Текст книги "Прерыватель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Алексей Загуляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

Глава 21. Возвращение в Баркингсайд

Увидеть отца оказалось для меня тяжелей, чем я думал. От излишней радости, которую я проявил при встрече, сдержало лишь то, что и он был в образе Джека, и я, собственно говоря, совсем не выглядел Алексеем. Я пытался представить наши объятия со стороны – и внутренне содрогался от отчаяния и смеха, которые каким‑то образом могли совместиться в одно целое. Да и взгляд Ольги, когда мы вошли в дом, в котором оставалась вся разыскиваемая мной компания, не менее красноречиво предостерегал меня от лишних телодвижений.

Мальчики вместе с Джеймсом (так они его называли) жили в одной половине дома, а девочки отдельно в другой.

Наше знакомство вынуждено было протекать быстро, поскольку уже к обеду в деревню обещал прибыть проводник из местных эвенков, чтобы сопроводить до Подкаменной Тунгуски мужчину и детей. Недалеко от старообрядческой деревни располагалась торговая фактория под названием Ванава́ра, где жили эвенкийские охотники и, по случаю, хорошие проводники по известным только им местам. Они не проявляли излишнего любопытства, поэтому никто не опасался за то, что они выдадут властям укрывшихся в деревне детей. А в сыскную часть и в самом деле пришёл запрос относительно странных путешествующих детей. Этот шлейф, как и предполагала Ольга, тянулся ещё от Кёльна. Благодаря Джеку, им благополучно удалось скрыться от любопытных глаз надзирателей и летучих отрядов. А потом вовремя появилась и Ольга.

Сами дети выглядели болезненно. Они уже несколько дней держались только на отваре из коры ивы, их сознание начинало путаться, а организм давать всё более частые сбои. Ничего этого гостеприимные в присутствии Кути хозяева не замечали. Я не знаю, какими иллюзиями наградил их пёс – мне пришлось наблюдать самую обыкновенную реальность, в которой занимались своими привычными делами крепкие женщины и мужчины, бессмысленно улыбаясь всякий раз, когда замечали кого‑нибудь из загостившихся чужаков.

Мне стоило некоторых усилий убедить детей в том, что им не следует идти вместе с Джеймсом, а достаточно лишь перестать пить ивовые отвары. Их выдающийся в обычном состоянии ум теперь плыл, и самым большим их желанием было только одно – вернуться наконец домой и забыть весь этот пережитый кошмар.

Дети, как и Табби в госпитале, знали всё самое существенное о прерывателях и потому просто решили довериться моей информации о том, что они до сих пор живы в своей временно́й линии и что родители с нетерпением ждут их возвращения (об отце Александра Шмурова и о судьбе упавшего из окна Кирилла я рассказать не решился).

То, что Джеку придётся теперь в одиночестве испытывать на себе действие перехлёста, поначалу его расстроило. Но он быстро рассудил, что так будет правильно, и на всякий случай поинтересовался у меня, сработает ли его идея с «метеоритом». Что я мог на это ответить? Я знал об этом не больше, чем он. Однако я ещё раз повторил для себя, что другого пути у отца не существует. Второй путь всё же имелся и был более очевиден – дождаться своей естественной смерти, оставаясь до конца Джеком, а дальше… Дальше, скорее всего, умереть по‑человечески, как и все люди, освободив свою душу и здесь, и там, в лесах возле Подков.

– Это здорово, – говорил отец, – что вы так вовремя появились, Эмма. – Надо же, он называл меня Эммой, а сердце моё сжималось, как если бы он сказал «сынок». – Это здорово, – повторил он. – Ведь я теперь отвечаю не только за свою жизнь, но и за жизнь Джека. Он всё понимает. Но я никак не перестану чувствовать себя мерзавцем. Да‑да. Ничего мне не говори, – видимо, отец обращался уже к Джеку. – Я тебя понял. И ты знаешь, что теперь я не отступлю. Вот, Эмма. Понимаете? Понимаете, какое это решение?

Я ничего не ответил, потому что моё «понимаю», произнеси я его вслух, прозвучало бы неуместно. Вместо этого я сказал:

– Вам необходимо идти в зону. Перехлёст непременно сработает надлежащим образом. Я не сомневаюсь, что всё закончится благополучно для всех. А когда окажетесь в Подковах, то идите сразу в участок и дождитесь своего сына.

Отец молча кивал, скрестив на коленях пальцы дрожавших рук и чуть покачиваясь всем телом.

Потом мы пообедали, дождались проводника и всей компанией пошли провожать отца.

Проводник‑эвенк не задал нам ни одного вопроса. Его не удивило присутствие детей, не удивила наша английская речь и наши бледные как сама смерть лица. Не думаю, что это было дело чар Кути, поскольку тот остался в деревне, чтобы местным напоследок не пришло в голову всё же закончить свой обряд изгнания бесов.

Мы проводили отца до границы леса. В душе́ я порывался пойти с ним, чтобы хоть краешком глаза увидеть, что он исчезнет, а не превратится в стекло. Но разве это возможно? В этом случае я и сам рисковал сделаться привидением и полностью загубить не только свою миссию, но и будущую встречу с настоящим отцом. Теперь моей задачей было вернуть детей в Баркингсайд, проследив за тем, чтобы их переход прошёл безболезненно и без последствий для психики. Обычно те, чьё тело покидал подселенец, через какое‑то время полностью забывают всё то, что переживали, находясь с ним в соседстве. Психологически это, разумеется, не так просто, как можно подумать. Поэтому мне надлежало быть рядом до самого возвращения в «Киску». А там уже и я мог бы заняться собственным возвращением.

Проводив Джека, мы вернулись в деревню и, не желая медлить ни минуты, засобирались в дорогу.

На всякий случай Ольга проследила за тем, чтобы мы благополучно сели в поезд. Впрочем, с настоящими документами нам, думаю, и не грозили долгие выяснения со стороны властей, если бы им вздумалось нас задержать. Наше прощание с Ольгой выглядело со стороны неоднозначно, однако мы с ней не удержались от горячего поцелуя, на который, к счастью, в суете на перроне никто и не обратил внимания. Мы снова не дали друг другу никаких обещаний. Это получилось само собой, как бы по умолчанию. Однако сердце моё ныло от новой разлуки и от непредсказуемости того, что ожидает меня в ЦУАБе. В тот момент я не задавался вопросами о том, позволят ли нам с Мариной встречаться в нашей обычной жизни. Илья ничего не рассказывал о взаимоотношениях наёмников и их личных ангелов, да и мог ли я тогда знать о том, что ангелом окажется моя вечно неуловимая и уходящая в туман Марина. Во всяком случае я постараюсь сделать всё возможное, чтобы встретиться с ней на «том берегу», как выразился однажды Миронов.

Без особенных приключений, если не брать во внимание всё более ухудшавшееся самочувствие ребят, мы добрались до Москвы. За время короткого пребывания в Ачинске и долгого переезда я успел обговорить с детьми все детали того, что заставило их принять решение о побеге в другую реальность. Они подтвердили слова Ангелины‑Табби о психологе Корзине, однако в развёрнутом виде и с подробностями история выглядела куда страшнее. Страшнее в том смысле, что целой группе неглупых детей за какие‑нибудь пару недель можно внушить такие безумные идеи, в которые здравому человеку невозможно было бы поверить и на долю процента. Недовольство настоящей реальностью – вот что стало центром кристаллизации того клубка из сформированных целей изменить мир, который нить за нитью наматывал в их сознании Эдуард Михайлович. Наверное, непростой тип, подумал я, и вывести его на чистую воду будет по возвращению не так легко. Разумеется, я не знал, что найти его в родной временно́й линии теперь невозможно ни мне, ни кому‑либо другому, и тем более не мог знать о том, что Эдуардом Михайловичем являлся на самом деле Козырев.

Из Москвы по тому же маршруту, по которому следовали с Ольгой, мы вернулись в Лондон, а к вечеру были уже в «Деревне для девочек». Отчасти и я успел привязаться к этому месту, хотя провёл там и не так много времени. Это были отличные дни, порадовавшие меня встречами с мистером Уэллсом и с сэром Артуром, придавшие мне уверенности в своей новой профессии и обогатившие новым опытом.

Когда мы зашли на территорию «Деревни», дети уже ничего не помнили о своих подселенцах, а план, заставивший их сбежать из «Киски», казался им настолько безумным, что они искренне сожалели о своём вре́менном помешательстве (никак иначе они это объяснить ни себе, ни другим не могли).

Миссис Элмсли встретила нас хоть и хмуро, но быстро оттаяла, потому что была женщиной доброй и мудрой. Детей за их проступок она обещала не наказывать, меня же поблагодарила за проделанную работу и распорядилась о небольшой премии. Кроме того, она позволила мне пару дней отдохнуть перед тем, как приступить к своим прямым обязанностям воспитательницы.

Я не принимал аспирин в течение последних двух дней, так что и моё сознание начинало иногда путаться. Я уж не говорю о приступах тошноты, которые, впрочем, не были такими сильными, как в первые дни моего здесь пребывания. Я всё ждал появления на переднем плане разгневанной Эммы, но, к своему удивлению, обнаружил её спокойной. Судя по всему, она прекрасно осознавала и то, что происходило с ней всё последнее время, и то, что произойдёт вскоре. Пожалуй, посчитал я, она изменилась к лучшему. По крайней мере, дети её точно уже не раздражали, и питаться их отрицательными эмоциями, как делают это у́рахи, она, как мне виделось, отныне не собиралась. На эту мою мысль, вполне претендующую на комплимент, Эмма никак не отреагировала. Она вообще перестала вступать со мной в диалоги. Дай Бог, чтобы мои приключения стали уроком и для неё. Хорошим уроком. Впрочем, я при всём желании не смог бы проследить её дальнейшую судьбу, если, конечно… Если, конечно, эфемериды, имеющиеся у настройщиков, имеют не только географические и временны́е координаты, но хотя бы минимальную биографию персонажа.

Помимо радушного приёма в «Деревне», Эмму ожидало письмо от её жениха, Александра. Тот, весьма обеспокоенный её внезапным исчезновением, посчитал своим долгом её разыскать и предупредить о своём скором приезде. Ещё полмесяца назад это вызвало бы бурю негодований в душе Эммы, и Александр наверняка пожалел бы о своём решении оказаться незваным гостем. Но при вновь сложившихся обстоятельствах я понимал, что Эмма была рада, хотя и от самой себя эту радость старалась скрыть. Она перечитала письмо трижды, два раза погладила его ладошкой и один раз даже пыталась его понюхать, однако, вспомнив о моём присутствии, сдержала этот недостойный дамы порыв.

Моё сознание медленно превращалось в уголёк и уже на следующий день едва теплилось где‑то на самом дне мисс Редвуд, едва улавливая покидаемую реальность. Я отчётливо понимал, что этой же ночью исчезну из чужого тела окончательно и проснусь в хронокамере «Санэпидстанции», встречаемый отцом, Ильёй, детьми и Мариной. Ну да, ну да. Вот до такой степени мой разум уже витал в придуманном сказочном мире. Я теперь не мог переживать и волноваться так, как если бы находился в полноте своего сознания. Мысли мои больше походили на слайды, неторопливо менявшиеся от одной картинки к другой. Вот я задаю Илье сотни накопившихся у меня вопросов, а он отвечает, расписывая по пунктам устройство Вселенной. А вот я в Подковах спешу на безымянное озеро, чтобы увидеть воскресшего из мёртвых отца. Какое же сегодня число? До заветной даты тридцатого июня ещё есть время. Сейчас отец, наверное, всё ещё бредёт с эвенком где‑то в тайге. Все эти мысли‑слайды я как бы фиксировал, ставил возле них галочки «важно» и тут же забывал, переключаясь на следующие. Часам к четырём утра эти слайды стали сменять друг друга совсем медленно, да и картинки сделались размытыми и лишёнными чётких смыслов. Я будто бы засыпа́л, слушая как бьётся сердце Эммы. Его биение было похоже на метроном опытного гипнотизёра. Совсем скоро мои образы превратились вовсе в бесформенные осколки, и я провалился в звенящую пустоту, в которой не было ни времени, ни границ.

Глава 22. Конец игры или…

Возвращение в собственное тело по первым ощущениям было похоже на то, что я испытывал при подселении к Эмме. Открыв глаза, первое время я ничего не чувствовал и ничего не понимал. И кроме того, я почти ничего не помнил из того, что происходило со мной в Англии, а потом в Ачинске. В голове будто мелькали обрывки тяжёлого сна, подробностей которого не хотелось воскрешать в памяти. Когда я наконец сообразил, что нахожусь в хронокамере всё в том же ЦУАБе, чувства начали ко мне возвращаться. Однако ни Илья, ни тем более Марина не встречали меня. Только минут через пять появилась фигура доктора в белом халате и с медицинской маской, скрывающей пол‑лица. Увидев, что я очнулся, он засуетился, разглядывая показания мониторов, потом спешно исчез и вернулся с небольшим металлическим цилиндром в руке. Открыв стекло хронокамеры, он проверил реакцию моих зрачков на свет, потом прижал цилиндр одним концом к моей шее – раздался негромкий щелчок, и через секунду я отключился.

В следующий раз я пробудился уже в другом месте. Это была обычная больничная палата с тремя кроватями, две из которых оказались пусты. К этому времени все чувства успели ко мне вернуться, как и память о пережитом. Я попытался привстать, но голова закружилась, и мне снова пришлось лечь. Единственным медицинским прибором, подключённым к моему телу, была обычная с виду капельница. Кроме неё, имелась ещё кнопка вызова персонала. Я тут же на неё нажал, потому что слишком много вопросов мне хотелось задать. Где я? Сколько времени прошло с моего подселения и возвращения? Всё ли хорошо с детьми?

Через пару минут в палату вошла медсестра. Это была молодая девушка с чересчур серьёзным выражением лица.

– Где я? – тут же задал я первый из теснившихся в голове вопросов.

– Спокойно, – сказала она. – Вы в госпитале. Всё хорошо. Через пару часов вы окончательно придёте в норму. А пока постарайтесь не делать резких движений.

– В каком госпитале? Почему?

– В цуабовском, – пожала плечами сестра, – в каком же ещё. Стандартная процедура после возвращения. Организм должен избавиться от нанитов. Как вы себя чувствуете?

– Отвратительно, – в сердцах произнёс я. – С детьми всё хорошо?

– С детьми? – переспросила девушка. – Я не понимаю, о чём вы.

– С детьми из хронокамер. Если это стандартная процедура, то их тоже должны были к вам отправить. Так ведь?

– Я ничего об этом не знаю.

– Ну как же так‑то? А кто знает?

– Боюсь, что никто.

– Ко мне кто‑нибудь приходил?

– Нет. Простите, но вы ведь понимаете, что у нас не самый обычный госпиталь. Здесь не приняты посещения.

– Вы совсем не в курсе моей миссии?

– Нет. – Девушка посмотрела на планшет, который держала в руках. – Алексей, – прочитала она, – наёмник. Это всё, что мне известно про вас. Ну, и ещё результаты анализов, само собой.

– А есть кто‑нибудь из начальства? Мне нужны ответы.

– Боюсь, что никто вам не скажет больше, чем я. Когда придёте в себя, сами и спро́сите у своего непосредственного начальства.

– Ерунда какая‑то, – тихо промолвил я.

– Что?

– Да нет. Ничего. Значит, через пару часов я смогу уйти?

– Надеюсь. Кроме положенных процедур, вас здесь больше ничто не держит.

– Хорошо, – с облегчением выдохнул я.

Сестра постояла ещё немного, потом молча развернулась и покинула палату.

Не так я всё это себе представлял. Впрочем, было бы странно, если бы в госпитале знали подробности того, что происходило в ЦУАБе. Задача здешних врачей – поставить прерывателя на ноги или оказать экстренную помощь в случае, если с ним что‑то случится в обычной жизни, помимо его работы. Значит, выяснять придётся в конторе. В любом случае мне пришлось бы сделать туда визит, так что, подумал я, два или три часа ничего не изменят. Только забыл спросить, какое сейчас число и какой вообще месяц. Параллельные временны́е потоки двух реальностей протекают неоднородно.

Я посмотрел в окно. Палата находилась на каком‑то из верхних этажей, поэтому видны мне были только зелёные верхушки берёз и голубое небо без единого облачка. По крайней мере, лето ещё не кончилось, а значит, если и есть временной лаг, то он не особо велик. Это меня немного успокоило, и все последующие пару часов я провёл в борьбе с желанием снова уснуть.

Медсестра появилась снова. Всё с тем же серьёзным видом она извлекла из моей вены канюлю, записала что‑то в листок на планшете и только тогда сказала:

– Попробуйте встать. Только аккуратно.

Я поднялся в кровати, развернулся и свесил ноги. Голова уже не кружилась, хотя движения давались с трудом. Но это, по всей видимости, из‑за того, что я долгое время провёл в хронокамере.

– Нормально? – спросила сестра.

– Нормально. А какое сегодня число?

– Пятнадцатое августа.

Ну слава Богу, подумал я, время здесь хоть и опередило немного ход, но совсем не критично.

– Сможете идти?

Я встал и сделал несколько шагов. Ноги были ватными, но всё же передвигаться я вполне мог.

– Ну вот и славненько, – сказала девушка, первый раз улыбнувшись. – Всё прошло штатно. С чем вас и поздравляю. Вы пока тут расхаживайтесь, а я принесу вашу одежду. Потом можете позавтракать в нашей столовой. Желудку нужен толчок. Отнеситесь к этому с пониманием. А дальше уже делайте, что посчитаете нужным.

Я молча кивнул. Девушка снова вышла.

С одеждой она вернулась через десять минут. К этому времени силы окончательно вернулись ко мне. Со стороны мои движения хоть и выглядели, наверное, заторможенными, но всё же я смог и одеться, и позавтракать, и вызвать такси, которое доставило меня до «Санэпидстанции», опустошив при этом половину оставшейся в карманах налички.

Однако в конторе меня ожидал очередной сюрприз. Электронная карта, открывавшая лифт в подвале, имевшаяся и у меня, никак не хотела справляться со своей функцией. Раз десять я так и сяк пробовал вставить её в паз, но результат выходил один и тот же. Пришлось подняться на первый этаж и отыскать хоть кого‑то из администрации станции. Самым главным в данный момент оказался взъерошенный молодой парень из лаборатории. Говорил он с каким‑то дефектом, и из его ответов я смог расшифровать едва ли и половину. Впрочем, и этого было достаточно, чтобы понять, что нулевые этажи уже несколько дней как никто не использует. Многих, кто там работал, по словам старшего лаборанта, вывели в наручниках и увезли неизвестно куда без каких‑либо объяснений. Никто объяснений и не требовал, поскольку об истинном назначении загадочных этажей никто из работников станции ничего не знал, про себя считая их пристанищем подпольных цеховиков.

Такой поворот совершенно выбил меня из колеи. Куда я должен был теперь обратиться? О существовании оставшегося теперь единственным филиала я знал только со слов Ильи, но ни его адреса, ни телефона не знал. Единственным вариантом оставалось теперь вернуться в Подковы и надеяться, что в отделении меня будет ждать либо Илья, либо отец, который обещал дождаться сына именно там. Или Марина. Как ангел, она, наверное, должна выручить меня в сложившейся ситуации. Глупая, конечно, мысль, потому как сейчас я не на задании, а Марина числилась в списках вовсе не нашего филиала.

То, что наш филиал прикрыли, меня почти не удивило. Все эти сбои в настройках часов случились не просто так, и очевидно, что к этому приложил руку и наш настройщик, и, возможно, кто‑то из руководства. В честности Ильи я не сомневался, такая мысль мне даже в голову не могла придти.

Карманных денег оставалось как раз на дорогу до Перволучинска. Эти пятьсот километров я проехал в довольно комфортабельном автобусе, а вот в самом Перволучинске уже пришлось ловить попутку.

До Подков я добрался только утром следующего дня.

Я полагал, что сердце моё учащённо забьётся при виде ставших родными мест. Но оно отчего‑то молчало. Я шёл по знакомой улице, пока что безлюдной в столь ранний час, и ощущал только бесконечную усталость и безотчётную тревогу. Всё складывалось настолько криво, что я опять начинал сомневаться в реальности происходящего. Может, и не было никакого ЦУАБа? И никакой новой встречи с Ильёй? Я, конечно, не алкоголик, но, может, я всё же тронулся умом и всё это время пролежал в психушке, где меня выводили из затянувшегося запоя? Мне нужно было хотя бы что‑то, на что я мог сейчас опереться. Но не было ничего. Всё та же почта с поблекшей голубой вывеской над входом, всё тот же закрытый ещё магазин; дом Марины, пустующий и печальный; пёс Пират, узнавший меня и завилявший хвостом. Собака была первым существом, которому я искренне оказался рад. Я погладил Пирата по голове, и весь дальнейший путь до отделения мы проделали уже вместе. Внутри меня будто зажгли свет. Сердце зашевелилось, рассыпая фейерверк искр, взбудораживших наконец моё человеческое существо.

Мой «уазик» стоял на своём месте. Я и ему обрадовался, словно живому. Ну наконец‑то. Наконец‑то я поверил в то, что по‑прежнему жив и по‑прежнему с моим рассудком полный порядок.

Когда я отпирал дверь, в груди моей уже строчил пулемёт. Вот я сейчас войду – а там мой отец. Бродит из угла в угол, который день ожидая моего возвращения. И всё встанет на свои положенные места.

Однако за дверью оказалось так же безлюдно, как и на улице. Никто меня не ждал. Разумеется. Как бы отец смог открыть дверь? Судя по толстому слою пыли на всех предметах, я был первым, кто вошёл в комнату за долгое время.

Пират гавкнул и побежал в сторону почты по своим собачьим делам. Но в этот раз отчаяние не вернулось ко мне. Если гора не идёт к Магомету, подумал я… И выбежал из душной, давившей своими стенами комнаты на улицу. Запрыгнул в «уазик», повернул ключ зажигания. С пятой попытки машина всё‑таки завелась – аккумулятор, который я совсем недавно сменил, держал хорошо.

На всех парах я помчался в сторону озера. Не знаю, на что я надеялся. Понятное дело, что отец, если и вернул себе прежнее тело, не стал бы прятаться по лесам. Зачем ему это? И всё же я должен был увидеть то место, где он однажды исчез, должен был хоть по каким‑нибудь признакам понять, что перехлёст в Подкаменной Тунгуске сработал. По каким именно признакам, не имело сейчас значения. Я тупо был уверен, что таковые непременно найдутся.

И сколь безумной не выглядела моя идея, она оказалась верна.

Проезжая мимо старой, заброшенной голубятни, я увидел кружившихся над ней голубей. А из самой голубятни, прижав к железной сетке лицо, смотрел на меня дядя Гена. Я сразу его узнал.

Остановившись, я вышел из машины и снова посмотрел вверх.

– Лёшка? – крикнул дядя Гена. – Неуж ты?

– Я, дядя Ген.

– Где ж тебя носило‑то три недели?

– А вы и время засекали?

– Ну так а как же. Тут ведь такое дело… Только с тобой и поделиться могу. Другие‑то, сам знаешь, кем меня сразу сочтут.

– А что случилось‑то, дядя Ген?

– Сейчас, погодь, – сказал тот и стал спускаться по хлипкой лестнице вниз.

Поравнявшись со мной, он протянул для приветствия руку.

– А сам нешто не видишь? – показал он рукой на продолжавших кружиться высоко в небе голубей.

– Вернулись? – предположил я.

– Так же внезапно, как и исчезли. Ты понимаешь? Как ни в чём не бывало.

– А давно?

– Три дня уж как, – причмокнул от осознания важности информации дядя Гена.

Не трудно было догадаться, что действие перехлёста в далёком тысяча девятьсот восьмом сработало, как все и предполагали. Странным показалось лишь то, что голуби не могли никак оказаться в зоне «тунгусского метеорита». Ну откуда им было бы знать, что нужно лететь в Сибирь? Возможно, тут же сделал я немыслимое допущение, что перехлёст в тот день тридцатого июня накрыл сразу всю землю. И если это так, то отец, даже если не успел добраться с проводником до нужной точки, всё равно должен вернуться в Подковы. Эта мысль настолько воодушевила меня, что я даже коротко рассмеялся.

– А чего ржёшь‑то? – с подозрением посмотрел на меня дядя Гена.

– Да это я так. О своём. А больше ничего странного не замечали в последнее время?

– А например? – хитро прищурился дядя Гена.

– Например, – не удержался я от преувеличения, – мутантов с крючьями вместо пальцев или, вот допустим, собак светящихся?

– Ну ясно… – махнул рукой дядя Гена. – Тьфу ты. Я‑то думал, хоть ты отнесёшься к этому событию серьёзно. А ты… Эх, Лёшка.

– Дядя Ген, – сделавшись серьёзным, тут же возразил я, – я же не в шутку спрашиваю. Смеялся я не над этим.

– Не в шутку? – всё ещё недоверчиво посмотрел на меня мужчина. – Не пойму я тебя, Лёша. Мутный ты какой‑то в последнее время. Вот, вроде, иногда кажется, что знаешь больше, чем говоришь. А потом посмотришь – ан нет, ничегошеньки ты дальше носа своего, как и все, не видишь. Уж не обессудь, лейтенант. А я уж тебе прямо. Но ничего, окромя голубей, не было. Вот так. Ни собак, ни мутантов, ни подозрительных личностей в деревне. Я бы уж точно чего заметил, поскольку, как голуби‑то вернулись, глаз не свожу с деревни.

– Марина в Подковы тоже не возвращалась?

– Марина? С чего бы ей? Не было.

– Понятно. Значит, только птицы?

– Птицы. А этого разве мало? Чем вот ты объяснишь такое событие? А?

– Событие, – сказал я, – и в самом деле загадочное. И ответов у меня, дядя Ген, для вас не имеется. Не знаю я, что происходит. У самого вопросов столько, что голова, гляди, вот‑вот лопнет.

– Ладно, – заключил дядя Гена. – Полезу обратно. А ты куда собрался‑то, если не секрет?

– На озеро.

– А что там?

– Да надеюсь, что ничего.

– Я оттуда и возвращаюсь. Рыбачил.

– Там всё спокойно?

– А то. Всё как и всегда. Ну поезжай, лейтенант. С богом.

Я сел в «уазик» и хотел было двинуться дальше, но через несколько секунд передумал. Ну что я, в самом деле, хочу там, на этом озере, найти? Ответ на свой главный вопрос я уже получил – перехлёст сработал. И нечего мне на озере делать. Если отец хочет меня найти, то обязательно и найдёт. А мне остаётся только ждать, никуда не отлучаясь далеко от отделения. За три дня много чего могло случиться. Отец мог отправиться, к примеру, в Перволучинск к маме. Он же ничего не знает о том, что у неё давно своя жизнь. Эх. Надо было его предупредить ещё в Ачинске. Впрочем, он же не идиот, не станет являться ни с того ни с сего и пугать её, прежде не разузнав, как она нынче живёт. То, что его похоронили в этой реальности, он знает, и этого вполне достаточно, чтобы не наворотить глупостей.

Я развернулся и поехал обратно к отделению.

В этот раз Пират встретил меня перед самым входом. Он сидел неподвижно, изредка поглядывая на бумажный пакет, стоявший возле двери в противоположном конце крыльца. Создавалось впечатление, будто он его охранял.

Я поднялся по ступенькам, медленно осознавая, что может этот пакет значить. И всё же мне не верилось, что моя догадка окажется в конце концов верной.

Однако я оказался в своих предположениях прав, потому что такой подарок под дверью мог оставить только один человек на всей этой планете – внутри пакета находился пластиковый контейнер с картошкой и двумя котлетами. Он был ещё тёплый. Я машинально огляделся по сторонам. Но ничто не нарушало утреннюю тишину улиц.

3 февраля 2024 г.

[1] Частная школа‑пансион в пригороде Парижа.

[2] «Деревенский дом для девочек» – деревня на большом участке в Баркингсайде (в то время принадлежавшем графству Эссекс, ныне северо‑восточная часть Большого Лондона), куда пристраивали бездомных девочек, а позже и мальчиков. Организовал её Томас Бернардо со своей женой Сири Элмсли. В 1900‑ом году в деревне насчитывалось 1 000 жителей и 65 коттеджей, в которых обитали дети под присмотром воспитательницы («мамы»). Готовили их в основном к работе прислугой, но качество подготовки было столь велико, что они были нарасхват в великосветских домах и даже при дворе.

[3] Боже мой! (фр.)

[4] Вперёд, мэм! Нас ждут великие дела! (фр.)

[5] Искусственный гипобиоз – замедление физиологического времени в организме млекопитающих и человека в результате внешнего воздействия, за счет чего происходит приостановка всех без исключения процессов жизнедеятельности, с возможностью их последующего восстановления до начального уровня.

[6] Э́дгар А́ллан По (1809–1849) – американский писатель, создатель формы классического детектива и жанра психологической прозы. Обстоятельства, предшествовавшие смерти Эдгара По, как и непосредственная её причина, по сей день остаются невыясненными. Все медицинские записи и документы, включая свидетельство о смерти, были утеряны. Существует несколько различных теорий о причине смерти По, разной степени правдоподобности: от гипогликемии до сговора с целью убийства.

[7] Не комильфо́ (фр.) – что‑то не допустимое в приличном обществе; не как нужно, не как положено.

[8] Детская книга Льюиса Кэрролла, написанная в 1871‑ом году, в переводе на русский известная как «Алиса в Зазеркалье».

[9] Дифто́нг – устойчивое сочетание двух букв, читаемое одинаково практически во всех случаях. При этом произношение букв не всегда совпадает с их раздельным чтением согласно алфавиту.

[10] Jupe‑culotte – модель брючного платья (юбка‑брюки), впервые продемонстрированная в 1911 году в Париже домами моды Дреколь и Бешоф.

[11] В Российской республике западноевропейский (григорианский) календарь ввели только 26 января 1918 года.