Текст книги "Прерыватель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Алексей Загуляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Я снова почему‑то вспомнил о Марине, ушедшей в туман в утро нашей последней встречи. Сердце моё обдало тёплой волной нежности и щепоткой боли. Боли оттого, что мне пришлось сделать выбор не в её пользу. Пути назад нет. На карту поставлено слишком много, чтобы в эту минуту заколебаться. Я прерыватель. И это последнее, о чём мне необходимо помнить.

– Не беспокойся, – сказал я. – Я не сожалею о своём выборе. И прибавь газу, а то мы плетёмся, как не доеные коровы.

– Вот это другой разговор, – воодушевился Илья и нажал на педаль.

До ЦУАБа мы долетели быстрее, чем до усадьбы Шмурова.

Пока я изучал досье детей, настройщик проверил часовой механизм, присланный Николаем, и сделал так, чтобы я оказался в начальнике Скотланд‑ярда. На страницах соцсетей я не обнаружил никакой полезной для дела информации. Даже если бы она и имелась, то наверняка её почистили бы прежде, чем передать нам. Никого не интересовали причины произошедшего, всем нужно было просто вернуть детей. Да и список имён мне тоже ни о чём особенном не сказал:

1. Саша Шмуров;

2. Соня Забелина;

3. Таня Хиль;

4. Ангелина Проклова;

5. Данила Громов.

Жаль, что было известно лишь одно имя из тех, которые носят теперь пропавшие ребята, – Табби. Но я надеялся, что полномочия начальника Скотленд‑ярда Эдуарда Хенри позволят быстро отыскать в ночлежках этих детей, если, конечно, их носителями, как и у Ангелины, оказались такие же сверстники в прошлом.

Вот и всё. Понятно только то, что все дети, действительно, были довольно продвинутыми в различных направлениях. Наверное, это как‑то могло бы помочь справиться с теми трудностями, которые у них наверняка возникли к этому времени в Лондоне. Но до каких пор? Рано или поздно обстоятельства всё равно окажутся сильнее, тем более, если предположить, что они из золотой клетки сразу выпорхнули на помойное дно.

Когда я закончил с диском, меня отвели в медицинский отсек, где предварительно подготовили к предстоявшему гипобиозу, и уже в четыре утра я лёг в хронокамеру, отгоняя свои последние сомнения и страхи. Последним, что я увидел, было сосредоточенное лицо Ильи, взирающего на меня с балкончика за стеклом. Я ему подмигнул. Он кивнул в ответ, но так и продолжал оставаться серьёзным.

Мне дали знак, чтобы я привёл в действие механизм часов. Совсем скоро я начал чувствовать во всём теле холод. Потом картинка перед глазами стала сужаться, пока не превратилась в голубоватую точку, вздрогнувшую и рассыпавшуюся искрами в моей голове.

Я опять умер.

Глава 6. Пробуждение

Пробуждение в чужом теле довольно сильно отличается от пробуждения в своём собственном, пусть даже и в другой временно́й линии. Описывать неоднозначность реальности при помощи аналогий с матрицей, как пытался делать Илья, было бы чересчур упрощённо. Как ни крути, но связь с физиологией здесь присутствовала, и все нейронные связи необходимо было, во‑первых, взять под контроль физически, и во‑вторых, перестроить их под мой собственный код, который каким‑то образом транслировался нанитами во времени и в пространстве. Я, конечно, не был силён ни в физике, ни в химии, я просто чувствовал это каждой фиброй своего существа.

Если описать своё ощущение обычным человеческим языком, то его можно было бы назвать оцепенением. Знаете, иногда такое случается, когда что‑то внезапно будит вас посреди ночи. Я лежал в постели под одеялом, и ни единая клеточка тела меня не слушалась. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже моргнуть. Я тупо смотрел в потолок. Только на автомате продолжало биться моё сердце и ритмично работать лёгкие, вдыхая и выдыхая воздух. Периферийное зрение отчасти различало и окружение. Я понимал, что за стенами либо поздний вечер, либо раннее утро, потому что свет из окна, расположенного сзади, падал сквозь неплотные шторы на тёмно‑синие обои прямо передо мной. Слева – громоздкий, покрытый тёмно‑красным лаком шкаф; справа – дверь, в метре от которой стол с наваленными в беспорядке вещами. Возле кровати – тумбочка с керосиновой лампой и какая‑то книга, заложенная жёлтой шёлковой лентой. И тут же стул с аккуратно развешенной и разложенной на нём одеждой, почему‑то женской. Через пару минут я начал различать запахи: кисло‑сладкий аромат духов, опять же принадлежавших явно женщине, и керосиновый шлейф от лампы. Где‑то в районе окна стояло массивное кожаное кресло, часть которого я тоже мог видеть.

Про себя я посчитал всю эту обстановку весьма странной. Спальню Эдуарда Хенри я представлял немного иной. Особенно смущало присутствие всего женского и всяческое отсутствие мужского. Может быть, начальник Скотланд‑ярда женат? И тогда в этом не было ничего странного. Однако кровать, на которой я лежал, была односпальной.

Пока все эти мысли блуждали в моём оглушённом сознании, ко мне постепенно начала возвращаться возможность чувствовать свои пальцы. Потом, будто моторчики, стали включаться один за другим предплечья, плечи, ступни, колени, пока минут через десять я не смог контролировать всё тело целиком. Я успокоился. Поначалу, честно сказать, я испугался, что застряну в таком парализованном состоянии на очень долгое время.

Впрочем, спокойствие моё продлилось недолго. Когда я посмотрел на свои руки, а потом, смахнув на пол одеяло, на ноги, то чуть было не закричал от ужаса. У меня было женское тело! С трудом поднявшись на ноги и спотыкаясь на каждом метре, я стал как чумной бродить по комнате в поисках зеркала. Оно отыскалось на внутренней стороне одной из створок шкафа. Кошмар! Последние мои сомнения и надежды на то, что это всего лишь мерещится, развеялись окончательно. Из зеркала на меня смотрела худая, бледная, с тонкими, холодными чертами лица женщина. Я не понимал, как такое могло случиться. Видимо, я попал в ту же самую ситуацию, в которой оказались пропавшие дети. Кто‑то (кто?) перестроил мои часы (зачем?). Так, так, так… Необходимо было успокоиться и всё хорошенько обдумать.

Я подбежал к окну. Через улицу передо мной возвышалось здание церкви. Я вообще в Лондоне? И какой сейчас год? Нужно было срочно подключать к процессу истинную хозяйку этого тела. В прошлый раз конфликт двух Алексеев в Перволучинске довольно быстро приобрёл мирный характер. Но соседство с чужой личностью да ещё и противоположного пола выглядело совсем иначе. Алгоритм действий в таком случае Илья мне не описал.

Я пытался сосредоточиться, сначала усевшись в кресло, потом снова лёг в кровать и пролежал с закрытыми глазами минут пятнадцать, но ничего ровным счётом у меня внутри не менялось.

Вопрос в конце концов решился довольно забавным образом. Ну, забавным‑то он стал видеться мне намного позже, тогда же я был готов умереть от обуявшего меня страха. Решив наконец попробовать переодеться, я снял ночную сорочку и увидел у себя на панталонах кровавое пятно. Нда… Очевидная причина этого пятна мне в голову тогда не пришла. В ту минуту мне представилось, что моё подселение прошло настолько криво, что оказались повреждены какие‑то внутренние о́рганы. Я решил, что мне срочно нужно каким‑то образом возвращаться назад и ложиться в хронокамеру с другой настройкой часов. Но сколько времени моё сознание пробудет ещё в плену у этого тела? Первые несколько дней после переноса оно точно никуда не денется, даже если не принимать аспирин. Инерция во время подселения слишком велика, кинетическая энергия постепенно преобразуется в потенциальную и какое‑то время поддерживает устойчивое пребывание в чужом организме. Сколько? День? Два? Неделю? О таких нюансах мы с Ильёй переговорить не успели. Женщина во мне, наверное, угорала от смеха, видя мою полную беспомощность и слыша эти глупые мысли. Не знаю, что заставило её осмелиться и выйти из тени – жалость ко мне или злость оттого, что я стал свидетелем такого не comme il faut [7], – но она решительно принялась исправлять эту неловкую ситуацию, повела меня, как телёнка на поводке, сначала в ванную, потом снова в спальню, где заставила сменить нижнее бельё и надеть на себя гигиенический пояс. Закончила она своё всепоглощающее присутствие лишь тогда, когда одела на меня все положенные женскому гардеробу вещи. Перечислю вкратце: чулки, сорочка, нижняя юбка, длинный и очень неудобный корсет, ещё одна юбка, турнюр (странная штука, похожая на небольшую подушку, надевавшаяся на талию сзади), блузка и только тогда уже платье по роду деятельности и по погоде. В общем, это был какой‑то кошмар, который мне, тем не менее, надлежало запомнить, чтобы в следующий раз справляться самостоятельно. От излишней лихости женщина даже притопнула ножкой, так что показалось, что сейчас мне придётся станцевать польку. Но нет. Посчитав свои цели достигнутыми, она снова вернула мне полномочия. Этого времени мне хватило на то, чтобы узнать наконец её имя – Эмма – и обозреть многие из её воспоминаний. Теперь я знал о ней всё самое существенное: и то, что прибыла она из Франции, и то, что за окном всё‑таки Лондон, и то, что в «Деревне для девочек», где я оказался, тоже пропали дети. Табби! Это имя вспыхнуло в голове сразу же после Эммы. Я бросился к тумбочке. Достал из ящика журнал и пробежался глазами по списку воспитанниц, которые находились сейчас в «Киске». Минусом оказались отмечены Лили Кросс, Долорес Доул и Табби Уильямс. Табби находилась сейчас в «Доме королевы Виктории», и мне непременно нужно было с ней поговорить. Возможно, две пропавшие девочки и два мальчика из соседнего коттеджа как раз и были теми, кого мне следовало найти. Пятеро там, в будущем – и пятеро здесь, в деревне. Из слов Джейн я знал, что Табби только с этими девочками и дружила. Это могло быть и совпадением, но логика подсказывала, что для простого совпадения этого слишком много. Выходило, что спешить мне с перезагрузкой миссии ещё рановато. Ангелина Проклова (она же Табби) была в эту минуту совсем рядом, и она могла бы окончательно прояснить картину и даже вернуться домой первой из детей в самое ближайшее время.

Только сейчас я заметил на письменном столе, за наваленными коробками, часы. Времени было 6:20. В мои обязанности входило провести перекличку, сопроводить девочек на завтрак, а потом отправить на учёбу по классам. В 7:00 у них предполагался подъём. По крайней мере, такая цифра блуждала у меня в голове. Однако мне не терпелось навестить Табби и выпытать у неё всё, что она знала о своих сбежавших приятелях.

Я уже достаточно ясно понял, что представляла из себя Эмма. Это был сгусток желчи, гордыни и чистоплюйства. Ну да, ну да… Знал бы кто о её потаённых мыслях и о том, что рекомендации из «Эко́ль де Рош» были не первым документом, которые она подделывала ради карьеры. Только где‑то глубоко‑глубоко в закоулках её сердца теплился уголёк неосуществлённой любви. Этот уголёк она сама старательно затаптывала ногами, чтобы он наконец погас, но всё же у неё ещё оставался шанс сделаться другим человеком, поборов свою тёмную половину. Я чувствовал, как её сознание сканирует мои мысли и эмоции, пока не до конца понимая что я такое и почему взял её душу в плен. Наверное, будучи человеком религиозным, она полагала меня бесом. И всё же я надеялся, что, несмотря ни на что, мы с нею рано или поздно найдём компромисс, выгодный нам обоим.

Выйдя в коридор, я сразу же наткнулся на Джейн. Она как будто дежурила возле моей комнаты, не решаясь постучать в дверь.

– Джейн? – воскликнул я, чувствуя, с каким трудом мне удалось произнести её имя.

– Простите, мэм, – опустила она глаза. – Я встала пораньше, подумала, что, может быть, потребуется моя помощь.

Первые секунды мне было трудно осознать, на каком языке она говорит. Английский, будучи Алексеем, я знал неплохо, но вот на слух почти ничего не понимал, поскольку имел только практику обычного чтения. Пришлось снова подключать к процессу Эмму. В этот раз она вела себя скромно, видимо, осознав всю сложность своего положения.

– Ничего страшного, – сказал я. – Ты‑то мне как раз и нужна.

«Что значит ничего страшного? – как бы воскликнула уже Эмма. – Не позволяй сесть им тебе на шею! Эти мягко стелют, но потом…»

«Брысь»! – огрызнулся про себя я, и Эмма тут же притихла, не закончив своей фразы.

– Мне нужно отлучиться, чтобы проведать, как чувствует себя Табби, – продолжил я. – Ты не могла бы сама собрать девочек и позаботиться о том, чтобы они позавтракали и не опоздали к урокам?

– Конечно, мэм, – улыбнулась отчего‑то Джейн. – Я с радостью. Когда увидите Табби, передавайте ей от всех нас привет.

– Обязательно передам. И ещё кое‑что….

– Да, мэм.

– Какое сегодня число?

– Двадцать восьмое мая, мэм.

– А год?

– Тысяча девятьсот восьмой.

Час от часу не легче! Я опоздал на два года! Да мне просто повезло, что Табби осталась в деревне, а детям не вздумалось убежать куда‑нибудь раньше.

Теперь Джейн не только улыбалась, но готова была брызнуть смехом.

– Что такое? – поинтересовался я.

– Извините, мэм, но вы как‑то странно сегодня говорите. Будто с акцентом.

– Да?

– Угу, – Джейн кивнула головой. – Но это уж как вам будет угодно. Ещё раз простите.

– Надеюсь, это пройдёт, – вполголоса промолвил я, адресуя фразу больше себе, нежели Джейн.

Девочка развернулась и почти бегом бросилась вдоль коридора в сторону спален.

Глава 7. Секретная комната

«Дом королевы Виктории» служил в то время прежде всего распределителем, куда со всех сторон стекались лишившиеся родителей или надлежащей опеки дети. Здесь держали новобранцев на карантине, чтобы не допустить вспышки какой‑нибудь инфекции. Вновь прибывшие воспитанницы и воспитанники были самых разных национальностей и с разными судьбами. Большинство из них некогда приехали в Англию с волнами эмиграции и, не сумев как‑то зацепиться за более‑менее сносное существование, силами волонтёров из деревни оказывались в итоге здесь. Сири Элмсли (по мужу Бернардо), следуя пожеланиям своего покойного супруга, старалась пристроить детей в приёмные семьи, поскольку, как бы хорошо ни было жить в деревне, но семья есть семья. Многие из детей уезжали отсюда даже в далёкую Австралию, где обретали свой настоящий дом.

Табби Уильямс успела придти в сознание, когда я отыскал её в одной из импровизированных палат. Ей промыли желудок и даже сделали переливание крови.

Увидев меня, она демонстративно повернулась спиной, давая понять, что разговаривать со мной не желает.

Времени на уговоры и долгие вступления у меня не было, поэтому я сразу начал с козырей, которыми теперь обладал.

– Ангелина, – сказал я.

Табби чуть вздрогнула, услышав своё настоящее имя, замерла на секунду, повернула голову и стала внимательно меня рассматривать.

– Кто вы? – наконец спросила она.

– Прерыватель, – ответил я. – Слышала о таких?

Ангелина попыталась приподняться в кровати, но ей это не удалось, и она снова легла на спину, уставившись в потолок.

– Зачем вы здесь?

– Чтобы помочь тебе и твоим друзьям.

– Как? Вы можете отвезти меня к ним?

– Для этого мне нужно знать, куда они направляются. Ты знаешь?

– Я… – лицо Ангелины сморщилось, видимо, от приступа боли. – Я с трудом могу удерживать себя в этом теле. У вас есть аспирин?

– Он не нужен тебе.

– Нужен, – справившись с болью, снова открыла глаза девочка. – Вы же знаете, что без него я долго не протяну. Мне перелили кровь, промыли желудок. В моём организме совсем не осталось ацетил… ацетилсалициловой кислоты. Как же вы сможете мне помочь, если совсем скоро меня здесь не станет?

– Ты вернёшься домой, – сказал я. – Сейчас ты лежишь в хронокамере в усадьбе Шмурова.

– В камере? Я там не умерла?

– Нет. И ты, и твои друзья находятся там. О вас заботятся.

– Значит… А Кирилл? Где Кирилл? Почему его не было вместе с нами?

– Кирилл не совершил перехода. Он остался в своём теле.

– Но почему? Что случилось?

Я не решился рассказать Ангелине о его дальнейшей судьбе.

– Я не знаю, – соврал я. – Когда вернёшься, сама обо всём узнаешь. Ангелина, соберись, пожалуйста, с мыслями. Постарайся вспомнить всё, что знаешь о побеге друзей. Куда они направляются?

Ангелина покачала головой и опять зажмурила глаза, чему‑то сопротивляясь.

– Мама, – чуть слышно произнесла она. – Зачем я здесь? Позовите доктора, мэм. Я не понимаю, что происходит.

– Ангелина! – воскликнул я и тут же испугался, что сейчас на мой голос примчатся вездесущие сёстры. – Слышишь меня? – добавил чуть тише. – Не уходи. Борись. Ангелина!

– Да. Я здесь. Что мне нужно вспомнить?

– Куда пошли твои друзья? У них была какая‑то цель?

– Цель? Ну да. Карта…

– Какая карта?

– В секретной комнате. Под камином.

– Я не понимаю тебя. В какой комнате?

– Стре́лки… Там нужно установить стре́лки. Два, шесть… Нет. Я не помню. Два, шесть…

– Что за стре́лки? Стре́лки на часах?

– Да. Камин… В актовом зале. Там вход. Через камин можно спуститься в ту комнату. Там карта. Маршрут.

Мне начинало казаться, что девочка просто бредит.

– Я заболела, – между тем продолжала она, – и не успела уйти с ними. Времени мало. Тридцатого июня что‑то должно случиться. Вторичный перехлёст. Тогда мы сможем вернуться. Эдуард Михайлович так говорил.

– Какой Эдуард Михайлович? Что говорил?

– Учитель. Мы должны были изменить историю. Без войн. Без революции. Другой мир. Идеальное общество. Но всё пошло не так. Так не должно было случиться. Мы ошиблись телами.

– Ангелина, милая. Попробуй вспомнить что‑то ещё. Ты начала́ называть цифры. Много их? Два, шесть. Что дальше? Вспомни. Ты – единственная ниточка, которая может вывести меня на след.

– Ниточка… – совсем тихо промолвила Ангелина. – Два, шесть…

Её лицо сделалось на секунду белее снега и будто окаменело. Потом она медленно открыла рот, и на весь госпиталь раздался её оглушительный крик.

От неожиданности я едва не упал, отшатнувшись на табуретке. И в ту же секунду перед глазами моими что‑то сверкнуло, настолько ярко, что я секунд пять ничего не мог видеть. Потом точно туман начал рассеиваться, и я увидел очень странную картину: это был тёплый день, справа от меня море, а слева широкая полоса песчаного пляжа. Потом я стал слышать звуки: шелест волн, далёкие крики чаек и человеческие голоса́. Эти голоса были хорошо мне знакомы, но я никак не мог понять, кому именно они принадлежат. Я оглянулся – позади меня, заступая иногда по щиколотку в набегавшие волны, шли весёлые люди. Они смеялись, переговариваясь о чём‑то. Их было четверо: двое мужчин и женщина с девочкой. Один из мужчин махал мне рукой и что‑то говорил, но я не мог разобрать слов. Зато именно его я точно узнал. Это был Илья. Другой мужчина и женщина в этот момент оказались ко мне спиной, и я не видел их лиц. Но фигуры их мне тоже были знакомы. Я изо всех сил напряг память, перебирая своих приятелей и друзей, но, когда почти вспомнил, картинка вдруг погасла, и я снова обнаружил себя сидящим возле кровати Ангелины.

Ангелина не переставала кричать до тех пор, пока в палату не забежала сестра и не начала суетиться возле неё. Потом появились и другие дежурившие сёстры и постепенно оттеснили меня от кровати, так что мне пришлось выйти за границу отделённого матерчатым пологом отсека.

Стало ясно, что здесь я ничего нового уже не узнаю. Ангелины больше не было в этом теле. Успокаивало лишь то, что она теперь наверняка дома. Жаль только, что информации удалось получить не так много. Однако ухватиться было за что.

Возвращаясь обратно в «Киску», я пытался выстроить в голове логику своих дальнейших действий. Так… Теперь я знал, что дети, как и предполагалось, решили изменить мир, посчитав, что если устранить в какой‑то из временны́х линий причины двух мировых войн и одной революции, то люди сумеют построить наконец‑то справедливое общество. К тому же стало известно имя того, кто вдохновил их на эту заведомо провальную авантюру – некто Эдуард Михайлович, учитель. Значит, искать его следовало не среди родственников, а в закрытой школе. Ещё Ангелина упомянула о перехлёсте. Дети, поняв, что ничего из задуманного сделать им не удастся, решили вернуться домой. Они были уверены, что никто не станет сохранять их тела слишком долго в хронокамерах, поэтому единственным, или во всяком случае стопроцентным шансом на возвращение, посчитали попадание в зону перехлёста. Перехлёст в начале двадцатого века? Ну да. Илья говорил о Тунгусском метеорите. Неужели дети направлялись туда, в зону катастрофы? Наверняка они не были в курсе, что перехлёст имеет возвратный эффект только в том случае, если в этой реальности они оказались в результате такого же перехлёста. Это сработало бы с моим отцом, но никак не с ними. Загадочный Эдуард Михайлович знатно поизвращался над их мозгами, внушив ложные установки и убедив, что обычное возвращение после отмены аспирина станет их окончательной смертью. И ещё камин… Надо проверить. Стре́лки часов, установленные на нужных цифрах, открывали вход в подвал, где осталась карта с маршрутом. Если, конечно, Ангелина всё это не выдумала от первого и до последнего слова. Мало ли какие химеры может нарисовать ребёнку тающее сознание?! Но если это действительно так? Два, шесть… А дальше?

Что‑нибудь придумаю прямо на месте, решил я. Это как с дверью в депозитарий. Обязательно обнаружится какая‑нибудь подсказка.

И ещё меня продолжало смущать неожиданное видение. То ли это было вызвано криком девочки, который меня испугал до жути, то ли я до сих пор не до конца вжился в свою новую сущность. Или же всё это сразу вместе, во что было легко поверить.

Я ускорил шаг и совсем скоро уже стоял возле фальшкамина в актовом зале.

Снять с циферблата защитное стекло у меня получилось довольно быстро. Но далее вариантов действий имелось уже больше: может быть, два и шесть – это минутная и часовая стрелки одновременно, или какая‑то одна из них последовательно. Но помимо известных мне со слов Ангелины цифр, их ряд наверняка продолжался. Я пробовал и так и сяк, надеясь услышать характерные щелчки потайного замочного механизма, но тишину не нарушало ничего, кроме детских голосов за стенами зала. Если бы цифр в коде было четыре, то ещё можно повозиться какое‑то время, надеясь, что рано или поздно мне повезёт. Но если их, например, шесть? Нет. Бессмысленное занятие. Мне требовался ключ. Ведь дети не сами же соорудили замо́к и не сами построили целое помещение уровнем ниже. Это было бы невозможно ни физически, ни даже теоретически, учитывая всю сложность такой инженерной задачи. Выходит, что секретная комната существовала здесь и до них, а они каким‑то образом отыскали способ в неё проникнуть. Ключ должен был где‑то существовать. И, как в случае с дверью в депозитарий, он наверняка находится в пределах этого зала.

Я стал вглядываться в каждый метр помещения, пока глаза мои не наткнулись на фигуру Джейн, стоявшей в дверном проёме и с любопытством наблюдавшей за мной.

– Боже! – невольно воскликнул я. – Ты меня напугала. Что ты тут делаешь? Почему не на занятиях?

– Простите, мэм, – ответила она. – Я не хотела вас напугать. У нас мастер по швейному делу заболела, а замены ей не нашлось. Поэтому появилось окно. Да и к тому же скоро обед.

– Да? – Видимо, времени с моего визита к Ангелине прошло достаточно много, а я этого не заметил. – Я освобожусь минут через десять, – добавил я.

– Пытаетесь починить часы? – снова заговорила не собиравшаяся уходить Джейн.

– Что‑то вроде того.

– Там сзади, – чуть тише добавила девочка, – написано слово. Возможно, это вам как‑то поможет.

– О чём ты говоришь? Какое слово?

Джейн решительной походкой приблизилась к фальшкамину, заглянула за часы и показала взглядом на что‑то, находившееся с другой стороны циферблата.

– Я иногда убираюсь в актовом зале. И заметила эту надпись. Пробовала её стереть. Но ни водой, ни мылом сделать это не получилось.

Я тоже заглянул в узкий промежуток между стеной и часами. Чёрной краской на тыльной стороне мраморного корпуса часов были аккуратно выведены три буквы: OUI.

Я посмотрел на Джейн. В её глазах блеснула хитринка.

– Уи, – на французский манер проговорил я написанное. – И что это значит?

– Если прочитать так, как вы, – сказала девочка ещё тише, – то, без сомнения, это означает «да».

– Это я понимаю. Но с какой стати здесь это написано?

Джейн пожала плечами.

– Если вы заинтересовались часами, то, наверное, вам известно о них что‑то ещё, кроме того, что они никогда не показывают точное время.

– Так… – Мне весь этот двусмысленный диалог начал казаться странным. – А что известно тебе?

Джейн в уже привычной своей манере опустила глаза, но при этом на губах её словно застыла улыбка.

– Джейн, – я тоже перешёл на шёпот. – Мне это важно знать прямо сейчас.

– Это как‑то связано с исчезнувшими детьми? – спросила она, снова подняв глаза.

– Возможно.

– Я часто видела их возле камина. Они, как и вы, всё время поправляли стрелки отстающих часов. А потом я обнаружила эту надпись и решила, что дело тут вовсе не в точном времени, а в чём‑то совершенно другом.

– И?

– За пару дней до того, как девочки пропали, я видела, как они ночью спускались через этот камин куда‑то вниз.

– И ты никому об этом не рассказала?

– Нет. Сначала я хотела поговорить с кем‑нибудь из девочек, которые спускались в камин. Хотела, чтобы они тоже посвятили меня в свою тайну. Но не успела. А когда они исчезли, то побоялась упоминать об этом. Меня могли бы выселить из деревни за то, что не сообщила об этом вовремя.

– А почему не побоялась рассказать мне?

– Вы… Вы теперь совсем другая. Не такая как вчера. Я ещё утром это поняла. Вы тайный шпион? Вас прислали сюда, чтобы расследовать дело о наших девочках?

Глаза Джейн блестели от возбуждения и от той смелости, которую она сейчас себе позволяла. Господи! Да она перечитала шпионских романов. Но ведь почти угадала! В общем‑то, я и правда явился сюда под личностью другого человека с целью найти детей. А из Джейн получился бы неплохой детектив.

– Да, – решил я поддержать её догадки. – Но только никому об этом ни слова. Иначе мне придётся… Ну, сама знаешь.

– Что? Убить меня?

Лицо девочки раскраснелось.

Я промолчал, посчитав, что это произведёт ещё бо́льший эффект.

– А моя информация поможет их отыскать? – спросила она, нисколько, к моему удивлению, не испугавшись.

– Думаю, да. Если сумею понять, что означают эти три буквы.

– Вы не беспокойтесь, мэм, – промолвила Джейн. – Я не расскажу никому. И я уверена, что вы сумеете найти девочек, и всё у них будет хорошо. А как Табби? Вы говорили с ней?

– Говорила. Она ничего не знает. Но, по крайней мере, пришла в себя.

– Наконец‑то. Её снова вернут к нам в коттедж?

– Надеюсь. И пожалуйста, проследи, чтобы другие девочки её не доставали. О пропавших подружках она совсем ничего не знает.

– Хорошо, мэм. Можете на меня положиться.

– Спасибо.

Джейн, радостная и всё ещё румяная от наших с ней откровений, развернулась и выбежала из зала.

Эмме мой разговор с Джейн явно пришёлся не по душе. Такую вольность со стороны воспитанницы она бы в свой адрес не допустила. Возмущение её схлынуло лишь тогда, когда разговор зашёл об убийстве. Видимо, Эмма восприняла мои слова на полном серьёзе.

Я вернулся мыслями к прежней теме. Как я и надеялся, ключ всё‑таки был, и даже ближе, чем я мог подумать. Однако это французское «да» только ещё больше запутывало ситуацию с цифрами. Очевидно, эти буквы каким‑то образом следовало преобразовать в цифры. Но каким? Если учитывать их порядковый номер в алфавите, то получался бред. Всё же я попробовал хоть как‑то преобразовать таким способом двузначные числа в однозначные («О» была пятнадцатой, поэтому я просто сложил «1» и «5», получив «6»), но это не сработало, поскольку ряд должен начинаться с цифры «2», а она, если сопоставить с алфавитом, обозначала букву «B». Нет. Тут всё было куда сложнее.

Я приладил стекло обратно к циферблату и вернулся к себе в комнату. Побродив минут десять из угла в угол, я решил временно отказаться от поиска способов проникновения в секретную комнату, а попробовать вместо этого другие пути. Например, очевидно, что для составления своего маршрута ребята должны были где‑то раздобыть ту карту, которая, если верить Ангелине, находится за камином. Может быть, стащили её из кабинета географии. Но скорее всего, будучи воспитанными детьми (ведь прохиндей не станет спасать мир), они просто сходили в местную библиотеку и взяли на руки какой‑нибудь атлас. Даже если быть уверенным, что их конечным пунктом значилась Подкаменная Тунгуска, то не факт, что им вообще удалось дотуда добраться. Мне нужен был их точный маршрут, чтобы идти след в след на случай, если они где‑то застряли. Во‑первых, Европа в это время была уже неспокойна: в преддверии Первой мировой Россия, Франция и Великобритания образовали «Антанту», противостоящую «Тройственному союзу» Германии, Австро‑Венгрии и Италии. А при переезде в Россию миновать Германию, скорее всего, было бы невозможно, если не хотелось терять время. А им его терять явно не хотелось, потому что они собирались успеть в конечный пункт до тридцатого июня. Да и в самой России времена были более чем неспокойные: уже случилось «Кровавое воскресенье» и произошла первая революция; все вокруг были настороже, подозревая друг друга и видя в незнакомцах, а особенно в иностранцах, непременно шпионов. Путешествие не предвещало лёгкой прогулки. Тем более это всего лишь дети, и я был почти уверен, что они не смогут добраться даже до германской границы. И ещё… Ведь Подкаменная Тунгуска – это река, и река довольно протяжённая. Разумеется, я не помнил (если вообще когда‑то знал), в каком именно месте должна случиться катастрофа с «метеоритом». В общем, мне нужен был конкретный маршрут.

Узнав, где находится местная библиотека, я уже к обеду был там.

У пожилой женщины, заведовавшей довольно большим книжным фондом, я поинтересовался, не брали ли дети из моего списка какие‑нибудь книги. Она полистала свои записи и сообщила, что да, один из перечисленных мною, Ласло Батта, действительно взял на руки книгу, но до сих пор её не вернул. Правда, этой книгой оказалось совсем не то, на что я надеялся. Это был томик Льюиса Кэрролла «Сквозь зеркало, и Что там нашла Алиса»[8]. И зачем Ласло понадобился вдруг Кэрролл? Разумеется, Алиса с её кроличьей норой вполне добавляла мистической атмосферы во всё происходящее, и над этим можно было бы даже пофантазировать. Однако к реальному положению дел это не имело ни малейшего практического отношения. Никакими картами и атласами никто в последнее время не интересовался. Девочек, которых в деревне было подавляющее большинство, занимали совершенно другие вещи. Всё это означало только одно: мне всё‑таки придётся ломать голову над ключом, в противном случае я отправлюсь в путешествие без какой‑либо уверенности в том, что обнаружу ребят.