает с двенадцати фунтов до трех с половиной. Максимальный контроль выстрела.

Так стреляют снайперы и соревновательные стрелки. Так стреляют люди, для которых важно чтобы каждая пуля попала туда, куда направлен ствол, без вариантов.

Это ее научил отец. Она упоминала это пару раз, коротко, про отца, фермера из Вермонта, охотника, стрелявшего всю жизнь. Девочка росла с винтовкой в руках, и к восемнадцати годам укладывала белохвостого оленя с двухсот ярдов.

Первый выстрел. Грохот.357 «Магнума» в замкнутом бетонном помещении совсем другое дело, чем на открытом полигоне.

Звук ударяет в стены, отражается, бьет по ребрам. Зубы сводит даже сквозь беруши.

Вспышка бьет из дула длиной в ладонь, оранжевая и яркая. Пороховой дым вылетает облаком и тут же подхватывается вентилятором.

Николь опустила ствол, взвела курок и подняла снова. Вдох, пауза, выстрел. Опустила, взвела и подняла.

Ритм ровный, интервал четыре-пять секунд. Ни суеты, ни лишних движений. Лицо спокойное, сосредоточенное, глаза не отрываются от мишени.

Шесть выстрелов. Откинула барабан, вытряхнула горячие гильзы на полку, латунь зазвенела о дерево. Зарядила еще четыре. Закрыла, взвела и подняла ствол.

Седьмой выстрел. Восьмой. Девятый. Десятый.

Она опустила оружие. Откинула барабан, проверила каморы.

Положила «Смит-Вессон» на полку стволом в сторону мишеней. Сняла наушники и повесила на шею.

Потянула рычаг. Трос загудел, каретка поехала обратно. Мишень приближалась, покачиваясь на тросе. Николь сняла бумажный силуэт с зажима и положила на полку.

Десять отверстий. Все в центральной зоне, в верхней части торса и голове.

Кучность пять дюймов. С двадцати пяти ярдов. Из револьвера калибра.357, с отдачей, способной задрать ствол на полфута при каждом выстреле. Можно накрыть все десять дырок раскрытой ладонью.

Я посмотрел на мишень и промолчал.

Николь свернула бумагу пополам и убрала в сумку. Прикрепила новую мишень, отправила на двадцать пять ярдов. Вернулась к оружию.

Я отстрелял свою серию из десяти патронов. Стандартно, без фокусов, самовзводом, двенадцать фунтов на спуске.

Мушка, целик, мишень, давление и в конце выстрел. Девяносто шесть из ста, четыре пули ушли в девятку. Нормально для тренировки.

Мы стреляли рядом минут сорок, каждый на дорожке, не разговаривая между собой. В тире не разговаривают.