Текст книги "Красный код. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)
Annotation
Пророчества сбываются одно за другим, и Сталин больше не спрашивает, кто такой Чайкин. Он хочет знать это наверняка.
Красный код. Том 3
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Красный код. Том 3
Глава 1
– Товарищ Ковалёв!
Звуки доходили как сквозь вату. Перед глазами горело красным.
Внимание! Риск: 5 из 5. Личина под угрозой!
– Товарищ краском!
Я моргнул. Плашка не исчезла, но отодвинулась куда-то на край зрения, где ей и место.
Напротив сидел Колыванов, держал перо на отлёте, будто оно кусалось, и смотрел на меня с надеждой.
– Что?
– Так а писать-то шо? – Он покосился на чистый лист. – Я ж не знаю, як воно положено. Я в жизни рапортов не писал, я путевые заполняю, и то мне писарь помогает.
– Тебе же Шалва все объяснил. Пиши, что было.
– Так с чего начинать?
– С шапки. – Я отложил своё перо. – Справа вверху: начальнику особого отдела Кировского стрелкового полка Гогоберидзе Ш. И. Ниже: от красноармейца автороты Колыванова Петра. Написал?
Колыванов тяжело вздохнул, начал выводить буквы.
– Пишу…
– Посередине – «Рапорт». Потом с новой строки: «По обстоятельствам дела могу сообщить следующее». И дальше по порядку. Двадцать восьмого марта в столько-то часов выехал из Одессы, из расположения штаба дивизии, имея на борту такой-то груз согласно накладной и пассажира – командира взвода Ковалёва. В таком-то часу на таком-то километре был остановлен пограничным нарядом.
– Погодьте, погодьте, – взмолился Петро. – Я не поспеваю.
Он писал медленно, крупно, высунув кончик языка и наваливаясь на перо всем весом. Буквы у него выходили корявые, разного роста, и уже на третьей строке он посадил кляксу.
– От же ж холера.
– Возьми новый лист.
Он взял новый.
– Товарищ командир, а нас правда наградят?
– Правда.
– Не, ну а точно? – Он поднял голову. – Мы же машину казённую бросили… С грузом…
– Ты слышал, что комполка сказал?
– Чув.
– Ну вот и пиши.
Он засопел и снова уткнулся в лист.
А я взял своё перо, обмакнул и стал выводить шапку – и одновременно думал совсем о другом.
Из Разведупра едет проверка.
Ладно. Давай спокойно, по порядку, как учили. Разложим на варианты, от плохого к самому плохому. Хорошего тут нет вообще.
Плохой вариант первый: приезжает человек, который настоящего Ковалёва в глаза не видел. Такое вполне возможно, и даже вероятно. Управление большое, краскомов вроде него там прошли десятки – курсы, спецподготовка, распределение по округам. Кто там кого помнит в лицо? Для начальства отдела мы все – строчки в списке. Приедет, посмотрит взвод, поговорит про автоматы и снайперов, напишет бумагу и уедет. И это, будем честны, самый вероятный исход, беспокоиться не о чем, разве что может меня поймать на незнании реалий биографии Ковалева. Надо избегать посиделок, совместных пьянок. «Так точно, никак нет»…
Плохой вариант второй: приезжает тот, кто Ковалёва видел мельком. На базе, в коридоре, на инструктаже. Тут всё зависит от памяти на лица – у одних она есть, у других нет. Такой посмотрит и скажет себе: странно, я его как-то иначе помню. И, скорее всего, не скажет вслух – люди редко доверяют собственной памяти на два месяца назад. Списывает на форму, на худобу, на то, что человек изменился.
Плохой вариант третий, тот самый: приезжает человек, который его знал. Который его отбирал, готовил, подписывал ему направление, может даже протежировал. Который помнит цвет глаз, походку, тембр голоса.
Тогда всё кончится в первую же минуту. Он посмотрит и скажет: это не Ковалёв, вы кого мне подсовываете⁈
И вот тут я честно попытался придумать, что можно сделать.
Заболеть? Приедут именно ко мне, будут ждать, а больного обязательно осмотрит Соломон Маркович и напишет, что тот здоров. И выйдет хуже.
Выяснить заранее, кто едет? Через Гуляева, а Гуляев в Одессе, и бумага у него будет только с фамилией и должностью – я по фамилии всё равно ничего не пойму, я и своей-то биографии не помню дальше выученной анкеты.
Сбежать? Куда, интересно. И, главное, зачем – чтобы объявили в розыск второй раз, теперь уже как дезертира?
Оставалось четвёртое.
Ничего не делать.
Просто работать дальше: гонять взвод, заниматься прыжковой подготовкой, писать рапорты, встретить проверку в чистой гимнастёрке и с образцовым личным составом. Легенда у меня плотная, документы настоящие, послужной список я вызубрил до запятой.
Делай что должно и пусть будет, как будет.
От этой мысли, как ни странно, стало легче. Не спокойнее – именно легче: когда решение принято, даже такое, голова освобождается для работы.
И я стал писать.
Рапорт вышел на две страницы. Я писал так, как просил Шалва. Выехал. Был остановлен. Получил предупреждение от помощника начальника заставы Дейнеки о прорыве шести нарушителей. Принял решение следовать дальше. На таком-то километре обнаружил на проезжей части человека, подающего сигнал к остановке. Оценив обстановку как угрозу нападения, приказал водителю не останавливаться. При попытке водителя объехать препятствие лично удержал руль. Совершил наезд.
Дальше – стрельба, подножка, обрез, двенадцать выстрелов, по журналу оружейки.
Я подумал секунду и написал: израсходовано двенадцать патронов.
Пусть будет как в журнале. Расхождения в мелочах – это как раз то, за что цепляются следователи.
Потом отход, наблюдение, возвращение, осмотр следа до ручья, обнаружение двух тел, прибытие пограничного наряда под командованием тов. Дейнеки М. З.
Подписался. Поставил дату.
Колыванов всё ещё мучился со второй страницей. Он уже испортил три листа, дважды просил новый, вздыхал так, что колебалось пламя лампы, и время от времени шевелил губами, проговаривая то, что писал.
Времени у меня было ещё много.
И я взял новый лист.
Потому что мне вдруг пришло в голову, что момент – идеальный.
Полк на ушах. По берегу ходят наряды, посты стоят на дорогах, взвод мой прочёсывает плавни. Завтра будет разбор, послезавтра следователь, а потом всё уляжется, и начальство неделю будет ходить довольное собой.
А у меня, послезавтра последняя пятница марта, радио окно со Сталиным.
Рапорт.
Прошу согласовать проведение ночных тактических занятий с личным составом вверенного мне взвода в ночь с 29 на 30 марта сего года.
Я писал, и всё складывалось одно к одному, само собой, как будто кто-то заранее подобрал ключи ко всем замкам.
Содержание занятий.
Первое: марш-бросок на двадцать пять километров с полной выкладкой в тёмное время суток, без дорог, с соблюдением скрытности. Оценка марша по пятибальной шкале, список нарушений для исправления.
Второе: скрытный выход к условно охраняемому объекту. В качестве объекта прошу использовать недостроенное сооружение номер такой-то на дальнем фланге укрепрайона, ранее предоставленное для занятий комбатом Зотовым. Гарнизон не выставлять; обозначить часовых деревянными ростовыми мишенями. Снайперской паре – поражение мишеней в условиях ограниченной видимости.
Третье.
Тут я на секунду остановился, потому что дальше надо было написать то самое.
И написал – ровно, тем же почерком, без нажима, третьим пунктом из четырёх, между снайперами и разбором занятий.
Третье: развёртывание радиостанции ПР-2 в полевых условиях и проведение учебного радиообмена. Личный состав взвода не имеет опыта работы со средствами связи в отрыве от расположения. Прошу разрешить получение радиостанции из узла связи полка на время занятий с закреплением за красноармейцем Звонарёвым в качестве обучаемого радиста.
Четвёртое: разбор занятий на месте, возвращение в расположение к утреннему построению.
Я перечитал.
Всё было чисто. Ни одного лишнего слова, ни одной причины отказать. Занятия по плану, который сам же особый отдел и одобрил, на объекте, который мне и так отдали, с рацией, которая за мной числится и на которой я обязан уметь работать, – а взвод обязан уметь её разворачивать.
И ночь с двадцать девятого на тридцатое.
Я подписал рапорт, положил его поверх первого и посмотрел на Колыванова.
Тот как раз посадил четвёртую кляксу и застонал.
– Петро.
– Га?
– Давай еще раз. Продиктую с начала, а ты пиши помедленнее.
* * *
Взвод вернулся заполночь. Я не спал, как только услышал топот дневального, тут же подорвался.
На КПП мы с Олейниковым оказались одновременно.
Они шли по двое, растянувшись, – сорок человек, мокрые до нитки, облепленные глиной по грудь, с винтовками стволами вниз. Все на месте, все живые! У четверых я увидел автоматы, снайперы несли обмотанные мешковиной Мосинки с прицелами. Пар шёл от них, как от лошадей.
Фомин выступил вперёд, попытался вытянуться и не смог – качнулся.
– Товарищ командир полка, взвод с прочёсывания…
И тут увидел меня.
И, ей-богу, я в жизни не думал, что этот каменный человек умеет так меняться в лице.
– Товарищ командир! Живой!
– Потом доложишь – махнул Олейников осознав момент.
Строй сломался мгновенно. Ко мне полезли – Ткач, Гнатюк, Цыганков, все заглядывали в лицо, будто проверял, я это или не я.
– Нам сказали, машину расстреляли…
– Кто?
– Встречная попутка с молокозавода шла.
– А Петро? Петро живой?
– Живой ваш Петро, – сказал я. – Отставить базар, взвод! Стройся.
Построились.
– Докладывай, – сказал Олейников Фомину.
И Фомин доложил – а потом строй начал добавлять, перебивая друг друга, и в итоге картина сложилась такая.
Взвод подняли по тревоге около семи. Фомин вывел людей за двенадцать минут и повёл вдоль Днестра вниз по течению, навстречу пограничникам, – как приказано, прочёсывать полосу.
К девяти вышли туда, где в реку впадает тот самый ручей. Там и встретились с помкомвзода Соловьевым.
– Они сначала на нас винтовки навёли, – сказал Фомин. – Темно, кто идёт, не разобрать. Хорошо Гнатюк заорал.
А дальше их пёс взял след.
Собака, как выяснилось, нашла место, где нарушители вышли из воды – метрах в трёхстах ниже устья ручья, где берег каменистый. Оттуда пошли уже вместе, вперемешку. Овчарка рвалась с поводка так, что проводник еле держал.
И вывела к затону.
– Мы туда, товарищ командир, – рассказывал Ткач, – а собака аж хрипит. И на воду. И на воду. Тут и понятно стало.
На берегу нашли примятый камыш, следы, брошенный пустой мешок из-под пшена и вмятину от киля.
– У них лодка была – резюмировал Фомин – Успели отчалить.
– Далеко?
– Так минут пять как! – Цыганков аж подпрыгнул. – Слышно ж было, как вёсла плещут!
И тогда помкомвзода пустил осветительную ракету.
Она поднялась над плавнями, повисла, качаясь, и залила всё этим мертвенным белым светом, от которого камыш стал серым, а вода чёрной. Это так цветисто Фомин рассказывал. Я аж заслушался.
И в этом свете они увидели лодку.
Метрах в двухстах от берега, уже почти у румынского берега. Четверо: один на корме у руля, двое на вёслах, четвёртый на носу.
Тот, что на носу, увидев ракеты и пограничников выстрелил первым – в сторону берега.
– И вот тут, товарищ командир полка, – сказал Фомин, – я скомандовал снайперам.
Гриценко и Звонарёв легли на берегу.
Двести метров при осветительной ракете – не то расстояние, где начинающему снайперу легко работать. Свет качается, тени пляшут, оптика бликует. Но лодка на воде – цель, которая не может ни залечь, ни спрятаться. Берешь просто беглым огнем.
Вторым выстрелом Гриценко снял рулевого.
Тот, по словам Селивёрстова, просто сложился и упал на борт, и лодку сразу повело боком.
Гребцы бросили вёсла и начали стрелять в ответ. Им бы в воду прыгнуть, но нет, ступили. Отвечали густо, но вслепую: они били на вспышки, а вспышки были на берегу, где лежало полсотни человек, и попасть в кого-то могли разве что случайно.
А по ним работали двое, с оптикой, лёжа, с упора.
Второго сняли на пятой ракете. Третьего – почти сразу за ним.
Тот, что на носу, схватил мешок, собрался уже прыгнуть с ним в реку, и тут его добил в голову Гриценко. Он упал в воду. Я присмотрелся к снайперам, оба взяли по уровню. Красавчики!
– И ракета уже последняя была, – сказал Фомин. – Больше не было.
Олейников слушал молча, сложив руки за спиной.
А потом спросил – резко, так, что весь строй вздрогнул:
– Где трупы?
Пауза.
– Так это… – Фомин помялся. – Лодку течением снесло, товарищ командир полка. К тому берегу. Трупы в ней или в воде.
Комполка поднял руку и провёл ладонью по лицу – сверху вниз, будто снимал паутину.
– Ну всё. Теперь отписываться год.
– Так а чего ж… – начал Фомин.
– А того же. – Олейников уронил руку. – Ты понимаешь, что там сейчас будет? Утром румынские погранцы найдут лодку с тремя телами. Еще один труп небось, всплывет. И если хоть один из них окажется румынским подданным – это уже совсем не контрабанда. Это нота. Это обстрел территории сопредельного государства, инцидент на границе, и будут разбираться в Москве и в Бухаресте.
– Так они ж в нас стреляли! – искренне возмутился Фомин. – Они первые начали!
– Я то это понимаю…
– Товарищ комполка – вмешался я в спор – По-хорошему надо в дивизию звонить, а лучше сразу в округ.
– Ладно. – Олейников махнул рукой. – Это уже не наша печаль, это пограничников печаль и дальше дипломатов. Наше дело – бумаги оформить.
Он оглядел строй.
– Молодцы, – сказал он совсем другим голосом. – Все молодцы. Первый раз на моей памяти в полку так быстро сработали. Взвод – в расположение, мыться, ужинать, спать. Утреннее построение отменяю, подъём в десять. Обещаю увольнительные в Тирасполь. По отделениям.
По строю прошёл тихий вздох счастья. Я кивнул, взвод дружно произнес:
– Служу трудовому народу!
– Фомин – Олейников подошел к старшине
– Я!
– Тебе писанина. Пойдёшь к особисту, будешь рапорт писать: как шли, где встретились, кто скомандовал, кто стрелял, сколько израсходовано патронов. Всё подробно и точно, это пойдет в дивизию и округ. Взводный тебе объяснит, он уже написал, у него получилось складно.
– Есть.
Олейников был в шаге от меня, надо подать план учений на пятницу.
Идеальный момент.
Я смотрел на спины уходящих. На то, как Ткач волочит ноги. Как Вербицкий держится за плечо соседа, потому что сам уже не очень идёт. Как Цыганков, самый живчик, и тот перестал болтать.
– Что-то ещё, Ковалёв? – спросил Олейников.
Бумага в кармане была сложена вчетверо, и я нащупал сгиб пальцами.
– Никак нет, товарищ командир полка.
– Ну и иди спать. На тебе тоже лица нет.
Он ушёл.
Глава 2
В семь утра сработал будильник, взятый взаймы у Фомина и я подорвался на кровати. Сна ни в одном глазу, бодр и свеж. Даже не скажешь, что вчера ползал по грязи, перестреливался с бандитами… Я прокричал тихо сам себе «Рота подъем», надел шаровары, навернул портянки, натянул сапоги, побежал на физзарядку. Статы сами себя не прокачают, пусть взвод отдыхает, а я потренируюсь. Ну и заодно мысли в порядок приведу.
Городок спал. Только дневальный у казармы вытянулся при виде меня и посмотрел с искренним недоумением: чего это командир поднялся один, без взвода.
Я посмотрел в небо. Сегодня будет тепло, из-за горизонта выкатывало ярко-красное солнце, пели птички. От вчерашних облаков ни следа, земля тоже подсохла.
Я побежал по все той же грунтовке вдоль заборов, мимо мазанок, где над трубами уже вставали дымы. Крестьяне выгоняли коров в стадо, слышалось бесконечно му-му и щелчки хлыста пастуха.
Дышалось хорошо и почти сразу у меня появились правильные мысли. Я понял, что ступил. Ведь про разведупровских можно запросить ИИ! Тут же позвал Тима.
– Слушаю!
– Из Разведупра в Кировский полк едет проверка саперно-маскировочного взвода. Мне нужно знать, кто именно. Фамилии, должности, биографии. И главное – кто из них мог знать Ковалёва лично во время его учебы на базе управления.
Пауза.
– Запрос относится к категории «сведения о неопределившихся событиях». Точность ответа ограничена: решение не принято, окончательный состав не утверждён. Возможен перечень вероятных кандидатов с оценкой вероятности. Стоимость – двадцать пять трудодней. Подтвердите.
Двадцать пять за «может быть»⁈ Да они охренели вкрай. Я чуть не развернул форму письма для жалобы, но потом вспомнил свою ситуацию, приуныл. Это все-равно, что писать «на деревню дедушке».
Я бежал и думал ровно две секунды.
– Подтверждаю.
Списано: 25 трудодней. Остаток: 34.
Справка. Инспекционная поездка комиссии Разведывательного управления РККА.
Общие сведения. Решением руководства управления назначена комплексная проверка сапёрно-маскировочных подразделений (взводов двойного назначения) в приграничных военных округах. Проверке подлежат подразделения Ленинградского, Белорусского, Киевского и Украинского направлений, а также Дальневосточной армии. Цель: обобщение опыта подготовки, оценка состояния, выработка единых требований.
Персональный состав комиссии по округам не утверждён, кандидаты будут уведомлены в последний момент перед отъездом.
Вероятные кандидаты для направления в украинский округ:
Ковригин Дмитрий Павлович, командир батальона, начальник отделения управления. Тридцать девять лет, из служащих. Начальник отделения 1-го (войскового) отдела Разведупра РККА, категория К-8 (категория командира батальона). С 1930 года курирует вопросы боевой подготовки и материально-технического обеспечения разведчастей и спецподразделений РККА. Пересечения с Ковалёвым Н. П.: принимал участие в работе отборочной комиссии в декабре 1934 года. Личное знакомство: вероятно.
Ставицкий Ефим Борисович, тридцать семь лет, помощник начальника курса по технической части (категория К-7), инструктор специальной подготовки Разведывательных курсов Разведупра РККА. Ведёт предметы: «Подрывное дело», «Средства специальной маскировки и минирования». Пересечения с Ковалёвым: проводил занятия в группе, где обучался Ковалёв, в течение шести недель. Личное знакомство: близкое.
Мазуров Аркадий Ильич, командир батальона, помощник начальника 2-го (Восточного) отделения 2-го отдела Разведупра РККА. Принимал участие в военном конфликте на КВЖД (1929 г.). Сорок лет. Переведён в управление в феврале 1935 года из Особой Краснознамённой Дальневосточной армии. В Москве с Ковалёвым не пересекался. Личное знакомство: исключено.
Юницкий Лев Романович, руководитель Западного отделения 2-го (Агентурного) отдела Разведупра РККА. Сорок два года. Разведчик категории К-9, состоял в аппарате военного атташе (Австрия, Франция), ведал агентурной сетью в Центральной Европе под дипломатическим прикрытием. Отозван в Москву в феврале 1935 года Пересечения с Ковалёвым: отсутствуют. Личное знакомство: исключено.
Я добежал до мостика через ручей и там остановился, упершись руками в колени.
Двое из четырёх.
Ставицкий – шесть недель занятий в одной группе. Это не «видел в коридоре», это человек, который полтора месяца каждый день смотрел на Ковалёва, спрашивал, поправлял, оценивал. Такой опознает с двух шагов и без всяких сомнений.
Ковригин – отборочная комиссия. Сидел за столом, читал дело, задавал вопросы. Один раз, в декабре. Может, вспомнит, может, нет.
А двое других – чистые. Дальневосточник, который в Москве Ковалёва не застал. И этот, с фамилией Юницкий, – вообще семь лет за границей, только что вернулся, в лицо никого не знает.
Пятьдесят на пятьдесят. Нормальная такая лотерея!
Я посмотрел на шкалу риска: 5 из 5. Ничего не поменялось.
– Спасибо, Тим. Утешил.
– Всегда рад помочь, обращайтесь – ИИ не воткнул в мою иронию, ответил серьезно.
Я постоял ещё немного, глядя на воду в ручье, и пошёл обратно бегом, наращивая темп.
Потому что делать с этим было решительно нечего. Я не мог повлиять на решение, которое примут в Москве, не мог узнать его заранее. И не хотел сбегать.
Что остается? Правильно, отжиматься и подтягиваться.
Физкультурный городок встретил меня мокрыми от росы турниками и, к моему удивлению, Цыганковым.
Тот висел на перекладине и делал выход силой. И это после ночного выхода!
– Ты чего тут? – спросил я. – Отбой до десяти.
Он спрыгнул, вытянулся.
– Здравия желаю, тащ командир. Так это… – Он мотнул головой. – Не спится.
– Врёшь.
– Ну… – Цыган помялся и вдруг выдал: – Я хочу быть таким же, як вы. Сильным и умелым.
Я даже растерялся.
– В смысле?
Себя сильным и умелым я не считал.
– Ну а что? – Он пожал плечами. – Вы вон вчера двоих сделали, один, с наганом, против шестерых з винтовками. И живой, даже никто не ранен! В части говорят, что вам теперь орден полагается. Звезда или Знамя.
– Ну ты хватанул со Знаменем… Еще скажи орден Ленина. Это только штабные получают, что поближе к центральному аппарату.
– Так вы же из столицы! У нас в взводе, знаете, как гордятся, что нам такого прислали? Настоящего москвича-спеца!
Вот тут я не удержался и засмеялся.
– Цыганков, ты когда-нибудь слышал, чтоб в армии радовались москвичам?
– Не-е, – честно признался он. – Обычно наоборот. У нас в первой роте одного москвича так гоняли, шо вин перевёлся.
Именно.
Интересно, слово «чмо» уже появилось? Расшифровывалось оно весело: человек московской области. Это вежливый вариант. А еще «человек морально опущенный». Спрашивать я об этом, разумеется, не стал.
– Ладно. Раз не спится – вставай в пару. Разомнёмся.
Мы занимались минут сорок.
Сначала прогнали перекаты – Цыган падал уже почти прилично, без того грохота, что был в феврале. Потом я показал ему две новые вещи: как срывать захват за горло сзади и как работать локтем в тесноте, когда развернуться негде.
– Это зачем? – спросил он, потирая рёбра.
– Это, Цыганков, для окопа. Или для кузова машины. Можно и для коридора здания, где не размахнёшься. Теперь давай тренировать броски.
Заодно я и сам разогрелся как следует, прямо чувствовал, как мышцы наливаются силой. Правда стату повысить не удалось, видимо действовал какой-то фриз-заморозка после недавних геройств и аппа уровня.
А между делом расспрашивал Цыгана о контрабандистах. Он признался, что они были какие-то странные.
– Почему?
– Так вооружены дуже добре. – Он загнул палец. – Винтовки у всех четверых, я сам бачив. У тех, шо у вас стреляли, тоже, вы ж казали. Плюс обрез. Це шо ж, вся шестёрка при оружии? Контрабас так не ходит, товарищ командир. Контрабасу оружие только лишний вес и лишняя статья, вин же товар несёт. Обычно один при револьвере, ну два максимум, и то для страху.
– Дальше.
– Дальше – шли грамотно. – Он загнул второй палец. – По ручью пошли, собаку сбили. Це ж не просто так, це надо знать, шо собака воду не берёт. И вышли, где камни, а не где глина. И лодку заранее припрятали в затоне, до неё ще идти надо было верст пять. То есть у них всё было расписано. Кто-то им это расписал?
– Еще что заметил?
– А последнее вы и сами знаете. – Цыган вытер пот со лба. – Если бы не Опанас со Звонарёвым – ушли бы. Спокойненько ушли бы, товарищ командир, и никто б их не догнал. Мы ж на берегу стояли, а они на воде были.
Я стоял и думал.
Шестеро при оружии. Знание, как уходить от собаки. Заранее подготовленная лодка в пяти верстах от точки выхода. И засада на дороге – не бегство, а именно засада, с человеком-приманкой посередине и стрелками на флангах.
Контрабандисты так не работают.
А эти – боевые такие… Как бы это не наши «коллеги» с того берега. И тогда понятно, почему они не сыпались в воду до последнего, гребли и отстреливались. Тащили что-то ценное на себе. Небось в том мешке, с которым был последний на носу.
– Надо свечку в церкви поставить! – резюмировал Цыган свой рассказ
– Так ты что, верующий?
– Как можно! Комсомолец!
– А что про церковь речь завел?
– Дык одно другому разве мешает? Бог вин на небе, Ленин на земле нам рай завещав коммунистический строить!
Мнда… Забавная психология и философия. Но я ее еще в Мавзолее прочувствовал, когда в очереди стоял и баф потом получал.
– Пошли умываться, – сказал я. – Мне в штаб.
– Товарищ командир! Покажите еще разок бросок через бедро!
– Давай, только быстро…
* * *
В штабе творилось что-то невообразимое.
Я понял это ещё от плаца: у крыльца стояли четыре легковые машины, одна полуторка дивизионная, и возле них курили красноармейцы – целая делегация водителей, что само по себе показатель.
Внутри было не протолкнуться.
Приехал комдив Григоренко со свитой – я мельком увидел в коридоре знакомого политотдельца-грека. Примчали прокурорские: двое в форме, с портфелями, и вид у них был тот особый, отстраненный, какой бывает у людей, приезжающих разбираться в чужих проблемах.
А вместе с комдивом приехал ещё один – плотный, в габардиновой гимнастёрке с краповыми петлицами, и вокруг него держались двое в таких же. Уши торчат, лицо круглое, чернявый… Глаза такие же ласковые, как у Шоты! Который кстати, маячил рядом. И поглядывал на меня непонятно.
Это были чекисты из Одессы. Три ромба это получается кто? Майор?
Понятно, что дело о четверых убитых на воде, которых снесло к румынскому берегу, за ночь доросло до самого верха.
– Ковалёв!
Из-за двери штаба вылетел Плахов – начштаба, обычно невозмутимый, а сейчас с расстёгнутым воротом и с двумя папками под мышкой.
– Иван Григорьевич, здравия желаю.
– За тобой уже посылали! – Он схватил меня за рукав. – А тебя нет нигде! Где ты был?
– На физподготовке. А что происходит?
Плахов посмотрел на меня так, будто я сказал, что ходил собирать фиалки.
– Начальник областного управления НКВД приехал – перешел на шепот начтштаба – Розанов. Абрам Борисович. Тьфу ты… Он же Александр Борисович.
Абрам родил Исаака, Исаак родил Иова…
– Он что, скрывает еврейское происхождение?
– Да ты что! Даже не думай об этом. Был Розенбардт стал Розанов. Не нашего ума дело почему.
Это было странно, я присмотрелся к плашке. 30 уровень, мощно так…
– Пошли вестового за Фоминым – продолжал инструктаж Плахов – Розанов лично вас допрашивать будет. Прокурорские тоже примчались. Этих хлебом не корми, а дай кость с мясом.
Мясом, надо понимать, станем мы со старшиной.
Глава 3
Допрашивали меня в кабинете Олейникова. Ему самому предложили подождать снаружи – прорваться внутрь смог только комдив. Прежде чем самому зайти в кабинет, я быстро прогнал в голове то, что помнил.
Те самые наставления Ольги, тот февральский разговор в московской квартире, когда я объяснял, как себя вести себя со следователями: отвечать только на заданный вопрос, ничего не добавлять, не строить версий, не гадать вслух, не пытаться помочь следствию – и никогда не менять показания, потому что первое, что они делают, это ловят на расхождениях. Ну и вся психология и язык тела. Не ерзать, быть медленным, все обдумывать по пять раз. Если надо, брать паузу на «вспомнить».
Сейчас самому пригодится.
Правда, была одна существенная разница: тогда речь шла о том, что делать, если ты виноват или тебя хотят сделать виноватым. А сейчас мне вменять было решительно нечего. Я не нарушил ни одного пункта устава, ни одной инструкции. Меня даже не собирались крутить – я это чувствовал.
Хотя чувствовать в этом мире и знать – вещи разные.
– Ковалёв, – дверь кабинета открылась, один из прокурорских кивнул. – Заходите.
За столом комполка расположился Розанов. По бокам сидели комдив и два следователя. Один из них вел протокол.
Григоренко поймал мой взгляд и подмигнул.
Не сдадим, мол. Не волнуйся.
Спасибо, товарищ комдив, подумал я про себя. А прежний начальник разведотдела вашей дивизии сейчас, между прочим, где-то на Лубянке, и его тоже, наверное, не собирались сдавать….
– Садитесь, – сказал Розанов.
Я сел. И следующие несколько минут в кабинете говорили без меня – так, будто меня тут не было вовсе.
Чекист начал с того, что вопрос на контроле у Москвы. Что имел место инцидент на государственной границе. Что производилась стрельба в сторону сопредельного государства, что тела унесло на румынскую сторону и что уже сегодня утром это станет предметом дипломатического представления.
Григоренко не остался в долгу, ответил, что взвод действовал по уставу, что огонь был открыт в ответ, а не первым, и что задача прочёсывания была поставлена в соответствии с планом взаимодействия. Который кстати, утвержден и НКВД тоже.
– План взаимодействия не предусматривает уничтожение четверых человек! – Розанов нахмурился – Да еще на пограничной реке!
Комдив и чекист начали вяло переругиваться. У каждого были свои аргументы, кто прав, кто виноват, было трудно понять. Явно привычные ко всему прокурорские переглянувшись, спокойно ждали.
Наконец, Григоренко пошел ва-банк. Заявил, что командир взвода Ковалёв действовал геройски, в одиночку положив двух бандитов при нападении на военный транспорт, и что он так и доложит наркому обороны лично.
Фамилию «Ворошилов» комдив произнёс отдельно и с нажимом.
Розанова это не впечатлило, он пожал плечами, повернулся ко мне.
Дальше был допрос.
Он занял, наверное, минут тридцать, был он дотошный и совершенно безжалостный.
Розанов спрашивал коротко и по каждому пункту. Во сколько выехали. Кто сидел за рулём. Какой груз. Кто остановил на дороге. Что именно сказал Дейнека – дословно. Почему принял решение ехать дальше, а не ждать колонны. Кто предложил ехать – я или водитель. На каком километре увидел человека. Как он выглядел. Что было в руках. Почему решил, что это засада, а не голосующий гражданин. Сколько прошло секунд от решения до наезда. Кто держал руль в момент наезда. Куда пришёлся удар.
Потом про стрельбу. Откуда били. Сколько было вспышек. Как выглядел тот, кто прыгнул на подножку. Что было у него в руках. С какого расстояния я стрелял. Сколько раз.
Наконец, про отход. Почему бросил машину. Почему не занял оборону. Почему вернулся к машине потом. Зачем пошёл по следу до ручья….
Прокурорские вклинились дважды.
Первый спросил, сознавал ли я, что наезд на человека может повлечь его смерть. Я сказал, что сознавал.
Второй спросил, была ли возможность объехать. Я сказал, что не была, и объяснил про канавы с обеих сторон и про то, что гружёная полуторка села бы на брюхо. Добавил про секретную документацию, которая могла быть в мешке с почтой. И что бы мне и водителю было за ее потерю… Это если бы мы вообще остались в живых.
Все было зафиксировано, протокол мне дали на подпись. Я его внимательно прочитал, черканул «с моих слов записано верно», поставил автограф и число.
Скрывать мне действительно было нечего, и в этом состояла вся моя защита: я рассказывал, все как было.
Розанов забрал протокол, посмотрел на меня внимательно:
– Вы, товарищ Ковалёв, довольно складно излагаете.
– Стараюсь, товарищ начальник управления.
– Кто вас учил?
– В Разведупре учили. Отчёт – половина дела. Сила разведчика – это его память.
С этими «танцами» надо было заканчивать, я задал свой вопрос чекисту:
– Товарищ Розанов, разрешите? Вы бы на моём месте как поступили?
