Текст книги "Красный код. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Отдельно я вписал то, о чём в тридцать пятом, кажется, вообще никто не думал.
Открытые источники. Газеты, отраслевые журналы, биржевые сводки, железнодорожные расписания, отчёты акционерных обществ, справочники, объявления о найме. Семь десятых того, что резидент добывает риском и деньгами, лежит в открытой печати и ждёт, пока кто-нибудь сядет и прочтёт. Нужна группа, которая только этим и занимается: выписывает, реферирует, сводит и передаёт в аналитику наравне с агентурными сведениями.
Объявление о наборе трёхсот токарей на завод в Эссене иногда говорит больше, чем полугодовая работа агента.
Обязательно нужны спящие сети разведчиков, не связанные с резидентурой и не известные ей. Кроты не должны сдавать все направление чохом.
Плюс досье и картотека иностранных армий в разрезе родов войск, с людьми, а не только с дивизиями. И персональная ответственность руководителей направлений за провалы и утечки – не расстрельная, а служебная, с разбором и выводами, потому что иначе никто никогда не признается, что агент потерян, явка или тайниковая операция провалены и так далее.
Вышло десять страниц.
Я посмотрел на эти десять страниц и понял, что Урицкий их не осилит.
Поэтому сверху я поставил бриф. Пять коротких абзацев, тезис и одно предложение обоснования. Чтобы человек прочёл первую страницу, всё понял и почувствовал себя умным.
Чего мы туда не стали пихать – так это сапёрно-маскировочные взводы и всё, что из них потом вырастет. Это отдельная тема, ее требовалось проработать.
Я бухнул Лёве всё это в чат, когда он уже выходил из поезда в Москве.
– Держи. Читай в дороге.
Минуты полторы ничего.
– Твою ж дивизию…
– Что не так?
– Всё так. В том и беда. – Пауза. – Коль, ты понимаешь, что это только половина? Тут структура. А кадры мне руками прописывать под нее надо. Кого тянуть, кого убирать, кого куда двигать. Под каждый пункт живой человек нужен, а я половину управления в лицо не знаю.
– Ну так узнай! Время у тебя еще есть.
– И это самое трудное, между прочим. Структуру нарисовать любой дурак может.
– Я тебе рыбу дал? Стольник трудодней потратил?
– Спасибо, блин, добрый человек.
– И вот ещё что.
– Ну?
– Отчёт по инспекции. Ты обещал.
– Напишу. Красиво напишу, не сомневайся.
– Мало. Мне ППД нужны. Хотя бы десяток. Удобно ложится, скрепочкой к отчету требование.
– Ох ты ж. Совести у тебя нет.
– Совесть у меня есть, а автоматов всего шесть. Взвод сорок красноармейцев.
– Ладно. Выбью. Через управление проведу, как обеспечение экспериментального подразделения. Тебе всё равно уже разгрузки шьют, одно к одному ляжет.
– Вот и умница.
– Да, чуть не забыл. Ящик то я снял.
– Успел?
– Да. Перед вокзалом заскочил. Главпочтамт, Одесса, абонентский ящик номер шесть. На Гордеева. Туда письма и будут приходить.
– А ключ?
– Ключ в тайнике.
– Где?
– Задняя сторона здания. Идёшь вдоль стены, доходишь до крайнего водостока – он там последний, дальше глухо. Сразу за ним, в кладке, выбоина. Кирпич выкрошился. Внутри спичечный коробок, в коробке ключ. Я заложил осколком кирпича, подогнал по месту, снаружи не видно. Но ты поищи, с первого раза не найдёшь.
Я перечитал дважды.
Крайний водосток. То есть ориентир, который виден издали и не требует считать окна. Выбоина за ним – то есть человек, который лезет в стену, стоит спиной к улице и прикрыт трубой. Старый скол, а не свежий, – то есть никто не обратит внимания, даже если заметит.
И осколок, подогнанный по месту.
Я как-то забыл за эти дни, что рядом со мной не Тимка с третьего курса, который списывал у меня матан. Рядом со мной начальник западного отделения агентурного отдела, похоже Лева все-таки смог натаскаться в разведывательных операциях. Хотя бы по отчетам и рапортам…
– Красиво.
– Ой, да ладно. – И, по-моему, он всё-таки был доволен моему комплименту. – Только не тяни с этим. Тайник – вещь ненадёжная. Ремонт затеют, пацаны полезут. Забери в ближайший выезд.
– На выходных поеду.
– По подружке соскучился?
– И это тоже. Разгрузки заберу, масхалаты должны быть готовы для снайперов.
– Ты уверен насчет своей идеи с Троцким? Это большая политика, про тебя узнает Сталин.
– И про тебя тоже!
– А еще Ежов… Слышал? Ягоду сняли, теперь этот карлик будет в НКВД.
– Сняли или арестовали?
– Пока только освободили от должности, вроде даже какую-то другую работу могут подыскать.
– Как бы к вам не прислали…
– Нет, эта тема закрыта! Ящик проверяй регулярно, не раз в месяц. Объявления в Вечёрке я буду давать каждый день, пока не отзовутся.
– Текст какой?
– Я календарь переверну. И снова третье сентября! Переплётные работы, календари, гравировка. Писать 127247 Одесса, главпочтамт, а/я 6, Гордееву..
Я подумал.
– Вот прямо словами Шифы?
– Да. Потому что любой нормальный человек прочтёт и пройдёт мимо. А наши геймеры – споткнутся. Я бы еще рисунок какой присобачил. Например, облако-гриб ядерного взрыва на фоне. Сейчас про такое никто не знает, а беты среагируют сто процентов. Увы, Вечерка в объявлениях рисунки не вставляет, только текст.
– Лады.
* * *
Взвод я привёл со стрельбища в шестом часу, грязный, злой и голодный, и у самого штаба меня перехватила библиотекарша.
Она стояла на крыльце со стопкой, прижатой к груди обеими руками, и явно ждала не первую минуту.
– Товарищ Ковалёв! Пришли ваши газеты. И журналы за март.
Я забрал стопку, поблагодарил, отошёл за угол – и только там понял, что у меня подрагивают руки.
«Вечерняя Москва». Пачка за неделю.
Я развернул верхний номер прямо там, стоя, прислонившись плечом к штукатурке. Третья полоса. Частные объявления – мелким шрифтом, в три колонки, между продажей швейной машины и обменом комнаты.
Второй номер. Третий.
И на четвёртом я нашёл.
«Петру Чайкину».
Глава 18
«Петру Чайкину. Вопросы здоровья очень важны, по лекарству всё подтверждается, процесс запущен. В семье спорят, угадал ты или знал? Требуется личное знакомство и встреча. Все гарантии будут даны. Телефон Б-1–73–48. Позвоните».
Я перечитал.
Потом сложил газету вчетверо, сунул под мышку и пошёл к себе, и всю дорогу до казармы размышлял о ситуации. Звонка он хочет…
В своей комнате я снял сапоги, сел на стул. Хотелось сразу пойти в баню, но дело было важнее. Я еще полистал газеты. Вторая полоса. Отчёт о выполнении плана по тресту «Донуголь». Про новую станцию метро. Про то, что в Парке культуры открывается сезон.
И внизу, в подвале, три колонки о международном положении.
Визит господина Лаваля в Москву. Через две недели. Корреспондент брызгал слюной на все три колонки: исторический шаг, Европа окончательно признаёт Советский Союз полноправным участником, поворот в европейских делах, гарантии безопасности, коллективная безопасность, снова гарантии для французов.
Надо же, подумал я.
Все хотят гарантий. А давать их никто не любит.
Я отложил газету и откинулся на стуле, закинув руки за голову.
Звонить нельзя.
Это я понял сразу и без всяких раздумий. Позвонить, а уж тем более встречаться – значит провалить легенду. У человека есть голос, возраст, акцент, привычки речи. Даже во время беседы, это все можно записать на пленку и проанализировать. У человека есть место, откуда он звонит, а междугородный разговор идёт через коммутатор, и на коммутаторе сидит барышня, и заказ пишется в журнал.
Как объяснить Сталину, кто я вообще. Эмигрант? Сотрудник иностранной разведки? Человек из аппарата? Любая версия рассыпается на первом же уточнении, потому что у любой должен быть мотив, а у меня мотива нет. Все проверяется, кстати, это может быть поручено даже Разведупру по иностранной линии.
И Сталин это почувствует быстрее всех на свете. Он всю жизнь читал людей по тому, чего они хотят. Человек, который не хочет ничего, для него не бескорыстный. Он нерасшифрованный.
Плюс квест. «Голос из тени» – скрытая связь. Не тайная переписка с последующим знакомством, а именно скрытая. Условие провала прописано прямым текстом: раскрытие. Я понятия не имею, что игра сочтёт раскрытием, но подозреваю, что телефонный разговор она сочтёт.
Значит, нет.
Только вот и Сталина тоже можно понять.
Я честно пытался влезть в его шкуру, и получалось неприятно.
Три месяца ему пишет и шлет радиограммы неизвестно кто. Пишет вещи, которые сбываются. Разрыв Версаля, проблемы стрелковки, лечебные плесени… Международная политика ладно, но внутренняя! НКВД, проблемы следствия… Это все тревожит Сталина. Кроме того, односторонняя связь. Он получает готовые ответы на вопросы, которых не задавал, и не может задать те, которые у него горят. А через объявление в третьей полосе много не наговоришь.
Ему нужен диалог. Не знакомство, не лицо, не фамилия – диалог. Возможность спросить и получить ответ до того, как решение принято.
А телефон для этого просто самый очевидный инструмент из тех, что он знает.
Я сел на койке.
Так ведь есть другой.
Радио. Сеанс. Последняя пятница апреля, час ночи, частота согласована.
Что мешает устроить не передачу, а разговор? Он шлет радиограммы, задаёт вопросы заранее, через объявление или через того же принимающего радиста. Я отвечаю в эфире, по пунктам. И никакого голоса – только ключ, только точки и тире. Ну срисуют мой радиопочерк. Ну и хрен бы с ним. Стоп!
А ведь можно спросить ИИ! Я же теперь богат…
– Тим. Меня могут запеленговать? Выхожу в эфир раз в месяц, коротковолновый передатчик, юг Украины, ночь, работа час, полтора.
Справка специальная. Стоимость – двадцать два трудодня. Подтвердите.
– Подтверждаю.
Списано: 22 трудодня. Остаток: 156.
Справка. Радиопеленгация в СССР, состояние на весну 1935 года.
Работы ведутся с 1930 года в составе Разведывательного управления Штаба РККА. Создана секция радиоразведки, вскоре преобразованная в отдел; руководитель – бригадный инженер Яков Файвуш. С 1931 года формируются тяжёлые радиопеленгаторные роты, впоследствии развёрнутые в отдельные радиодивизионы особого назначения. Строятся стационарные приёмо-пеленгаторные пункты с мачтовыми антеннами.
Объект наблюдения – заграница. Силы и средства сосредоточены на западном направлении против Польши и Германии и на Дальнем Востоке против Японии. Задача – перехват войсковых радиостанций в приграничных округах, а не поиск передатчиков внутри страны.
Радиоконтрразведка как самостоятельная служба отсутствует. Контрольно-слежечные станции и пеленгаторные пункты, предназначенные для выявления нелегальных передатчиков на своей территории, существуют в единичных экземплярах при центральном аппарате. Покрытие – Москва. Система в масштабе страны будет создана к концу десятилетия и развёрнута по-настоящему только в военное время.
Украинский военный округ, штаб в Харькове. Действующих пеленгаторных пунктов, способных дать пеленг в районе нижнего Днестра, нет. По имеющимся данным, в ближайший год их развёртывание не планируется.
Практический результат при обнаружении передачи: одиночный пеленг, то есть направление на источник. Для определения места требуется совмещение пеленга не менее чем с двух, предпочтительно с трёх постов, разнесённых на сотни километров, при единой временной привязке и проводной связи между постами для немедленного сличения. Такой связки на данном направлении не существует.
Дополнительные обстоятельства.
Ночная работа в коротковолновом диапазоне снижает точность пеленга: сигнал приходит отражённым от верхних слоёв атмосферы, что даёт ошибку в десятки градусов.
Продолжительность сеанса недостаточна для наведения подвижных средств, которых нет.
Наибольшую опасность представляет не место, а регулярность. Постоянная частота, постоянное время, постоянная периодичность образуют распознаваемую картину, которая накапливается в журналах наблюдения независимо от того, определено местоположение или нет.
Отдельно: индивидуальная манера работы ключом устойчива и опознаётся на слух обученным радистом. При смене позывного и частоты почерк остаётся прежним.
Вывод. В настоящее время максимум, что может быть установлено при перехвате вашего сеанса, – направление. Юг.
Что же… Беспокоиться пока не о чем, можно обмениваться телеграммами в режиме диалога.
Это было хорошее решение, и я даже повеселел.
А потом сообразил, о чём он спросит в первую очередь, – и повеселел куда меньше.
Потому что у него сейчас по-настоящему горит одно.
Лаваль.
Я взял газету и перечитал подвал уже медленно, с карандашом.
Итак. Через две недели в Москву приезжает премьер и министр иностранных дел Франции. Договор о взаимной помощи будет подписан ещё до его приезда, в Париже. И договор этот – филькина грамота.
В нём нет военной конвенции, это и есть главная проблема, которую я уже успел объяснить Сталину. В соглашении нет ни слова о том, какие войска, куда, в какие сроки и кто кем командует. Есть взаимная помощь вообще, помощь в принципе, помощь в прекрасном будущем.
В нём нет автоматизма. Помощь оказывается не сразу, а после процедур – разбирательства, консультаций, а если повезёт, то и Лиги Наций, которая к тому времени уже никому не указ.
И в нём отдельно оговорено, что французы не обязаны помогать, если это войдёт в противоречие с их обязательствами перед восточными соседями Союза. То есть перед Польшей и Румынией. А любая наша война с немцами пойдёт через Польшу и Румынию, потому что общей границы с Германией у нас нет.
Складываем. Договор, по которому никто ничего не должен, никогда и ни при каких обстоятельствах.
Значит, вопрос у него будет не про подпись. Подпись поставят второго мая, я сам ему эту дату назвал ещё в марте, и отменять уже нечего: послу, Литвинову даны указания, всё катится.
Вопрос у него будет про то, что с этой бумагой делать дальше.
Как заставить их дописать протокол о сроках ратификации. Как вытянуть приложение по военным вопросам. Как превратить обязательство вообще в обязательство конкретно.
И честный ответ на этот вопрос – никак.
Никак, потому что Лаваль едет не за этим.
Я встал и прошёлся по комнате.
Лавалю не нужен союз с нами. Лавалю нужна карта в руках, чтобы торговаться с Берлином. Он и говорил это почти открыто: подписываю с русскими, чтобы иметь больше преимуществ, когда сяду разговаривать с немцами.
Смотрите, господин рейхсканцлер, у меня теперь Москва за спиной. Хотите, чтобы её там не было? Давайте обсуждать, что вы мне за это дадите.
Ключевой вопрос звучит так – зачем Лаваль едет в Союз. Раз уже договор подписан и у него есть козырь. И это тоже было в справке. Едет он потому, что дома у него своя война. Французские коммунисты – сила серьёзная, и все эти годы они вели кампанию против собственной армии: против военных кредитов, против двухлетней службы, против призыва. Не служите, не голосуйте за оружие, долой империалистическую военщину. Правительство их давило, они давили в ответ.
А теперь представьте, что французский коммунист открывает газету и читает, что товарищ Сталин лично одобряет заботу Франции об укреплении её обороны.
Всё. Кампания кончилась в тот же день. Не потому, что их переубедили, а потому, что переубеждать больше некого. Для них Москва – не мнение, для них Москва – это инстанция.
Лаваль получает то, чего не могли добиться ни его полиция, ни его пресса, ни его парламент. Одной чужой фразой он разоружает собственную оппозицию слева и получает голоса за военный бюджет.
И платить за это он не собирается.
Вот тут я и сел обратно.
Потому что понял, что у Сталина на руках, если разобраться, не так уж и пусто.
Фраза про французскую оборону не стоит ему ни копейки. Она ничего не отнимает, ничем не связывает и вообще ни на что не влияет внутри страны. А для гостя она стоит дороже всего договора.
Это идеальный товар: даром достаётся, дорого продаётся.
И вот тут возникает единственный ход, который вообще возможен в этой ситуации.
Не давать её сразу.
Пусть попросит. Пусть попросит второй раз. Пусть объяснит, зачем. И в ответ – маленькая встречная просьба: протокол о сроке ратификации. Или хотя бы консультации между штабами, без обязательств, просто консультации, просто чтобы люди познакомились.
Он откажет.
Почти наверняка откажет, я это знал заранее, и Сталин это поймёт часа через два после начала разговора.
Но вот тогда всё и становится ясным.
Потому что одно дело – подозревать, что союзник пустой. И совсем другое – проверить это на конкретной просьбе в конкретный день и получить конкретное «нет».
Подозрение стоит ноль. Проверенный отказ стоит года планирования.
Если Франция не будет воевать за нас ни при каких обстоятельствах – значит, не надо строить оборону в расчёте на второй фронт. Значит, всё, что есть, идёт в свои моторы, своё топливо, свою связь. Ровно туда, куда я и просил в прошлый раз и на что Молотову жалко валюты. Который и так кот наплакал.
А главное – если единственный союзник в Европе оказался бумажным уже в тридцать пятом, то мысль о том, чтобы когда-нибудь договориться с немцами напрямую, перестаёт быть немыслимой.
Я даже поморщился, когда до этого додумался.
Потому что помнил, чем всё кончилось в августе тридцать девятого, и не был уверен, что хочу подтолкнуть его к этому на четыре года раньше.
Но был и ещё один резон, и он для меня был главным.
Всё это проверяется через две недели.
Сталин просил мелочь, лишь бы точную. Он получит не мелочь. Он получит поведение человека, который ещё не выехал из Парижа: с чем приедет, чего попросит, как ответит на встречное предложение и чем всё кончится.
И если это сойдётся – а это сойдётся, – дальше меня будут слушать иначе.
Глава 19
ТИЗ у меня был уже неделю, но по-настоящему я его распробовал только по дороге в Одессу.
Машина оказалась новая, тридцать пятого года, из первой таганрогской партии – одноцилиндровая шестисотка, шестнадцать с половиной сил, коляска отдельно, в углу, под чехлом. Коляску я брать не стал, зачем она мне?
И правильно сделал.
Первые километры из Тирасполя в Одессу я ехал как дурак. Знание в руках лежало готовое, пальцы сами находили рычаги, но само тело этому знанию не верило и всё время пыталось переспросить. Ничего подобного у меня не было ни с рукопашкой, ни со стрельбой. Похоже, тут разрабы не доработали.
Особенно бесила коробка передач: рычаг у ТИЗа стоит справа на баке, кулиса с пазами, и переключаться надо рукой, отпуская газ. То есть правая рука уходит с ручки, и в этот момент мотоцикл едет сам по себе, а ты ему не хозяин.
Первые три раза я при переключении вилял, теряя координацию.
Потом приспособился и перестал.
К середине пути я уже гонял по пустой грейдерной дороге и пробовал всё подряд. Разгонялся до предела – километров восемьдесят взял, дальше мотор начинал тянуть с надрывом и просить пощады. Тормозил по-всякому. На укатанном грейдере передний схватывал коротко и честно. А на сыром просёлке я нажал тормоз и переднее колесо тут же встало, машину повело боком, и я едва удержался, уперевшись ногой. Сползал на обочину, в сырой песок, и учился не бороться с рулём, а отпускать его, потому что переднее колесо само находит дорогу, если ему не мешать.
Отдельно попробовал ехать стоя – на подножках, слегка присев. На грунтовке это меняло всё: машина переставала бить в поясницу, а ямы уходили в ноги. Но долго так, разумеется, не покатаешься. Тело устает. Впрочем, и у этого был плюс:
Навык «Вождение мотоцикла»: 1 → 2.
Освоены приёмы управления на грунте, торможение в повороте, посадка стоя.
Уже на подъезде к Одессе, я понял, чего этой машине не хватает.
Мощности.
Шестнадцать сил на сто восемьдесят кило – это прилично, пока ты один и пока дорога сухая. А теперь навесь коляску, посади туда человека, дай ему рацию на колени, добавь весенний чернозём, не говоря уж про пулемет – и всё. Мотор начнёт тянуть в гору на второй, а на подъёме с грузом сядет. Для взвода нужна машина сил на двадцать пять, желательно с приводом на колесо коляски, и такой в стране нет и ещё долго не будет. Впрочем, кто мне мешает ускорить все в радиограмме?
Я поймал себя на том, что уже прикидываю, как это изложить Сталину.
В Одессу я въехал в двенадцатом часу, весь в рыжей пыли до бровей.
Мотоцикл оставил во дворе штаба дивизии, у забора, где стояли две эмки и полуторка. Караульный на воротах даже не спросил ничего – меня тут знали.
Поднялся на второй этаж, к двенадцатой комнате, отряхнулся, как мог.
Гуляев сидел за столом и пил чай.
Не работал, не писал, не разбирал бумаги – просто сидел, держа стакан в подстаканнике обеими руками, и смотрел в окно. Перед ним лежала раскрытая папка, которую он, судя по всему, не трогал давно.
– Ковалёв. – Он даже не повернулся сразу. – Садись. Чаю хочешь?
– Хочу.
Он налил из чайника на подоконнике, подвинул сахарницу. Я захрустел рафинадом.
– Матвей Кузьмич, что случилось?
– Ничего не случилось. – Гуляев поставил стакан. – В том и беда, что ни-че-го.
Он помолчал.
– Приказа нет.
Я ждал.
– Четвёртый месяц, – сказал он. – Я в январе сел в это кресло временно исполняющим. Аттестацию прошёл, представление ушло в округ в феврале. Якир подписал в марте, мне человек знакомый сказал по секрету. И всё. С марта тишина.
– А кто должен утверждать?
Гуляев усмехнулся криво.
– Вот в этом и весь фокус, Ковалёв. У меня, понимаешь, два начальника.
Он загнул палец.
– По строевой и по округу – начальник разведывательного отдела штаба Украинского военного округа, в Киеве. Заславский. Он представление и готовил.
Загнул второй.
– А по специальной линии – Разведупр. Москва. Потому что разведотдел дивизии по своей работе замыкается туда, а не на округ.
– И?
– И оба могут тянуть с окончательной визой. – Он отхлебнул. – А главное, ни один не обязан объяснять почему. Я уже и звонил и через знакомых пытался узнавать.
Я поставил стакан.
– Матвей Кузьмич. А почему всё-таки?
Гуляев долго смотрел на меня.
– Думаю на Ярошенко, – сказал он наконец.
– Кого?
– Предшественник мой. – Он повернул стакан в подстаканнике. – Его взяли в декабре. Я у него был замом три года. Три года, Ковалёв. Сидел в соседней комнате, ходил с ним на доклады, подписывал у него бумаги. Водку пили вместе.
– И что ему вменяют?
– А кто мне скажет детали дела? – Гуляев развёл руками. – Троцкизм, подготовка к заговору. Точно дело не по хозяйственной части. По декабрю у нас в стране одна линия шла, сам понимаешь какая. После Кирова.
– Разве вас не допрашивали?
– Когда его взяли, я в отпуске с семьей… – тут Гуляев осекся, тяжело вздохнул – Короче не было меня в штабе. А когда вернулся, особист торопился куда-то, опросил быстро и бумагу к себе в управление передал. С тех пор тишина.
Я покивал.
– А у Ярошенко связи с оппозицией были?
– Он в двадцать седьмом голосовал не так и выступал в поддержку Троцкого. – Он сказал это без всякого выражения, как говорят про погоду. – Тогда обошлось выговором. А теперь вот вспомнили. Папочка, Ковалев, на всех копится. Помни об этом.
– А вы?
– А я в двадцать седьмом был в Средней Азии и голосовал за что сказали. – Гуляев поморщился. – Только это, Ковалёв, никого не интересует. Интересует одно: три года при нём. Значит, человек из окружения. Проверять будем.
Он допил чай одним глотком.
– И пока меня проверяют, приказа не будет. Ни назначения, ни снятия. Так и буду сидеть врио, пока не надоест кому-нибудь наверху. А потом либо утвердят, либо…
Он не договорил.
Я подумал секунд десять.
– Матвей Кузьмич. А чего вам у моря погоды ждать?
– В смысле?
– Хотите, я поговорю с Юницким? Мы с ним подружились.
Гуляев поднял голову.
– С московским?
– С ним. Он вас, между прочим, отметил. Мне сам сказал: отдел из трёх человек, а работа поставлена лучше, чем в двух других дивизиях, где он был до нас. Аттестовали нас по итогам проверки на отлично, вы эту бумагу видели.
– Видел.
– Так вот. – Я подался вперёд. – У него сейчас в Разведупре смена начальства. Новый человек пришёл, дела принимает. А при новом начальнике всегда движение: кого-то двигают, кого-то забирают, штаты трясут. И людей ему надо.
Гуляев смотрел на меня уже иначе.
– Заберёт в Москву?
– Думаю, оформит к себе в отдел без разговоров.
Гуляев поставил стакан на бумаги, спохватился, переставил на подоконник.
– Это серьёзное решение, – сказал он медленно. – Переезд в Москву.
– А вас тут что-то держит?
Он вскинул глаза.
И я прикусил язык, потому что хотел добавить «теперь» и вовремя понял, что этого можно не говорить. Жена сбежала в Винницу в феврале, вместе с дочерью и зубным врачом, а квартира у Гуляева казённая, уехал – передадут другому, желающих полно.
Он всё понял.
– Комната там будет? – спросил он.
– Не знаю, могу позвонить по межгороду, выяснить.
Гуляев встал, прошёлся к окну и обратно.
– А проверка? – Он остановился. – Она ведь со мной поедет. Бумага-то за мной пойдёт.
– Пойдёт. – Я пожал плечами. – Только в Москве её будет читать другой человек. И читать он её будет не как «кто тут у нас из окружения Ярошенко», а как «годится ли этот на должность». Разница огромная.
Матвей Кузьмич махнул рукой:
– Хуже не будет, Ковалёв, уже некуда, если честно. Звони.
* * *
До главпочтамта я поехал на ТИЗе, ноги не казенные.
На Пушкинской цвели акации, и у меня было прекрасное настроение. Как сейчас зарулю к Зойке на мотике, как прокачу ее, чтобы волосы назад…
Лёва объявился сам, когда я парковался возле почтамта.
– КОЛЯ!!
– На связи
– Коль. Он меня принял. В первый же день!
– Урицкий?
– Да. Я записался утром, думал, через неделю дойдёт очередь. А меня вызвали к четырём. Дела принимает, сидит в кабинете Берзина, бумаги в стопки раскладывает, злой как собака.
– И?
– Я доложился, нашу записку сразу на стол. Он взял, я думал – отложит в сторону. А он читать начал. При мне. Молча, семь минут, я стоял столбом, сесть мне не предложил.
– Бриф прочёл?
– Бриф сразу, остальное внимательно пролистал, даже подчеркнул кое-что карандашом. Потом поднял голову и говорит: вот это, товарищ Юницкий, прямо то, что мне сейчас нужно.
– Та-ак…
– Сказал, что Ворошилов с него требует конкретных дел, а не болтовни, что управление ему сдали в состоянии благородного тумана и что он второй день ищет человека, который объяснит, как тут всё устроено, без круговой поруки и рука руку моет. А тут я с бумагой.
– Дальше?
– Дальше велел прийти в пятницу с расширением по трём пунктам. Радиоразведка, аналитика и учёт источников. И спросил, сам ли я это писал.
– А ты?
– А я сказал: сам, товарищ начальник управления, в свободное время, на основании опыта работы за границей.
– Молодец, красава.
– Коль, с меня простава! Я первый этап квеста закрыл, мне трудодней отсыпали, у меня их теперь столько, сколько за всю игру не было.
– Спасибо на хлеб не намажешь, Лёва.
– Ну а чего ты хочешь? Давай, выкатывай список. По автоматам я уже бумагу закинул в управление по снабжению наркомата.
– Сделай для меня еще одну вещь.
– Валяй.
– Тебе всё равно команду собирать. Ты сам говорил – под каждый пункт живой человек нужен.
– Ну.
– Забери в Москву Гуляева.
Пауза.
– Матвея Кузьмича?
– Его. Ему тут жизни нет. Приказа четвёртого месяца нет, предшественника взяли чекисты, как сторонника оппозиции, и Гуляева проверяют просто за то, что он три года сидел в соседней комнате.
– Ох ты ж…
– Он специалист, Лева. Нормальный, отдел из трёх человек, а работа поставлена. По твоему направлению ты его натаскаешь за полгода, а порядок он тебе наведёт за месяц, потому что порядок у него в крови. И главное – он тебе будет обязан. Ты его вытащишь.
Еще пауза.
– Это можно устроить, – наконец, написал Лёва. – Я как раз буду штаты перетряхивать по аналитике. Оформлю переводом, по запросу управления.
– Лады.
– Слушай, а что с тайником?
– Как раз подхожу.
Главпочтамт я обошёл кругом.
С обратной стороны здания шёл узкий проезд, заваленный ящиками, и вдоль стены тянулись водосточные трубы. Я дошёл до крайней – дальше стена была глухая, до самого угла. Огляделся. Никого.
Присел, будто поправляю сапог.
Выбоина нашлась не сразу. Кладка тут была старая, красная, вся в оспинах, и таких выбоин на два метра стены я насчитал четыре. Лёва не соврал: с первого раза не найдёшь.
Нужная оказалась третьей. Кирпичный осколок сидел плотно, подогнанный по месту, и снаружи выглядел как часть стены – я бы прошёл мимо сто раз.
Поддел ногтем. Вынул.
Спичечный коробок. Внутри, между двумя скатанными бумажками, лежал плоский ключ с номером шесть, выбитым на головке.
Я сунул его в карман, вернул осколок на место, обжал ладонью и пошёл вокруг здания к главному входу.
В зале было гулко, пахло сургучом и мокрой шваброй. Абонементные ящики стояли вдоль левой стены, четыре ряда, крашенные тёмно-зелёным, с номерками на дверцах.
Шестой – второй ряд, третий слева.
Ключ вошёл мягко, дверца открылась легко.
А внутри было пусто.
Я постоял, подержал дверцу открытой, зачем-то заглянул ещё раз, будто письмо могло прятаться в углу.
– Ключ забрал. В ящике пусто, – написал я в чат.
– А ты что хотел? – отозвался Лёва. – Первое объявление выходит завтра. В пятничном номере. Жди, Коль.
Глава 20
До кинофабрики я доехал за десять минут и остановился у знакомых ворот.
Дедок из проходной вышел сам – в той же железнодорожной фуражке без кокарды, с амбарной книгой под мышкой, будто она у него приросла. Увидел меня, увидел, на чём я сижу, обошел ТИЗ по кругу поразглядывал. Потом меня.
– О! Наш командир. За ненаглядной своей?
– За ней.
– Так она ж на площадке «Дочь партизана». А это что у тебя такое?
– ТИЗ. Шестисотый. Вас как зовут то?
– Зови Прохорыч. Меня так все кличут. Погоди-ка.
Он еще раз обошёл машину кругом, не торопясь. Присел, посмотрел снизу. Поцокал языком.
– Мотор-то один?
– Один. Шестьсот кубов, шестнадцать с половиной сил.
– А чего трясётся так на холостых?
– Так одноцилиндровый. Он и должен.
– Вон оно что. – Прохорыч тронул пальцем рычаг на баке. – А это у нас чего?
– Скорости.
– Неудобно – Он посмотрел на меня с сомнением. – А рулить как?
– Второй.
– Хм. – Старик подумал. – Нет, не по уму сделано.
– Неудобно, – согласился я. – Но привыкаешь быстро. На третий день уже не замечаешь.
– А скорость какая?
– Восемьдесят брал. По грейдеру.
Прохорыч присвистнул и посмотрел на меня уже с уважением.
– Восемьдесят. – Он покачал головой. – Я, милок, в жизни быстрее сорока не ездил, и то на поезде. А тут человек сидит, и под ним восемьдесят. Страшно ж.
– Страшно.
– И всё равно ездишь.
– И всё равно езжу. Нам военным бояться не с руки.
Он засмеялся, довольный.
– Слушай. – Прохорыч вдруг понизил голос и оглянулся на будку, хотя там никого не было. – А хочешь запущу тебя на нем внутрь? Покрасоваться-то.
– А можно?
– Кому ж нельзя, коли я на воротах. – Он махнул рукой. – Езжай прямо, потом направо мимо столярки, и там твой павильон.
Он начал открывать створку, кряхтя и налегая плечом.
– Мне б тоже такую в своё время, – сказал он в сторону. – Я, знаешь, однажды к своей крале подъехал на гнедом двухлетке. Одолжил у соседа, тот мне потом месяц вспоминал. Жадный… А она вышла на крыльцо – и всё. Восемь детей, милок. Восемь, как из пулемета.
