Текст книги "Прерыватель. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Алексей Загуляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 8. Эвакуация

Узнать о содержании завещания Виктории Павловны было эффективнее, используя личные связи – так решил Илья, и в своём решении не ошибся. Уже на третий день после моего переселения он получил нужные свидетельства того, что всё движимое и недвижимое имущество, включая усадьбу, умирающая супруга Шмурова оставляла своему сыну. И это был стопроцентный мотив для Александра Григорьевича вывести из игры пятнадцатилетнего наследника. Власть и деньги оказались для него выше отцовских чувств. Впрочем, от людей, подобных ему, ожидать чего‑то другого было бы довольно наивно.

Всю эту мышиную возню с имуществом Илья не собирался расследовать. В задачи ЦУАБа входило только вернуть детей и получить взамен этому все имеющиеся у тайного игорного клуба артефакты. Однако сам факт существования чьих‑то коварных козней вокруг исчезновения детей не сулил последним ничего хорошего. Их необходимо было защитить, вывезти из усадьбы и разместить в доме Зубкова, где имелось достаточно свободных хронокамер. Всем этим делом уже заинтересовались люди из ФСБ, и рано или поздно они предъявят ЦУАБу претензии по поводу того, что те допустили существование таких клубов, где бесконтрольно используются предметы секретнейших технологий. Если даже Шмурову или его людям внутри усадьбы не удастся ещё больше осложнить операцию по спасению, то и чекисты могут добиться её прекращения и изъятия артефактов в свою пользу. ЦУАБ всё ещё имел кое‑какой вес в этой борьбе за полный контроль, но у таких клубов по интересам, подобных шмуровскому, рычагов с каждым годом становилось всё меньше, а у ФСБ больше. И если Шмуров не был заинтересован в возвращении сына, то он с удовольствием сдаст при случае всех своих компаньонов с потрохами, заключив какую‑нибудь сделку. В руководстве ЦУАБа продолжали происходить мало понятные перестановки: где‑то усиливалась секретность и становились жёстче и формальнее правила операций, а где‑то, напротив, всё было оставлено на произвол, по крайней мере, так могло показаться со стороны наёмникам и делегатам. На Илью пока что никто особо не давил. В рамках собственных предприятий он мог принимать любые решения, если те явно не противоречили уставу. Но всё могло измениться в любой момент, и Илье оставалось только надеяться, что этот момент наступит не завтра и даже не через месяц. Но подстраховаться каким‑то образом было необходимо, и он это осознавал ясно. Дети в опасности. Без постоянного доступа к их хронокамерам ни за что нельзя было поручиться.

Узнав подробности завещания, Илья тут же послал запрос на эвакуацию детей из усадьбы в ивановское отделение ЦУАБ. Разрешение должен был одобрить генеральный секретарь ЦУАБа, а потом выписать ордер сам главный прокурор, которому, разумеется, объяснили всё это дело с обыденной стороны, никак не связанной с деятельностью секретных служб.

Пока Илья ожидал ответа, до него дошла новость о том, что в усадьбе пришла в себя (в прямом смысле слова) одна из девочек, Ангелина Проклова. Это была удача. Илья посчитал, что это моя заслуга и что я уже на верном пути. Это его сильно воодушевило.

Однако очередная его поездка к Шмурову преподнесла пару неприятных сюрпризов. Во‑первых, девочку сразу, как только она очнулась, забрали родители и теперь прятали её где‑то, никому не позволяя с ней говорить. Во‑вторых, пропал и сам хозяин усадьбы, Шмуров. Сказали, что уехал в рабочую командировку, но в министерстве этой информации никто не мог подтвердить.

Узнав адрес семьи Прокловых, Илья договорился с отцом девочки о личной встрече. Пришлось немного припугнуть родителей, сказав, что если те откажут в аудиенции, то он приедет с вооружённым отрядом и перевернёт вверх дном всё их комфортабельное жилище. Герман Константинович, отец девочки, решил, что лучше будет, если всё‑таки переговорить с глазу на глаз. В данном случае Илья, конечно же, преувеличил свои возможности, но угроза сработала, и потому действовать нужно было быстро, пока Прокловы не взбрыкнули.

Жили они, в отличие от Шмуровых, на Рублёвке, хотя и в довольно скромном по рублёвским меркам коттедже. Дочери вообще в доме не оказалось. Герман Константинович и впрямь полагал, что его дочь в опасности, и не столько со стороны организаций, подобных ЦУАБу, сколько со стороны своих коллег по клубу, прозорливо предполагая, что к бегству детей, учитывая то, как легко им удалось достать капсулы и часы, приложил руку кто‑то из их внутреннего окружения.

Они с Ильёй устроились на открытой веранде. Герман Константинович мерными глотками опустошал бокал с каким‑то напитком и чинно покуривал толстую сигару, которая без конца гасла. Он казался спокойным, но именно что казался, поскольку его движения и жесты выдавали встревоженность и тягостную заботу.

– Значит, – спросил Илья, – вы так и не позволите мне поговорить с Ангелиной?

– Это исключено, – замотал головой Проклов. – Поймите меня правильно. У меня есть причины опасаться не только за её жизнь, но и за её психическое здоровье. Вы прерыватель и должны знать, как все эти переселения влияют на человеческое сознание. Первые несколько часов Ангел вообще изъяснялась с нами исключительно на английском. Мы даже к обычному психологу обратиться не можем, потому что он непременно посоветует психиатра, если попытаться объяснить ему причины такого стресса. Моя девочка побывала в самом настоящем аду. А она всего лишь ребёнок.

– Да. Вполне понимаю. И всячески разделяю вашу обеспокоенность. Но от той информации, которую я могу получить, зависят жизни других четверых детей. Им не так, видимо, повезло. Они всё ещё там, в аду, как вы выразились. Неужели вас нисколько не заботят их жизни?

Герман Константинович тяжело вздохнул и снова прикурил потухшую сигару.

– Она мало что помнит, – сказал он.

– Можете рассказать то, что узнали? Это‑то вряд ли повредит Ангелине.

– Хорошо, – мужчина сосредоточился, подбирая слова. – Все дети были в какой‑то деревне для девочек. В Лондоне. Но сначала полтора года ютились по ночлежкам и чердакам, порознь, пока не встретились в той деревне, в приюте для беспризорных.

– Полтора года? – переспросил Илья.

– Ну да. Полтора года в трущобах, а потом полгода в самой деревне. С тысяча девятьсот шестого по тысяча девятьсот восьмой.

– Вы сказали «были», – заметил Илья. – Почему были? Сейчас они уже в другом месте?

– Ангелина заболела воспалением лёгких и не смогла уйти вместе с ними. Они просто сбежали оттуда. Без неё.

– Сбежали? Куда? Зачем?

– Видимо, хотели вернуться домой, пожалев о своём поступке. Назад, в наше время, в свои собственные тела́.

– И зачем для этого куда‑то бежать? Достаточно перестать принимать аспирин.

– Этого я не знаю. Наверно, были уверены, что здесь их уже похоронили, поэтому искали альтернативный способ.

– Альтернативный? – Илья задумался. – Но… Это почти невозможно.

– Вторичный перехлёст? – первым спросил Проклов.

– Они вполне могли решить, – подтвердил Илья, – что перехлёст им поможет, если опасались умереть по‑настоящему.

– Никаких подробностей Ангел не знает. Они не успели посвятить её в частности своего плана. Или она просто не помнит.

– А о нашем человеке она что‑нибудь знает?

– О женщине? Да. Эмма, кажется. Именно она и подсказала дочке единственный выход.

– Женщина? – удивился Илья.

– Ну да. С ней всё в порядке. Ищет способы отыскать детей.

– Но… – Илья не мог поверить, что я тоже, как и дети, оказался перенесён не в то тело, которое планировалось изначально. – Она уверена, что это была не Виктория Павловна?

– Шмурова? Нет‑нет. Это точно прерыватель. Зачем Вике им притворяться? За два года Ангелина ничего не слышала о Виктории Павловне.

Картина происходящего со мной и с детьми запутывалась для Ильи всё больше и больше. Сомнений у него не оставалось: я мало того, что попал не в тот год, так ещё и в тело какой‑то непонятной Эммы. Илья решил проверить по возвращению в ЦУАБ часы на моей руке – наверняка они тоже оказались с изменёнными кем‑то настройками.

– И ещё… – добавил вдруг Проклов в тот момент, когда Илья собирался уже завершить беседу. – Может, это как‑то сможет помочь вашему делу…

– Что?

– Ангел призналась, что на всю эту авантюру их вдохновил Эдуард Михайлович, школьный психолог. Все они ходили в его кружок. И он постоянно рассказывал им о том, что было бы спасением для человечества, если бы кто‑то смог подкорректировать из нашего времени некоторые моменты прошлого. Дети сами рассказали ему о хронокапсулах и о том, что такая возможность существует прямо сейчас. Он им поверил и даже разработал целый план по спасению этого мира. Вам следует поговорить с ним. Пока он ещё жив.

– В каком смысле?

Герман Константинович посмотрел так, что Илье и без слов стала понятна его последняя фраза. Дело было даже не в том, что этот безумный (как могло показаться) психолог был причастен к трагедии, а в том, что он знал теперь о существовании артефактов. Дни его были сочтены, и Илье действительно следовало поторопиться.

На этом Илья всё‑таки попрощался, запрыгнул в автомобиль и снова понёсся в сторону усадьбы, недалеко от которой располагалась школа.

Но чем ближе он подъезжал к конечному пункту, тем яснее ему становилось, что Эдуард Михайлович, так же как и Шмуров, вряд ли теперь будет доступен для незваных гостей.

«Неужели они действовали сообща? – думал Илья. – По логике вещей получалось, что именно так. А что если Шмуров вообще к этому непричастен? Да, завещание – неоспоримый мотив. Но достаточно ли Шмуров умён, чтобы просчитывать на столько шагов вперёд и держать в руках одновременно столько ниточек, управляющих в нужный момент нужными людьми? Окрутить богатенькую авантюристку – не то же самое, что решить такую масштабную задачу. Ведь был же ещё настройщик. И, судя по всему, он до сих пор в деле, а иначе кто отправил Алексея не в ту точку? Остаётся лишь настройщик из ЦУАБа, других возможностей добраться до часов Лазова нет».

Вышло всё именно так, как и предполагал Илья – в школе сообщили, что Эдуард Михайлович Корзин уволился ещё неделю назад и дали адрес его фактической прописки. Обитал он в обычной хрущёвке в спальном районе Сокольников, куда сразу же и собирался направиться Илья.

– А можно посмотреть его дело? – спросил он у директрисы. – Или резюме. Должны же иметься какие‑то на него документы?

– Непременно имеются, – ответила женщина, испуганная визитом гостя с корочками секретной службы. – Минутку.

Сама лично она порылась в бумагах отдела кадров, откуда принесла тощую папочку, в которой лежали всего три листа.

Посмотрев на первый из них, Илья чуть не подпрыгнул на месте.

– Какого хрена… – громко произнёс он.

Побледневшая директриса уставилась на него с выпученными глазами.

– Что? Что‑то не так?

– Извините, – быстро взял себя в руки Илья. – Всё так. Просто не ожидал, что этого Корзина я очень хорошо знаю.

И это действительно было так, потому что с фотографии смотрел на Илью никто иной как Николай Козырев. Какого чёрта он делал в этой школе да ещё и под чужим именем? Какой из него психолог, если он был повёрнут только на одной теме – на проекте «Сетка» и на неистовом желании вступить в ряды прерывателей?! Что всё это значит? Зачем ему потребовалось пудрить мозги детям? Вопросы… вопросы… вопросы… И ни одного очевидного ответа.

– Можете сделать копию? – спросил Илья, взглянув на растерянную директрису.

– Да возьмите оригинал, – сказала та. – Копии у нас имеются.

– Спасибо, – рассеянно промолвил Илья и вышел из кабинета.

До Сокольников он добрался за полчаса. Дверь на звонок никто ему не открыл. Да он особо и не надеялся на такую удачу.

Пришлось импровизировать. Вскрыть замок оказалось делом несложным.

Илья осторожно прикрыл за собой дверь и замер в коридоре, достав из нагрудной кобуры пистолет.

Не было слышно ни звука. Только ударил в нос резкий запах спирта.

Илья сделал несколько шагов вперёд, прошёл в комнату, внимательно вглядываясь в каждый её уголок. Пусто.

Из общей комнаты в спальню вела другая дверь, плотно прикрытая.

Илья толкнул её ногой, продолжая держать пистолет в обеих руках. Запах спирта усилился.

Илья вошёл. И первым, что он увидел возле левой стены, был огромных размеров аквариум, в котором плавало, раскинув руки и упёршись лицом в стекло, тело мужчины. Дно аквариума и часть пола рядом с ним были усеяны маленькими рыбёшками.

– Господи… – прошептал Илья.

Нет. Это плавал не Козырев. Наверняка труп и был настоящим Эдуардом Михайловичем, личность которого присвоил себе Николай.

Сверху аквариум был плотно прикрыт крышкой, стыки которой старательно замазали чем‑то вроде пластилина. Оттого запахи проникали сквозь неё лишь частично.

Илья убрал пистолет и вышел в общую комнату, пытаясь отыскать телефон. К счастью, телефон имелся и исправно работал.

Он дождался, пока приедут люди из МВД, вкратце объяснил им причину своего появления в этой квартире и сделал ещё один звонок, дав майору переговорить со своим начальством. После этого больше никаких вопросов к Илье у подъехавших следаков и криминалистов не было.

Вместе с майором Илья отправился в местное отделение, где его дожидался факс, в котором говорилось о том, что эвакуацию одобрили и скоро к усадьбе подъедут три специально оборудованные машины для транспортировки детей и группа спецназа на всякий случай.

Илья совершенно вымотался за сегодняшний день и совсем не был готов к каким‑нибудь ещё осложнениям. Но, к счастью, эвакуация прошла успешно.

Вместе с оставшимися детьми Илья забрал и Викторию Павловну. Никто этому не препятствовал, даже Николай Валерьевич Данилов, собственной персоной присутствовавший на этом рейде. Судя по всему, он и сам начинал беспокоиться за безопасность Виктории, хотя виду, как обычно, старался не подавать.

На вопрос о том, не знаком ли он со школьным психологом, Данилов только матерно выругался, но ничего объяснять не стал, заметив, что своими руками задушил бы эту скотину, если бы она попалась сейчас ему на глаза.

На том операция «Эвакуация» и закончилась.

И только в Иванове Илье доложили ещё об одном происшествии, свидетелем которого он мог бы стать, задержись у Шмурова ещё хотя бы на час – в комнате с хронокамерами после их отъезда случилось короткое замыкание, и вся она выгорела дотла. Можно было предположить что угодно: что‑нибудь они с группой повредили сами, когда перевозили детей, или же пожар был кем‑то устроен намеренно. Илья, само собой, был абсолютно уверен во второй версии и даже суеверно перекрестился, благодаря Бога за то, что так вовремя они смогли вывезти детей из усадьбы.

Глава 9. Тени прошлого

Илья стоял на знакомом балкончике и сквозь стекло всматривался в суету, царившую в зале хронокамер. Теперь камер с людьми прибавилось. Инженерам и медикам осталось лишь подключить тела́ к системам жизнеобеспечения и настроить приборы.

Вся процедура заняла минут сорок, и Илья за это время не сдвинулся с места, дожидаясь, пока ему не доложат, что с детьми и Викторией Павловной всё в порядке.

Теперь создавалась иллюзия того, что наёмник Алексей Лазов сумел‑таки отыскать детей, поскольку их первичные оболочки (а именно так правильно было бы называть то, что покоилось в хронокамерах) лежали рядышком справа и слева. Так распорядился Илья. Никакого практического смысла в этой манипуляции не было, но ум воспринимал такое соседство, как некий символ, обещающий непременно самый благоприятный исход дела. Размышляя об этом, Илья даже слегка улыбнулся.

В наблюдательную комнату вошёл Белин, главный инженер ивановского ЦУАБа.

Илья обернулся.

– Всё прошло штатно, – доложил вошедший. – Медики говорят, что гипобиоз в норме, никакой опасности нет.

Илья облегчённо вздохнул, поблагодарил Белина, хлопнув его по плечу, и вышел из наблюдательной. Предстояло ещё уладить формальности, связанные с эвакуацией и объяснить своё появление в квартире заспиртованного психолога.

Сам генеральный, по такому случаю приехавший посреди ночи в ЦУАБ, ожидал Илью в кабинете.

– Что там у тебя? – сходу набросился он, раздражённо перелистывая в беспорядке рассыпанные по столу бумаги. – Федералы уже на ушах стоят. Вынюхивают, что за дело у нас такое с министерскими. Зачем ты попёрся к этому Корзину?

Когда генеральный бывал в таком настроении, спорить с ним не имело смысла. Илья хорошо знал, что тому нужно всего лишь выпустить пар, чтобы придти в состояние взаимопонимания. Поэтому он просто молчал, ожидая, пока Михаил Иванович Власов не справится с приступом гнева и не перестанет задавать риторические вопросы.

– Ну, – минуты через две уже более спокойно проговорил генеральный, – ты садись давай. И рассказывай всё по порядку.

Илья сел и поведал от начала и до конца всю ту цепочку событий, которые закончились его поездкой в Сокольники.

– Нда… – промычал Власов, тыча шариковой ручкой в какой‑то из документов. – Сейчас. – Он снял с телефонного аппарата трубку и набрал секретаря, тоже в срочном порядке вызванного в контору. – Лёнь, – крикнул шеф в микрофон, – доставьте Фаготу часы с руки Лазова. Да, того самого. Пусть проверит на предмет вмешательства в первоначальные настройки. Хотя, нет. Стоп! Сейчас я к вам Илюху пришлю. Он сам и доставит. Ага. Жди. Вот, – Власов обратился уже к Илье, – доверия уже нет ни к кому. Куда катится мир?! Сам отнесёшь часы настройщику. Не думаю, что наш старик ко всему этому как‑то причастен. Но всё же… Будь начеку. Сам понимаешь. Действуй. Документы потом оформишь. Я их в этом бардаке скоро и не найду.

– А нести‑то куда? – спросил Илья, потому как понятия не имел, где расположена мастерская настройщика по прозвищу Фагот.

– На нулевой, куда же ещё, – невозмутимо ответил Власов.

– А есть ещё нулевее? – продолжал удивляться на невозмутимость шефа Илья.

– Ах, ну да! – всплеснул тот руками. – Ты же не в курсе. Два‑три‑семь. В лифте нажми одновременно два‑три‑семь. Он там один на всём уровне, не ошибёшься.

– Понятно, – кивнул Илья, простился с шефом и направился к залу с хронокамерами.

Он оценил жест Власова. Илья до сих пор не был знаком ни с кем, кому выпадала честь лично разговаривать с настройщиком. Впрочем, его знакомые этот факт просто могли скрывать.

Секретарь уже ожидал Илью. Они поприветствовали друг друга.

Потом подошёл Белин, открыл мою камеру и аккуратно расстегнул часовой браслет на моём запястье.

Убрав механизм в небольшой металлический кейс, Илья направился к лифту.

Фагот оказался тощим, высоченным мужчиной (метра под два, не меньше), прямой как доска и с длинным носом, кончик которого был почему‑то синим. Скорее ему подошло бы прозвище Буратино. И только когда тот заговорил, протягивая Илье лопатообразную ладонь для приветствия, Илья понял, почему именно Фагот – говорил мужчина громким, низким баритоном.

– Вот, – сказал Илья, передавая настройщику кейс. – Вам объяснили, чего нужно?

– Да, – кивнул Фагот. – И я уже предполагаю, что могло стать причиной этого казуса. Но давайте всё же удостоверимся. Вы присядьте пока. Это займёт минут десять.

Илья поискал глазами, куда сесть, но в маленькой каптёрке, заставленной сплошь и рядом всевозможной формы часами (настенными, настольными и ручными) не было ничего, кроме одной единственной табуретки, на которой расположился хозяин. И в этом Илья не нашёл ничего странного, поскольку гости к настройщику заходят не каждый день, если вообще заходят.

Не найдя для себя удобного пристанища, Илья сделал шаг к одной из полок, на которой красовались особенно интересные часы. Он прислушался, пытаясь выделить их звук из других, наполнявших гулким тиканьем тесное пространство.

– Только не вздумайте ничего трогать, – обернулся на него настройщик. – Это не просто ходики, а такие же механизмы с хронокапсулами.

Илья приподнял в удивлении брови.

– Неужели есть и такие? И какой в них практический смысл?

– А никакого, – пробормотал Фагот, разглядывая в микроскоп внутренности часов, снятых с моей руки. – Вон те, которыми вы изволили заинтересоваться, выстреливают дротиками, если к ним прикоснуться. Дротиками с хронокапсулами, само собой.

Илья инстинктивно отдёрнул голову подальше от полки.

Фагот усмехнулся.

– Да вы не переживайте. Сейчас в них дротики холостые. Кто же станет здесь хранить капсулы?

– Да, – промолвил Илья. – Я именно так и подумал.

– Но всё равно будет лучше, если вы станете держаться от полок подальше. Да, простите. Совсем забыл, что у меня только один стул.

– Да ничего. Я постою. Уже целые сутки на колёсах. Пусть задница отдохнёт.

– Это да. Это мне знакомо, как никому. Ну вот, собственно, моя догадка и подтвердилась.

Настройщик выпрямился и радостно посмотрел на гостя. При этом кончик его носа казался теперь золотисто‑прозрачным.

– Давненько я не встречал такого, – продолжил он. – Весь фокус в том, что этот чудесный механизм имеет функцию отложенной настройки. Не знаю, зачем это понадобилось рахам, но они такую возможность предусмотрели. Это когда в определённый момент часы перестраивают программу независимо от воли носителя. Причём не важно, была ли до этого использована хронокапсула с другими настройками – отложенная настройка перепрограммировала организм на новый перенос. Балда я, балда! Надо было проверить, когда вашего наёмника отправляли в Лондон. У детей в часах, скорее всего, тоже была активирована отложенная настройка. Мой прокол, признаю́. Просто я лет двадцать с таким уже не сталкивался.

– И кто же мог воспользоваться этой функцией? – спросил Илья.

– Тот, у кого стаж настройщика не меньше, чем у меня. Я знал этого бедолагу, который умер от остановки сердца. Там, в усадьбе. Мы с ним учились когда‑то у одного мастера. Им был полукровка. Отработал контракт и подался потом в писатели. Так что, насколько знаю, мы с Ветераном – так я его про себя называл – оставались единственными из тех, кто обучался непосредственно у полукровок. Теперь, стало быть, я остался один. И если это дело рук Ветерана, то я не удивлюсь. Настройщиком он был толковым.

– Но часы Лазову настраивали вы?

– Я.

– И до этого они хранились в ЦУАБе. Разве нет?

– Не могу знать.

– Было бы странно предполагать, что их привезли из усадьбы, – продолжал недоумевать Илья.

В этом его недоумении был свой резон. В других временны́х линиях любой артефакт утилизировался в аннуляторе сразу, как только удавалось его изъять. Организации типа ЦУАБа в других линиях не существовало (так было оговорено с целью недопущения лишних проблем, и всеми безоговорочно соблюдалось), но существовали так называемые «почтовые ящики», где производилось весьма специфическое оборудование (те же аннуляторы, электронные приборы и средства мало кому доступной связи). В той же единственной линии, в которой располагался ЦУАБ, изъятые артефакты следовало доставить в какой‑то из филиалов, где в тот же день собиралась комиссия и под протокол уничтожала капсулы или часы. В редких случаях дозволялось уничтожать артефакт на месте, без сторонних свидетелей, если грозила опасность утратить над артефактом контроль. Это как раз и произошло много лет назад возле вагончика в песчаном карьере.

«Почему же сохранили часы, которые предоставили Лёхе, если допустить, что они из усадьбы? – думал Илья. – Для прерывателей существует отдельный склад со всеми необходимыми артефактами».

Разумеется, всё это выглядело более чем странно.

– То есть, – тем временем с какой‑то злой досадой улыбнулся Фагот, – вы считаете, что это я подставил вашего человека?

– Я этого не говорил, – мотнул головой Илья.

Фагот вздохнул.

– Бросьте, – продолжил он. – Я бы и сам на вашем месте думал именно так. То, что я не увидел отложенной настройки, это, разумеется, моя вина. Теряю хватку. Столько лет уже не вылезаю из этой норы. Вы, вообще, верите в то, что наша работа имеет какой‑то смысл?

Илья вопросительно посмотрел на настройщика.

– Мир за последние десять лет усложнился настолько, что в нём невозможно отыскать никакой правды. Вы реально полагаете, что сможете уничтожить все артефакты и прервать вмешательство во временны́е потоки?

– Не совсем понимаю, что вы этим хотите сказать.

– Хочу сказать, – уверенно произнёс Фагот, – что ни одно из правительств или крупных корпораций никогда не откажется от технологий рахов. Никогда! Когда мы уничтожаем одну капсулу, в это же время в мире появляется десять новых.

Илья промолчал, вполне допуская, что настройщик в чём‑то и прав. Хотя ЦУАБ и являлся организацией международной, и два раза в год Илье приходилось ездить на ассамблеи, проходившие обычно в Праге, он не мог не заметить, что вопросы, обсуждавшиеся на совещаниях, никогда не касались деятельности правительств. Это было прерогативой секретных государственных служб, с которыми у ЦУАБа отношения всегда были более чем натянутые. Вера Ильи в конечное торжество ЦУАБа уже давно угасла под холодными ветрами реальности. Лишь где‑то глубоко‑глубоко продолжала тлеть почти не осознаваемая надежда на существование какого‑то аргумента, который способен поставить точку в этой не объявленной войне с рахами. И к этому аргументу, казалось ему, причастен и он, и я. Именно по этой причине он сделал меня прерывателем, минуя стадию долгого обучения. Именно по этой причине уделял мне такое особенное внимание.

Чтобы не накалять страсти вокруг своих подозрений и прекратить эту бесполезную философию, Илья снова перевёл разговор на настройщика из усадьбы.

– А если предположить, – сказал он, – что к отложенной настройке причастен Ветеран, то что могло заставить его пойти на это?

– Ну, молодой человек… Причины‑то тут завсегда простые: угроза его жизни или жизни его близких. Сейчас‑то молодым настройщикам не положено иметь ни семьи, ни каких‑то иных привязанностей. Нынче они как монахи‑отшельники. А наше поколение, когда всё ещё только начиналось, имело и семью, и всякие слабости подобного рода. Так что ничего удивительного в том нет, что Ветеран ради безопасности близких мог пойти на такое. Причём наверняка знал, что сам‑то после этого не жилец. Не дураком же был. Так‑то.

Часы после возвращения от Фагота Илья вернул Власову, объяснив причины произошедшего. Михаил Иванович вздохнул облегчённо, сказав, что часы эти действительно принадлежали выпавшему из окна больницы Кириллу, и с удовольствием исключил вероятность диверсии внутри вверенного ему объекта.

Оформив все положенные документы и расписав в объяснительной свои последние приключения, Илья отправился в гостиницу, где для него забронировали номер, чтобы он смог наконец отдохнуть.

Однако уснуть ему так и не удалось. Рассветало теперь рано. Яркое солнце из‑за тощих занавесок упрямо прорывалось в окно, отражаясь от всего, на что могло натолкнуться.

Стоило ему закрыть глаза, как тут же из темноты всплывало перед ним удивлённое лицо Корзина, прилипшее к аквариумному стеклу.

«Вот же бедолага, – подумал Илья. – Нет‑нет. Нельзя сейчас расслабляться. Если Козырев провернул такую аферу со своими учениками и не погнушался даже убийством, то кто знает, что замышляет он вот в эту самую минуту!»

Илья выскочил из кровати, принял ледяной душ и спустился вниз на стоянку. Сел в свой автомобиль и поехал в сторону усадьбы. Нужно было ещё раз поговорить с адвокатом, если он, конечно, до сих пор в доме. Тот явно что‑то знал о психологе – не зря же с такой злостью отозвался о псевдо‑Корзине во время эвакуации.

Данилов действительно всё ещё находился на территории усадьбы. Однако разговора с ним у Ильи снова не получилось. Понятное дело, что это не тот человек, которого можно было бы взять на понт, сыпля надуманными угрозами. В это утро адвокат пребывал в самом настоящем бешенстве. Возможно, решил Илья, и до него уже успели доползти слухи об истории с аквариумом. Да и пожар в комнате с хронокамерами добавил много никому не нужных забот.

Сославшись на крайне срочное дело, Данилов проводил Илью до ворот и, сев в собственную машину, дал по газам, повернув в сторону шоссе.

Илья, несмотря на жуткую усталость, тоже запрыгнул в свою «Хонду» и рванул следом за адвокатом.

Он успел нагнать его при выезде на шоссе.

На календаре значилось воскресенье, и трасса уже с раннего утра была переполнена транспортом. Перестроившись в средний ряд, Илья держал Данилова в поле своего зрения до тех пор, пока тот не свернул на просёлочную дорогу.

Здесь прятаться было уже негде, и пришлось отпустить адвоката на приличное расстояние, на котором тот не смог бы заподозрить за собой слежки. Его красный «Ауди» изредка выныривал на поворотах из‑за стены хвойного леса, и Илье приходилось ещё больше притормаживать, чтобы не смущать мчавшегося не весть куда Николая.

«Что же за дела у тебя такие в лесной глуши?» – задавался вопросом Илья.

Сердце ему подсказывало, что это как‑то связано с другим Николаем, обозначившим себя на горизонте событий.

Минут через двадцать езды по ухабам и не просыхавшим в тени лужам адвокат наконец остановился, сдал немного назад и нырнул в лес между двумя низкими, кривыми соснами.

Добравшись до этого места, Илья увидел едва заметную тропу, уходящую в глубину чащи.

Он решил, что будет лучше оставить машину на повороте, а дальше пойти пешком. Не могло быть, чтобы таким образом адвокат решил срезать известный только ему путь. Может, всё‑таки заметил, что кто‑то его преследует? Хочет устроить засаду? Тогда тем более стоило идти пешком, внимательно оглядываясь по сторонам. И всё же более вероятным казалось то, что целью Данилова было что‑то другое, что‑то, скрытое в гуще этого леса. Тогда и в этом случае звук работающего мотора мог смутить адвоката.

Следуя вдоль колеи, оставленной в высокой траве «Ауди», Илья добрался до небольшой опушки, где и увидел припаркованный возле избушки автомобиль. Самого Данилова нигде не было видно.

Обогнув опушку, Илья приблизился к дому сзади. Бревенчатая изба вблизи предстала довольно справной: массивный сосновый кругляк, плотно проконопаченный мхом, по виду и запаху казался свежим. Справа на заднем дворе, огороженном двумя длинными жердинами, расположились четыре улья. Возле них суетились пчёлы.

Стараясь держаться подальше от ульев, Илья на корточках пробрался к окну и осторожно заглянул внутрь. Однако ничего рассмотреть он не смог, поскольку окна оказались плотно зашторенными.

Привычным движением достав пистолет, Илья подошёл к двери и тихонько толкнул её левой рукой. Дверь поддалась, даже не скрипнув.

И в этот момент послышались глухие звуки откуда‑то из‑под земли, будто кто‑то крушил тяжёлым молотом мебель.

Илья отворил дверь, юркнул в тёмные сени и осмотрелся. Никого. Однако звуки сделались чуть громче и ближе, и к ним добавились ещё и истеричные вопли Данилова. Так мог кричать только человек, находившийся в отчаянной ярости.