Текст книги "Криминалист 7 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Сухая зона напротив, черный увеличитель «Безелер 23С II», с объективом «Шнайдер Компонон» 50 миллиметров. Коробка с глянцевой фотобумагой «Кодак Поликонтраст», восемь на десять дюймов. Резак, линейка и пинцет с резиновыми наконечниками.

Я запер дверь. Включил красный фонарь, выключил белый свет. Комната погрузилась в красноватый полумрак, таинственный, мягкий, как внутренность закрытых глаз.

Открыл кассету «Никона», вынул рулон пленки. «Кодак Три-Икс», тридцать шесть кадров, отснято двенадцать. Обрезал хвост, в темноте, на ощупь. Заправил пленку в спираль бачка, по канавке, виток за витком. Закрыл крышку.

Теперь можно включить свет.

Проявитель «Д-76», разведен один к одному, двести пятьдесят миллилитров концентрата, двести пятьдесят воды. Температура шестьдесят восемь градусов по Фаренгейту, я проверил градусником, подогрел под краном, довел до нужной.

Залил в бачок. Засек время на «Таймексе», одиннадцать минут для «Три-Икс» при этой температуре и разведении. Первые тридцать секунд непрерывная агитация, потом по десять секунд каждую минуту. Я переворачивал бачок, слушал тихое бульканье жидкости внутри и считал.

Прошло одиннадцать минут. Слил проявитель. Теперь в стоп-ванну на тридцать секунд, с уксусной кислотой и характерным резким запахом.

Тоже слил. Фиксаж пять минут с агитацией. Снова слив.

Промывка в бачке под струей холодной воды двадцать минут. Капля «Фото-Фло» в последнюю ванну, смачиватель не дает пленке сохнуть с пятнами.

Открыл бачок. Вытянул пленку, мокрую, блестящую, полупрозрачную ленту с маленькими прямоугольниками кадров. Повесил на зажимах к натянутой леске над раковиной, внизу прицепил грузики-прищепки, чтобы пленка не скручивалась. Через полчаса высохнет.

Глава 10
Грунт

Пока пленка сохла, я поднялся наверх. Коул уже вернулся, сидел за рабочим столом в общем зале, галстук ослаблен, рубашка темная от пота подмышками. Рядом вентилятор «Дженерал Электрик» на подставке, крутился на максимуме, гонял горячий воздух.

– Тернер ждет нас в три, – сказал Коул. – Ребека-стрит, двадцать минут отсюда.

– Хорошо. Мне нужны образцы почвы с места, где нашли тело Фаулера. Полиция изымала их?

Коул открыл папку и полистал.

– Нет. В полицейском отчете ни слова об образцах грунта. Не брали.

– Тогда мне нужно туда съездить и взять самому. Тело лежало у западного ограждения, четыре фута от забора. Какой грунт там, гравий или земля?

– Гравийная полоса вдоль периметра. Но под гравием глина.

– Нужна глина. Из-под гравия, на глубине дюймов трех-четырех. Там, где тело лежало, грунт должен сохранить следы, если были потеки нефти или необычные компоненты.

– Поедем сейчас?

– Да. Успеем до визита к Тернеру.

Мы поехали на терминал, на этот раз через главные ворота, открыто, с удостоверениями. Диккерт маячил у конторы, увидел нас, поднял руку в приветствии. Я кивнул, не останавливаясь.

Западный периметр. Место, где нашли тело, я запомнил по фотографиям из полицейского рапорта.

Забор из рабицы, столб с прожектором, гравийная полоса шириной четыре фута. Две недели прошло. Но гравий консервативный материал. Под ним слой грунта, не тронутый человеком.

Я встал на колени. Раздвинул гравий руками, добрался до глины.

Бурая, плотная, влажная от ночной росы. Набрал три горсти в банки из-под «Гербер», те же, что утром, я купил шесть штук в «Уолгринс» с запасом. Пометил: «Проба 4 место обнаружения тела, зап. периметр, ГКПС, 17.10.72. Митчелл.»

Коул стоял рядом, скрестив руки, и смотрел.

– Что ты надеешься найти?

– Совпадение. Или несовпадение.

– С чем?

– С образцами от горловины люка.

Коул помолчал.

– Ты считаешь, что тело перетащили сюда?

– В полицейском рапорте указано, что тело лежало лицом вверх, ноги к забору, голова к территории. Пистолет в кобуре, фонарь в трех футах. Если Фаулера застрелили в другом месте и перенесли сюда, чтобы выглядело как ограбление у периметра, в грунте под телом останутся следы грунта из того места. Почва переносится на одежде, обуви и волосах. Нефтяной суглинок вещь специфическая. Он встречается только в определенных зонах терминала.

– У резервуаров, – сказал Коул.

– У резервуаров. Или у трубопроводов. Или у горловины, которую мы нашли сегодня утром.

Коул посмотрел на забор. На столб с прожектором. На территорию с резервуарами, трубами и насосной.

– Ладно, – сказал он. – Поехали к Тернеру.

Он показал мне дорогу, сам отправился в офис.

Криминалистическая лаборатория Хьюстона на Ребека-стрит это одноэтажное кирпичное здание, бывший склад, переоборудованный под лабораторные нужды. Парковка на три машины, у входа табличка «Городская криминалистическая служба округа Хэррис» и надпись «Вход только для сотрудников», отпечатанная на картоне от руки.

Внутри коридор с линолеумным полом, запах химикатов и дезинфекции, двери с номерами. Тернер ждал в лаборатории номер два, небольшом помещении, футов пятнадцать на двадцать, с двумя рабочими столами, вытяжным шкафом и стеллажами вдоль стен.

Боб Тернер. Сорок лет, среднего роста, полноватый, залысина, рыжеватые бакенбарды, сейчас бакенбарды носили все, от сенаторов до автомехаников.

Лицо круглое, спокойное, глаза слегка сощуренные, как у человека, привыкшего смотреть в окуляр. Белый лабораторный халат, под ним голубая рубашка с короткими рукавами, в нагрудном кармане авторучка и механический карандаш. Руки большие, неожиданно аккуратные.

– Ларри сказал, у вас есть образцы почвы для анализа, – произнес Тернер вместо приветствия.

– Шесть банок. Три с одного участка, три с другого. Мне нужен сравнительный седиментационный анализ.

– Что ищете?

– Совпадение или расхождение в составе грунта. Первый участок территория нефтяного терминала, зона у трубопровода. Второй периметр того же терминала, гравийная полоса.

Тернер взял банки, поставил на стол. Открыл одну, понюхал.

– Нефтяной суглинок, – сказал он. – Чувствуется. – Открыл вторую, из периметра. Понюхал. – Этот чище. Меньше углеводородов.

– Вот это и нужно определить точно.

– Сделаем. – Он посмотрел на часы. – Часа два-три.

Я расставил банки на столе и спросил:

– Можно мне сделать часть работы самому? Хочу разобраться в методике.

Тернер посмотрел на меня без энтузиазма. Потом пожал плечами.

– Как хотите, агент. Только перчатки наденьте. И халат вон в шкафу.

Я надел халат, натянул латексные перчатки. Тернер выложил на стол инструменты.

Фарфоровая ступка и пестик для растирания комков. Стопка сит, пять штук, нанизанных друг на друга, верхнее с крупной ячейкой, четыре миллиметра, следующее два миллиметра, потом один, потом полмиллиметра, нижнее, сто меш, стандартная геологическая шкала.

Каждое сито это латунная рамка дюймов восемь в диаметре, с натянутой проволочной сеткой. Внизу поддон для сбора самой тонкой фракции.

– Начинаем с сухого просеивания, – сказал Тернер. – Берете образец, граммов пятьдесят, растираете крупные комки в ступке, не давите, разминаете. Потом засыпаете в верхнее сито и ставите на качалку.

Качалка, «Тайлер Ро-Тап», стоявшая на отдельном столе у стены. Механический аппарат, чугунный, тяжелый, размером с большую пишущую машинку.

Стопка сит крепится к платформе зажимами. Мотор трясет платформу круговым движением и одновременно бьет по ней сверху молоточком, со звуком ро-тап, ро-тап, имитируя ручное просеивание, только быстрее и равномернее.

Я взял первый образец из банки, помеченной «Проба 1, основание горловины». Высыпал горсть темно-бурого грунта в ступку.

Растер пестиком, мягко, без нажима, разбивая слипшиеся комки. Грунт пах нефтью, тяжело и густо. Мелкие крупинки блестели на белом фарфоре, кварц, слюда, что-то металлическое.

Засыпал образец в верхнее сито. Поставил стопку на платформу качалки.

Тернер подошел, проверил крепление, подтянул два зажима, и нажал кнопку. Мотор загудел, платформа пошла в ход. Ро-тап, ро-тап, ро-тап, раздался ритмичный стук молоточка, вибрация пошла по столу, мелкая пыль поднялась облачком и тут же села.

– Восемь минут, – сказал Тернер. – Потом снимаем и взвешиваем каждую фракцию.

Качалка стучала и тряслась. Я стоял рядом и записывал в блокнот: «Образец 1. Проба горловины. Сухое просеивание. Начало 15:24.»

Таймер щелкнул. Тернер выключил машину. Я снял стопку с платформы, разобрал сита по одному.

На каждом своя фракция, от крупной до мелкой. Верхнее сито, четыре миллиметра, почти пустое, несколько мелких камешков.

Второе, на два миллиметра, содержало горсть песчаных зерен, темных, маслянистых. В третьем мелкий песок, светлее, с рыжими крупинками. В четвертом серо-коричневая тонкая пудра. В поддоне самая мелкая фракция, как мука, с легким блеском.

Тернер подвел меня к весам. «Мэтлер Н-16», аналитические, лабораторные, с латунной чашкой под стеклянным колпаком и шкалой до двухсот граммов, точность десятая доля миллиграмма.

Корпус черный, с хромированными деталями, ручки настройки по бокам. Под чашкой уровень с пузырьком воздуха, показывающий горизонтальность.

– Тарируйте чашку, – сказал Тернер. – Вот этим рычажком. Стрелка на ноль. Потом высыпайте фракцию, записывайте вес.

Я тарировал. Высыпал фракцию из верхнего сита на чашку, мелкие камешки стукнули о латунь.

Стрелка поплыла, остановилась на уровне ноль целых восемь десятых грамма. Записал.

Следующая фракция четыре целых два грамма. Затем на двенадцать целых и шесть. Потом девятнадцать целых одна. В поддоне восемь целых и три.

То же самое я проделал с образцом номер четыре, почва с места, где нашли тело. Ступка, сита, потом качалка и весы.

Время заняло те же восемь минут, те же пять фракций. Записал все цифры в блокнот, столбиком, рядом с первым образцом.

Тернер наблюдал, прислонившись к стеллажу и скрестив руки. Не торопил, не комментировал.

– Теперь мокрый анализ, – сказал он. – Берем фракции три и четыре из каждого образца, это средний и мелкий песок, они самые информативные. Растворяем в дистиллированной воде, пропускаем через центрифугу, осаждаем по плотности. Тяжелые частицы, кварц и полевой шпат, садятся быстро. Легкие, то есть глина, органика, нефтяные компоненты, оседают медленнее. По скорости осаждения определяем состав.

Он достал из шкафа настольную центрифугу «Интернэшнл Клиникал», хромированную, с крышкой и четырьмя гнездами для пробирок. Рядом штатив с пробирками, пипетки, бутыль дистиллированной воды и мензурки.

Я отмерил по два грамма третьей фракции из каждого образца. Засыпал в пробирки. Залил десятью миллилитрами дистиллированной воды из мензурки.

Закрыл пробирки резиновыми пробками. Потряс, грунт взметнулся в воде, жидкость помутнела, стала коричнево-серой в обеих пробирках. Почти одинакового цвета.

Тернер поставил пробирки в центрифугу. Закрыл крышку и включил аппарат. Мотор загудел, набрал обороты, получилось жужжание высокого тона, ровное, как работающая турбина. Три минуты на скорости три тысячи оборотов.

Центрифуга остановилась. Тернер вынул пробирки и поставил в штатив. Мы оба наклонились.

В каждой пробирке получилось три слоя. Внизу тяжелый осадок, темный и плотный. В середине полоска помутнее, серо-коричневая, мелкая фракция с нефтяными компонентами. Сверху светлая жидкость, почти прозрачная, с легким масляным пятном на поверхности.

Тернер взял пробирку из первого образца, поднес к свету. Потом вторую. Сравнил.

– Средний слой, – сказал он. – Видите? Коричневато-серый, с масляным блеском. Нефтяной суглинок. Пахнет углеводородами. – Поставил обе пробирки рядом. – А теперь смотрите, плотность осадка, цвет среднего слоя, толщина верхней пленки. Сравните.

Я сравнил. Плотность нижнего осадка визуально одинаковая, оба темные, оба одной толщины в пробирке.

Средний слой одного цвета, одной мутности, оба с характерным маслянистым блеском. Верхняя пленка в обеих пробирках тонкая, радужная.

– Рыжие крупинки видите? – спросил Тернер, показывая пинцетом на осадок. – Железооксидный песок. Примесь. Встречается в грунтах рядом с металлическими конструкциями, когда ржавчина десятилетиями крошится в почву. Резервуары, трубопроводы, опоры, все это дает железооксид. Характерная штука, не везде встретишь.

Он выловил пинцетом несколько крупинок из каждой пробирки. Положил на предметное стекло.

Подвинул к настольному бинокулярному микроскопу «Бауш энд Ломб», с подсветкой снизу. Посмотрел. Поправил фокус. Потом отодвинулся и кивнул мне.

Я приложился к окулярам. Крупинки, увеличенные в двадцать раз, маленькие неровные зерна, рыже-бурые, с металлическим блеском на изломе. Рядом зерна кварца, полупрозрачные, и темные, маслянистые частицы нефтяного суглинка, блестящие, как мокрый уголь.

Тернер переставил стекло, чтобы посмотреть второй образец. Та же картина. Те же рыжие крупинки, тот же кварц, тот же суглинок.

– Теперь таблица, – сказал Тернер.

Он сел за стол, взял линейку и карандаш. Начертил сравнительную таблицу на чистом листе, в две колонки, по одной на каждый образец.

Я продиктовал цифры из блокнота. Тернер записал и подсчитал проценты.

Таблица заполнилась. Тернер положил карандаш. Откинулся на спинке стула.

Фракционные профили двух образцов почти идентичны. Расхождения в пределах двух-трех процентов по каждой фракции, нормальная вариация для проб, взятых с расстояния в сто футов на одной территории.

Цвет осадка одинаковый. Плотность тоже одинаковая. Нефтяной суглинок присутствует в обоих. Железооксидный песок также есть в обоих, примерно в одинаковой концентрации.

Тернер посмотрел на таблицу. Потом на меня.

– Одно место, – сказал он.

– Именно.

Тернер помолчал. Потянулся к кружке с кофе на краю стола, холодный и давнишний. Отхлебнул.

– Агент, я не знаю, что у вас за дело. Ларри сказал, не спрашивать. Но я скажу вам одну вещь. Такой грунт, нефтяной суглинок с железооксидной примесью, встречается только в непосредственной близости от стальных конструкций на нефтяных объектах. У резервуаров, у трубопроводных опор, у насосных. Если ваше второе место находки гравийная полоса у периметра, в стороне от резервуаров, этот грунт попал туда не из-под земли. Его принесли.

– На одежде, – сказал я.

– На одежде, на обуви или волосах. На чем угодно, что контактировало с источником. Перенос грунта это классический индикатор перемещения тела.

Я записал заключение в блокнот. Попросил Тернера оформить результаты на бланке лаборатории с подписью и датой. Он кивнул, сказал, что через час будет готово.

Мы с Коулом встретились на парковке перед отделением ФБР. Солнце снижалось, но жара не отступала, девяносто два по Фаренгейту, влажность такая, что стеклянные банки в руках покрылись конденсатом, пока я вышел из машины.

Коул закурил. Прислонился к капоту «Форда». Посмотрел на меня, пока я рассказал ему о находках. Он подумал и ответил:

– Итан. Тело перетащили. Нефть сливали через нелегальную трубу. Под пустырем зарыта цистерна. Диккерт проводил замеры в каждую ночь, когда резервуар терял нефть. Фаулер написал о запахе нефти у забора и через девятнадцать дней мертв. – Он затянулся. – Я правильно все разложил?

– Правильно.

– Тогда у тебя есть все для ордера. Федеральное мошенничество с документами, накладные «Агилеры». По убийству пулю сравним с оружием, когда найдем стрелка. Можно брать Диккерта.

– Нет, – сказал я.

Коул поднял бровь.

– Нет?

– Диккерт техдиректор. Он приварил трубу, сливал нефть, он, скорее всего, организовал убийство. Но не стрелял сам. Фаулера убил кто-то другой, профессионал, стрелявший из засады, знавший маршрут обхода. Этот человек не работает на терминале. Он приехал, сделал свое дело и уехал. Если мы арестуем Диккерта сейчас, он потребует адвоката, а стрелок исчезнет.

– Тогда что?

– Нужна ловушка. Диккерт не знает, что мы нашли люк и цистерну. Не знает, что мы строим график уровней. Он считает, что я проверяю полицейский рапорт по ограблению, типичная бюрократическая проверка для «Атлантик Ричфилд». Пусть продолжает так считать.

Коул ждал продолжения.

– Следующий слив через четыре-шесть дней, если ритм сохраняется. Двенадцать-четырнадцать дней с последнего провала, который я вижу на графике. Я закрою расследование, подтвердив, что это было ограбление, чтобы они успокоились. Диккерт как обычно включит клапан, нефть пойдет в цистерну за забором, и ночью приедет цистерна «Агилеры», чтобы забрать. Если мы возьмем цистерну с нефтью на выезде, у нас будет виновный в мошенничестве с поличным. Он сдаст Диккерта. Диккерт, прижатый со всех сторон, сдаст стрелка.

Коул докурил. Бросил окурок и растер ботинком.

– Четыре-шесть дней.

– Да. Мне нужно тайно остаться в Хьюстоне и ждать. И мне нужны люди для наблюдения за пустырем, чтобы зафиксировать приезд цистерны.

– Сколько людей?

– Двое. Посменно. Ночью, с десяти вечера до шести утра.

Коул подумал.

– Могу дать одного из отделения. Второго придется просить у босса.

– Позвоню Томпсону сегодня вечером.

Коул кивнул. Сел в машину. Я сел в свой арендованный автомобиль. Банки с оставшимися образцами лежали на заднем сиденье, в коробке. Пленка с двенадцатью кадрами в кармане рубашки, высохла, нарезана прямоугольниками и убрана в целлулоидный конверт.

Я поехал по Ребека-стрит к хайвэю. В Хьюстоне наступал вечер, небо оранжевое над промзоной, уже горели факелы нефтеперегонных заводов, и их отражения ложились на мутную воду каналов длинными дрожащими полосами.

Я посмотрел на проплывающие за окном резервуары, трубы и заборы. Нефтяная страна. Большие деньги, большие трубы, маленькие люди с большими секретами.

Глава 11
Ранчо

Второй день ожидания. По графику следующий слив не раньше воскресенья, может быть, во вторник.

Наблюдение за пустырем организовано, стажер Билли Кеннеди и агент хьюстонского отделения Пол Остерман дежурят ночами посменно, в арендованном «Шевроле», на грунтовой дороге в ста пятидесяти ярдах от западного забора. Бинокль, фонарь, рация и термос.

Пока ничего. Пустырь пуст, цистерна не приезжала.

Делать нечего. Точнее делать есть что, но все уже сделано.

Образцы у Тернера, бланк с результатами в портфеле. Пленка проявлена, отпечатки высушены, подшиты в папку. Журнал обходов перечитан трижды, а журналы въезда транспорта запрошены, Коул ждет ответ от руководства терминала.

Суточные карты отсортированы и убраны в коробку. Тетрадь с графиками и таблицами в сейфе хьюстонского отделения ФБР. Томпсон предупрежден. Чен в Вашингтоне получил образцы почвы с утренней почтой «Федерал Экспресс» и подтвердит результаты Тернера через два-три дня.

Накануне я позвонил Хамфрису в «Атлантик Ричфилд». Номер взял из письма, прямой, без секретаря. Трубку взяли на втором гудке.

– Хамфрис.

– Агент Митчелл, ФБР. Вашингтонское отделение. Звоню по вашему запросу о терминале «Галф Кост Петролеум».

– Да, агент. Слушаю.

Голос энергичный, деловой, голос вице-президента нефтяной корпорации, привыкшего тратить на телефонный разговор ровно столько времени, сколько нужно, и ни секунды больше.

– Я провел осмотр терминала и побеседовал с персоналом. Полицейский рапорт в целом соответствует обстоятельствам, там темный периметр, отсутствие свидетелей, признаки ограбления. – Пауза. Я подбирал слова с той осторожностью, с какой подбирают инструмент для хрупкой детали. – Однако мне нужно еще два-три дня, чтобы завершить формальную проверку документации. Правила Комиссии по межштатной торговле требуют, чтобы отчет включал анализ журналов охраны и протоколов обслуживания территории. Бумажная работа.

– Понимаю. – Хамфрис помолчал полсекунды. – Значит, ваш предварительный вывод, что это ограбление?

– Предварительный да. Окончательный отчет будет на следующей неделе.

– Нас это устраивает. Главное, чтобы в отчете стояло, что федеральное расследование проведено и выводы местной полиции не оспариваются. Для Комиссии этого достаточно.

– Именно это и будет в отчете, мистер Хамфрис.

– Отлично. Спасибо, агент.

Повесил трубку.

Я положил трубку на рычаг и посмотрел на нее. Ложь тоже инструмент расследования, такой же, как рулетка и фотоаппарат.

Хамфрис доложит руководству «Атлантик Ричфилд», что ФБР подтверждает ограбление. Руководство расслабится. Информация, как вода, течет вниз, от вице-президента к менеджерам, от менеджеров к персоналу терминала.

Через день-два Диккерт услышит от кого-нибудь из головного офиса, что федерал из Вашингтона почти закончил проверку и ничего не нашел. Бумажная работа, формальность. Скоро уедет.

Диккерт расслабится тоже. И включит клапан по графику.

Я открыл блокнот и записал дату звонка. Рядом слово «Хамфрис» и короткую пометку: «Деза. Версия ограбл. подтв. предвар.»

Потом закрыл блокнот и убрал в портфель. Теперь осталось ждать.

Ожидание самая тяжелая часть любого дела. Не опасная, не утомительная, просто тяжелая, как камень в кармане, и ничего с ним не сделаешь.

В четверг вечером, в общем зале хьюстонского отделения, я познакомился с Джимом Тейлором.

Хьюстонское отделение ФБР занимало третий этаж федерального здания на Ревир-стрит. Открытый зал с двумя десятками столов, разделенных перегородками в четыре фута высотой, так что каждый агент видел макушки соседей, но не лица.

Телефоны постоянно звонили. Стучали пишущие машинки. Из кондиционеров дул воздух, который в октябре работал на полную мощность, потому что за окном девяносто три по Фаренгейту.

Тейлор сидел через три стола от рабочего места, выделенного мне Коулом. Сорок пять лет, техасец это видно сразу, даже без слов.

Высокий, жилистый, загар красно-коричневый, как обожженная глина. Усы длинные, подкововидные, в техасском стиле.

Волосы темные, с сединой на висках, коротко стрижены. На поясе «Кольт» Government Model.45 в открытой кожаной кобуре.

Я видел такие же у большинства агентов в хьюстонском отделении. 45 калибр здесь предпочитали.38-му, в отличие от Вашингтона.

На столе у Тейлора стопка папок, стакан с кофе, пепельница, заполненная до краев, и деревянная рамка с фотографией. Молодой Тейлор в армейской форме, Корея, на фоне палатки и горной гряды.

Мы разговорились у кофейного автомата. Тейлор спросил, как продвигается дело, я ответил коротко: «Жду.» Он кивнул, налил кофе, отхлебнул и скривился.

– Этот автомат варит кофе хуже, чем мой конь жует траву. – Посмотрел на меня. – Ты стреляешь?

– Да.

– Из чего?

– «Смит-Вессон Модель 10»,.38. Служебный.

Тейлор поморщился с тем же выражением, что и от кофе.

– Тридцать восьмой. Ладно. – Пауза. – Завтра пятница. Ты занят?

– Нет.

– У меня приятель, Чак Морисс, держит ранчо в сорока милях на запад. Бывший морпех, тоже Корея. Стрельбище у него за домом, четыреста ярдов, стальные гонги, все как положено. Приезжает еще один парень, Уэйн Добсон, чемпион штата по пистолету, третий год подряд. Поедешь?

– Поеду.

– Заеду за тобой в восемь. Успеем пролететь сорок миль до жары.

* * *

На следующее утро Тейлор подъехал к «Холидей Инн» на потрепанном «Шевроле Сильверадо» семьдесят первого года.

Пикап цвета выгоревшей травы, с ржавчиной на порогах, ветровое стекло с длинной трещиной идущей от нижнего угла. В кузове брезент, затянутый резиновыми стяжками, под ним длинные чехлы. В кабине играло радио, кантри-станция Мерл Хаггард.

Я бросил сумку на заднее сиденье и сел вперед.

– Оружие взял? – спросил Тейлор.

– «Смит-Вессон» и две коробки патронов.

Тейлор покачал головой.

– Сгодится для начала. Остальное найдется у Чака.

Он тронулся и вывернул на Мэйн-стрит, потом поехал на хайвэй US-90, на запад. Хьюстон остался позади за двадцать минут, сначала многоэтажки даунтауна, потом торговые полосы, бензоколонки и пригороды. Потом город кончился, и началась равнина.

Техасская прерия в октябре плоская, до горизонта, желто-бурая, как выгоревший газон. Редкие дубы с узловатыми ветками, мескитовые кусты, колючие и низкие, вдоль дороги деревянные столбы ограждений с тремя рядами колючей проволоки.

За столбами пастбища, стада герефордов, рыже-белые пятна на желтом фоне. Линии электропередач тянулись от столба к столбу, провисая в жаре. Небо огромное, белесо-голубое, без единого облака, выбеленное солнцем до цвета старой простыни.

Тейлор ехал, держа руль одной рукой, другой придерживал кружку с кофе из термоса. Рассказывал по дороге, коротко, без лишних слов, в техасской манере, когда информация идет порциями, между глотками.

– Чак Морисс. Пятьдесят восемь лет. Был в Корее, в Первой дивизии морской пехоты, Чосинское водохранилище. Вернулся с обморожением на обеих ногах, медалью «Бронзовая звезда» и абсолютным нежеланием работать на кого-либо. Купил ранчо в шестьдесят первом, разводит герефордов. Тысяча акров, половина пастбище, половина мескитовый буш. Стрельбище построил сам, на задах, за конюшней. – Глоток кофе. – Есть кое-что интересное в чехлах. Не буду портить сюрприз.

– А Добсон?

– Уэйн Добсон. Ему тридцать восемь лет. Механик из Пасадены, чинит грузовики. Неприметный человек, рубашка в клетку, «Рэнглер» и рабочие ботинки. Но стреляет так, что армейские снайперы приезжают посмотреть. Чемпион Техаса по пистолету три года подряд. Тихий, слов лишних не тратит. Приносит «Кольт Голд Кап», и дальше говорить не о чем.

Мы свернули с хайвэя на грунтовую дорогу, на две колеи из утрамбованной глины. За пикапом поднялось облако рыжей пыли.

Проехали через мескитовый буш, колючие кусты выше человеческого роста, зацепились ветками за крыло «Сильверадо» с характерным скрежетом. Потом буш расступился, и открылось ранчо.

Главный дом одноэтажный, из красного кирпича, с крытой верандой по фасаду, белые перила, две качалки. Рядом конюшня, длинная, дощатая, выкрашенная в темно-красный, и несколько хозяйственных построек, сарай, навес для техники, гараж.

На подъездной дорожке стоял «Форд F-250» с лебедкой на переднем бампере и пикап «Додж» с заляпанными грязью бортами. У крыльца лежали две собаки, рыжие, крупные, с обвислыми ушами, подняли головы, но не залаяли, привыкли к машинам.

Чак Морисс стоял у перил веранды с кружкой в руке. Крепкий, широкоплечий, рост средний.

Массивный, шея толстая, руки как у кузнеца, загорелые предплечья в венах. Белые усы, густые, подкововидные, как у Тейлора, но шире.

Лицо обветренное, морщины глубокие, глаза маленькие и прищуренные, как у человека, привыкшего смотреть на солнце. Одет в выцветшую зеленую футболку с надписью «USMC» на груди, джинсы и ковбойские сапоги со стертыми каблуками.

Протянул руку. Схватил как в тиски.

– Чак Морисс.

– Итан Митчелл.

Он смотрел на меня секунду оценивающим взглядом, быстрым, как щелчок затвора. Взгляд человека, привыкшего составлять мнение о людях во время рукопожатия.

– Джим говорит, ты стреляешь.

– Есть немного.

Чак хмыкнул и повернулся к веранде. Рядом с дверью стоял второй человек, среднего роста, ничем не примечательный.

Светлые волосы, лицо гладкое, без особых черт, из тех лиц, которые забываешь через минуту после знакомства. Клетчатая рубашка с короткими рукавами, джинсы «Рэнглер», рабочие ботинки. На поясе кобура, потертая, хорошо прилаженная к телу.

– Уэйн Добсон, – сказал он, протягивая руку. Голос ровный и негромкий.

– Итан Митчелл.

– Знаю. – Он пожал руку и отпустил. Не спросил, откуда и зачем. Просто кивнул и отошел к столу у стрелковых позиций.

Стрельбище располагалось за конюшней, просто поле, расчищенное от мескитовых кустов. Футов двести шириной, длиной уходящее к невысокому земляному валу в четырехстах ярдах.

Слева деревянный навес с длинным столом и скамейками. Справа шесть стрелковых позиций из деревянных упоров, мешки с песком, складные стулья.

Перед позициями мишени на разных дистанциях. На ста ярдах металлические гонги, круглые стальные диски дюймов двенадцать в диаметре, на шарнирных подвесках, при попадании диск откидывается назад и сам возвращается в прежнюю позицию. Чуть ближе деревянные фигуры, на семидесяти пяти ярдах.

На двухстах еще пара гонгов, поменьше. На трехстах ярдах ростовые силуэтные мишени из толстой фанеры. На четырехстах стальная бочка и рядом с ней мишенная рама с фанерным листом, десять на двадцать дюймов, и еще фанерные силуэты.

На столе у позиций Тейлор притащил чехлы. Четыре штуки, разной длины и толщины.

Чак подошел к столу и начал их расстегивать. Тейлор стоял рядом, лицо светилось, как у ребенка перед рождественской елкой.

Первый чехол длинный и тяжелый. Чак расстегнул молнию и откинул брезент.

На столе лежал «Браунинг» М2НВ. Крупнокалиберный пулемет, калибр.50 BMG. Длина пять с половиной футов, вес около восьмидесяти четырех фунтов без станка.

Ствол тяжелый, ребристый, вороненый, с пламегасителем на конце. Коробчатый приемник, рукоятка заряжания и затыльник. Рядом самодельный треножник из стальных труб, сваренных Чаком лично, крашенный в оливковый цвет.

Матерчатая лента на сто патронов, уже снаряженная, лежала в железной коробке. Латунные гильзы длиной в ладонь, тупоносые пули с темным наконечником.

Я смотрел на пулемет. В Куантико нам показывали М2 на стенде, но стрелять не давали, это не агентское оружие. Во Вьетнаме М2 стояли на бронетранспортерах и вертолетах, я видел и слышал их работу, но сам не стрелял.

– Купил на армейском аукционе в шестьдесят пятом, – сказал Чак. – Списанный, из Форт-Худа. Федеральная лицензия на автоматическое оружие, налог двести долларов, шесть месяцев бумажной волокиты. Зато легально. – Он погладил ствол ладонью, как шею лошади. – Патроны бронебойные, «Рэдбол»,.50 BMG. Пуля семьсот гран, начальная скорость две тысячи девятьсот футов в секунду. На четырехстах ярдах пробивает стальную плиту толщиной полдюйма.

Во втором чехле лежал «Томпсон» М1928А1. Пистолет-пулемет, калибр.45 ACP. Одиннадцать фунтов без магазина.

Дисковый магазин на пятьдесят патронов лежал рядом, тяжелый, плоский, круглый, как блин. Деревянный приклад и цевье, темный орех, отполированный ладонями.

Ствол с ребрами охлаждения, компенсатор на дуле. Оружие двадцатых годов, любимая игрушка Аль Капоне, Бонни и Клайда, Диллинджера, но в руках Чака оно не выглядело музейным экспонатом. Выглядело инструментом.

– Честное оружие, – сказал Чак. – Не «гангстерское». Честное.

В третьем чехле обнаружился «Ремингтон» М40. Снайперская винтовка Корпуса морской пехоты, калибр 7,62×51 НАТО.

Тяжелый ложемент из орехового дерева, матовое воронение без единого блика, прицел «Редфилд» десятикратного увеличения с крышками на линзах. Кожаный, армейский ремень с латунными пряжками.

Именно эта модель стояла на вооружении морских пехотинцев-снайперов во Вьетнаме с шестьдесят шестого года. Спуск отрегулирован до трех фунтов, легкий, сухой, с четким моментом срабатывания.

Четвертый чехол принес Добсон. Там был «Кольт» «Голд Кап Нэшнл Мэтч»,.45 ACP. Соревновательный пистолет, не армейский.

Воронение без единой потертости, рукоятка с мелкой насечкой, расширенный прицельный желоб, тюнингованный спуск, весом два с половиной фунта, то есть в два раза легче стандартного армейского «Кольта». Добсон достал, проверил патронник привычным движением и положил на стол.