Текст книги "Красный код. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
В кабинете стало тихо.
– Я бы не поехал в полк, – сказал он ровно. – Я бы дождался колонны, как вам и советовал пограничник. И у меня не было бы двух трупов, расстрелянной машины с казённым имуществом, убитых на пограничной реке.
– И были бы шесть нарушителей, которые спокойно ушли бы за реку той же ночью!
– Это не ваша забота, товарищ Ковалёв!
– Александр Борисович, – вмешался Григоренко. – Ну не делай ты из нас дураков.
– Что?
– Не делай, говорю, дураков. Мы что, первый год служим? Шестеро при винтовках. Все шестеро при оружии, понимаешь? Не один, не два – все. Знают, как уйти от собаки, – по воде, где камни, а не по глине. Лодка спрятана заранее в пяти верстах от точки выхода. Засада на дороге, грамотная, с приманкой посередине и стрелками по флангам. Это, по-твоему, контрабандисты?
Розанов молчал.
– Это боевая группа, – сказал Григоренко. – Подготовленная, вооружённая и с задачей. И мы тебе вчера ночью оказали услугу: положили её вместо тебя, своими силами, никого не потеряв из взвода. А ты сидишь и меня же носом тычешь.
– Я исполняю свои обязанности.
– Ты знаешь больше, чем говоришь. – Комдив ткнул пальцем в стол, на котором лежал протокол. – Я в этом уверен. И знаешь, почему я уверен? Потому что если бы это были контрабандисты, ты бы сюда не приехал. Ты бы прислал сотрудника, и всё. Пограничников так и вовсе бы вызвал в управление к себе.
Пауза.
– Я не имею права ничего разглашать, – сказал Розанов.
– Да я и не прошу… Я просто прошу не делать вид, что мои люди виноваты в том, что сработали быстрее чекистов. И еще, не для протокола. С самого утра по румынскому берегу работают водолазы!
– Откуда вы знаете? – удивился один из прокурорских
– Пограничному комиссару звонил. Начальник заставы с утра сообщил
Розанов снова неопределенно покачал головой, повернулся ко мне.
– Свободны.
– Не свободен, – Григоренко встал.
Я тоже.
– Краском. – Комдив стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня без всякой улыбки. – За решительные и грамотные действия при отражении вооружённого нападения объявляю вам благодарность. Личному составу взвода за успешные действия по прочёсыванию и задержанию нарушителей выпишем денежную премию.
– Служу трудовому народу! Фомина бы еще наградить – встрял я – Действовал решительно, не побоялся взять на себя ответственность со снайперами
– Обязательно. Свободны!
Внимание: публичное признание заслуг перед вышестоящим командованием при участии представителя органов государственной безопасности.
Харизма: 1 → 2.
Репутация: командование дивизии – «благосклонное» → «покровительство».
Внимание! Рост известности повышает риск раскрытия личины.
Ну да. Куда же без последней строчки…
В коридоре меня ждал Фомин.
Он стоял у стены – при полной форме, свежий подворотничок, сапоги надраены, – и был бледен настолько, что казался серым.
– Товарищ командир…
– Не дрожи. – Я взял его за пуговицу и притянул к себе. – Слушай сюда. Комдив на нашей стороне, будет ходатайствовать о нашем награждении. И он там уже полчаса за нас грызётся с чекистами. Заходишь, докладываешь спокойно.
– Так а что говорить-то?
– Первое, что скажешь, как только откроешь рот: огонь был открыт нами в ответ. Они выстрелили первыми, с лодки, в сторону берега, возникла угроза для личного состава. Понял? Это самое главное, и это правда, и это подтвердят полсотни человек, включая пограничников.
– Понял.
– Дальше по порядку: как шли, во сколько встретились с погранцами, кто дал команду, кто стрелял, сколько израсходовано патронов. Если чего не помнишь – так и говори, не помню. Не выдумывай. Понял?
– Понял. – Он сглотнул. – Товарищ командир, а этот… дипломатический кризис? Ходят слухи, что скандал будет международный.
Вот черт, этого еще не хватало!
– Не будет ничего, – сказал я. – Обменяются нотами и спустят на тормозах.
– Точно?
Точно я, разумеется, не знал. Но я знал другое: что в тридцать пятом году ни СССР, ни Румыния не готовы ссориться всерьёз из-за четверых неопознанных вооружённых людей в лодке, и что обеим сторонам гораздо удобнее сделать вид, будто ничего особенного не произошло.
– Точно. Иди.
Фомин выдохнул, одёрнул гимнастёрку и постучал в дверь.
А меня тут же подхватил под локоть Олейников.
– Пойдём-ка, – сказал он. – Расскажешь мне, как оно там все было. Чтобы не из вторых рук.
Мы прошли в кабинет Плахова.
Комполка сел рядом с начтшабом, оба вопросительно на меня уставились.
Там я всё пересказал ещё раз, под крепкий чаек, который заварил в процессе Плахов.
Затем начали обсуждать случившееся по второму кругу. Выяснилось, что Олейников успел поспрашивать Розанова, когда чекисты курили на крыльце штаба по приезду. Опознание тел ничего не дало. Оба без документов, оба в гражданском, одежда без меток, обувь обычная. У сбитого нашли восемнадцать рублей и подсолнечные семечки в кармане. У второго – ничего. Примет – татуировок и прочего – тоже нет.
– Я утром звонил начальнику заставы, – покивал Плахов. – Он говорит: своих контрабандистов они знают наперечёт. По обе стороны реки. Это, говорит, ремесло семейное, там все друг другу кумовья, и мы их всех в лицо помним. А эти, говорит, залётные. Никто их не знает.
Олейников поднялся, потянулся, хрустнул спиной.
– Ладно, Ковалев. На сегодня все. Забирай Фомина, как выйдет, и оба идите в расположение. Отдыхайте. Разрешаю сегодня вечером употребить – я в столовую скажу, выдадут по норме. Взводу тоже, только чтоб без свинства.
– Спасибо.
И тут я полез в карман.
– Товарищ командир полка, разрешите обратиться. Прошу утвердить план ночных занятий взвода.
Я положил рапорт на стол.
Плахов взял его первым, прочёл, поднял на меня глаза и молча покрутил пальцем у виска. Олейников тоже смотрел на меня, как на идиота.
– Ковалёв. Ты в своём уме? У нас тут содом и гоморра! – Он потряс бумагой. – Чекисты в полку, прокурорские в полку, комдив в полку, граница на замке, посты на всех дорогах! А ты что предлагаешь? Ночью вывести сорок человек с оружием в поле и ещё стрельбу устроить?
Олейников забрал у него рапорт и стал читать сам.
– Марш-бросок двадцать пять километров… снайперы по мишеням… радиостанция…
Он поднял голову.
– Ковалёв, ты вчера видел свой взвод? Пришли – на ногах еле стояли.
– Видел, товарищ командир полка.
– И?
– И именно поэтому надо сейчас.
Олейников положил рапорт.
– Объясни.
– Объясняю. – Я говорил спокойно, потому что думал об этом всю ночь. – Мой взвод предназначен для действий в отрыве от своих, за передним краем. Там нет распорядка дня. Там противник не станет ждать, пока мы отдохнём после предыдущего марша. Там будет так: сутки шли, сутки лежали, а на третьи – работать. И работать надо будет как следует, потому что второй попытки не дадут.
Я показал на рапорт.
– Сейчас у меня взвод, который умеет работать отдохнувшим. Но я не знаю, что он умеет, когда уставший. И никто не знает. И я хочу узнать это сейчас, с деревянными мишенями, а не в ту ночь, когда будет по-настоящему.
Плахов открыл было рот, закрыл.
– И ещё одно, – сказал я. – Через усталость человек проходит один раз. Первый раз – самый страшный: ему кажется, что всё, больше не может. А потом выясняется, что может, и ещё сколько может. Второе дыхание и все такое прочее. И вот после этого он уже другой, и всю жизнь знает про себя, где у него настоящее дно, а где просто не хочется. Этого нельзя объяснить на словах. Это можно только пройти.
В кабинете стало тихо.
– Я им ещё камней в мешки положу, – добавил я. – Как Цыганкову.
Олейников с Плаховым переглянулись.
– Ладно – комполка тяжело вздохнул – Утверждаю. Только для стрельб подбери другое место, не у реки. Идите в сторону Владимировки, вглубь территории.
– Есть идти в сторону Владимировки! – обрадовался я. Репа с комполка начинает приносить свои плоды.
Глава 4
Вышли в шесть вечера. Сначала общее построение, мы с Фоминым обходим строй, разглядываем красноармейцев.
Медленно, по одному, начиная с правого фланга.
– Сапоги снять. Портянку показать.
Взвод застонал. Но снимали и показывали.
Портянка – вещь, от которой тут зависело всё. Намотал неровно – через пять километров складка. Через десять – мозоль. Через пятнадцать – кровь и человек, который не может идти.
Двое намотали плохо. Один – молодой, срочник. С ними вообще проблема. Половина взвода призывники. Осенью они просто уйдут на дембель и пришлют новых. Давай, Ковалев, учи заново.
– Перематывай.
Старшина по сотому разу начал показывать: разложил, поставил ногу, обернул наискось, натянул без единой морщины, обернул второй конец, заправил.
– Ещё раз. Сам.
Пока тот мучился, я говорил остальным:
– Слушать сюда. Кто собьёт ноги на марше – получает наряд вне очереди. И не потому, что я злой. А потому, что человек с разбитыми ногами не идёт, а ковыляет, и весь отряд ковыляет вместе с ним. На учениях это позор. На войне это смерть: ты сбил ноги, отряд из-за тебя опоздал, преследователи догнали – и положили не только тебя, дурака, а всех твоих товарищей. Понятно?
– Так точно, – отозвался строй нестройно.
Лица у них были осунувшиеся. Никакого счастья на физиономиях не наблюдалось совершенно. Вторая ночь – марш-бросок. Ну ничего… Тяжело в учении, легко в бою.
Я их отлично понимал. Помимо личной снаряги взвод тащил на себе два ящика патронов, учебные гранаты, шесть автоматов и два ручных пулемёта с дисками – а сверху я ещё положил каждому по камню.
– Снайперы!
Гриценко и Звонарёв шагнули вперёд.
– Прицелы?
– Обёрнули ветошью, товарищ командир, – доложил Гриценко.
Вот и проверим, что с ними будет после марша, потребуется ли пристреливать Мосинки еще раз.
– Товарищ командир в дивизии есть специальные кожаные колпачки-насадки, надеваемые на бленды и тканевый чехол на прицел – сообщил снайпер – Можно нам такие заказать?
– Хорошо, пущу запрос через канцелярию полка. Сапёры!
Вышел Гнатюк со своими.
– Муляжи?
– В мешковине и в клеёнке, товарищ командир.
– Проверь при мне.
Он проверил. Учебные шашки – деревянные бруски по размеру настоящих – были упакованы как надо. Огнепроводный шнур тоже.
Я оглядел строй ещё раз.
– Теперь план. Слушать всем, чтобы каждый знал задачу, а не только командиры отделений. Выход в район Владимировки. Марш-бросок, два с половиной часа, с соблюдением скрытности. Передовое охранение из первого отделения, арьергард – из второго. Обходим хутора, на дорогу не выходим.
На месте – стрельба по мишеням. За них отвечает третье отделение. Сначала работают снайперские пары, остальные отрабатывают окапывание.
Дальше – развёртывание лагеря: охранение, костры в укрытии. Я в это время развёртываю радиостанцию и выхожу в эфир, связь со штабом полка.
Утром – новый марш-бросок, в район Ермишково. Оттуда я выхожу на связь второй раз днем. И возвращение в расположение.
– Вопросы?
Вопросов не было.
– Взвод, напра-во! Шагом марш.
Фомин пристроился рядом со мной и, когда колонна вытянулась и я надел на себя гробину радиостанции – буду прокачивать силу дальше. Сказал негромко, почти на ухо:
– Товарищ командир. Нам радист штатный нужен.
– Два, – ответил я.
Он покосился.
– Почему два?
– Потому что одного убьют или ранят.
Фомин помолчал, переваривая.
– А если убьют обоих?
– Тогда тащить гробину эту, – я постучал по ПР2 – Придется снова мне.
– Я выделю пару красноармейцев, – сказал старшина. – Звонарёв сам просится, он в радио понимает. И этого… Тюрина. Тюрин соображает, только тихий очень.
– Тихий – это хорошо. Зови командиров отделений, пусть при мне ориентируются по карте по компасу.
Вот заодно может получится получить у системы Картографию. Полезный навык в будущем.
* * *
Пошли на север, в сторону Владимировки, – как приказал Олейников: подальше от реки, вглубь территории.
Первые пять километров дались легко. Потом начались проблемы.
Полная снаряга, да с припасами и патронами в вещмешке – это уже под двадцать килограммов, а с камнем и того больше. По пахоте, вечером, без дорог, обходя хутора… Через час дыхание у красноармейцев стало другим, тяжелым. Через два начали растягиваться.
Я гнал темп по себе, а Фомин замыкал и подбирал отстающих. Периодически останавливались перевести дух, построить маршрут и взять азимут по компасу.
К середине пути Вербицкий шёл на одном упрямстве, хватаясь за лямку идущего впереди, и я уже думал дать команду забрать у него вещмешок – но не дал. И он дотянул.
Двадцать пять километров мы прошли за три часа, вдалеке показались хаты деревни. Мы повернули влево, к рощице и я поинтересовался у Фомина, спускали ли какие нормативы взводу из дивизии. Нет, не спускали.
Плечи под лямками горели, я поймал себя на том, что гробину эту тащу третий час и не зря.
Прогресс: Сила 6 → 7.
* * *
Я поставил нам четверку – чувствовал, что можно и быстрее пройти по маршруту. Он же не сложный. Гор нет, реки и ручьи форсировать не пришлось. Знай себе топай, периодически переходя на бег трусцой…
Потом я велел выложить камни в кучу у опушки рощи – и тридцать восемь человек выкладывали их с таким выражением лиц, будто хоронили личных врагов. В это время снайперы расставляли мишени возле покосившегося, заброшенного овина, разжигали костры.
Гриценко и Звонарёв работали на пятьсот шагов. Сначала с кострами, потом их потушили и при слабой луне. Результаты оказались так себе. Каждый второй выстрел в молоко. Остальные в это время окапывались. Тут как раз нормативы были. Стрелковая ячейка для стрельбы с колена – двадцать минут. Я засекал. Все уложились, даже Вербицкий
Лагерь ставили уже в одиннадцатом часу.
Место выбрали в балке, за рощей: с дороги не видно, от ветра закрыто, вода в ста шагах – родник, который Селивёрстов нашёл по одному ему понятным приметам.
Ночь обещала быть тёплой, так что спать легли в шинелях у костров.
А их развели три. Один сигнальный, для порядка, и два – рабочих, для приготовления пищи.
У последнего суетился Приходько – наш взводный повар. Двадцати лет, из-под Умани. Невысокий, кривоногий, с круглым щекастым лицом, вечно немного сонный. В строю – никакой. Стреляет посредственно, бегает медленно, на рукопашке падает как мешок. Я его держал во втором отделении на подхвате и, честно говоря, прикидывал, кем бы заменить. И тут выяснилось, что Гриць – красноармеец больших талантов.
Когда сорок вымотанных людей свалились в балке, единственным, кто не свалился, был Приходько.
Он уже сидел у огня и делал то, ради чего, видимо, и был рождён.
Две треноги, два больших котла, три ошкуренных дрючка с зарубками, чтобы вешать котлы на разной высоте. Огонь он развёл маленький и злой, из сухой акации, потом разгрёб и оставил только угли, а пламя вывел в сторону.
– Гриць, а чего не на пламени?
– На сильном огне, товарищ командир, тильки воду грить, – объяснил он, не оборачиваясь. – А кашу треба на жару. На огне вона знизу пригорит, а зверху сырая буде. У людей терпения нема, ото и получается бурда.
И началось.
Сначала он покрошил в котелки сало и вытопил на углях до шкварок. Шкварки выложил на крышку. В горячий жир бросил лук, целых три головки, накрошенных крупно.
Запах пошёл такой, что взвод зашевелился.
Пока лук доходил, Гриць засыпал в пшено – промытое, он его промывал ещё у родника, – залил водой ровно на два пальца выше крупы и повесил котлы на нижнюю зарубку, поближе к жару.
Помешивал он редко, длинной ложкой, и всё время что-то поправлял: то угли подгребёт, то котёл на зарубку выше подвинет, то отодвинет от жара.
Когда пшено разошлось, он вскрыл банки с тушёнкой и вывалил внутрь вместе с жиром. Потом туда же пережарку с луком. И вот только тут посолил, не реньше. Я удивился:
– А чего сейчас солишь?
– Бо якщо посолить зразу, пшено не разварится. Мени бабка так казала, а вона на всё село варила.
И под конец, когда каша уже загустела так, что ложка стояла, он достал из-за пазухи узелок.
В узелке была зелень: дикий часник, которую он нарвал по дороге в лесополосе, и молодая крапива.
– Крапива? – не поверил я.
– А шо? – искренне удивился Приходько. – Крапива весной – перше дило. Кровь чистит, силу дае. Тильки её кидать треба в самом конце, чтоб не сварилась.
Он покрошил всё это в котлы, перемешал, снял с огня и накрыл крышкой.
– Хай постоит десять минут. Кулеш, товарищ командир, должен дойти.
Взвод к этому моменту сидел вокруг молча, как в театре. Прямо пьеса, можно снимать для телеканала Кухня ТВ.
А потом Гриць взял буханки черного хлеба, порезал на куски и обжарил их на крышке котлов. Тоже с остатками сала. И присыпал каждый ломоть теми самыми шкварками, растёртыми с солью.
И только после этого сказал:
– Ну, налетай.
Такого кулеша я не ел никогда.
И это, надо понимать, не только от голода, хотя голод после двадцати пяти километров с камнем – приправа отменная. Каша была густая, жирная, дымная, с хрусткими шкварками, с горечью черемши и с чем-то ещё, чего я опознать не смог. Крапива? Ложка стояла.
Сорок человек ели молча, серьёзно, сосредоточенно, и в балке слышался только стук ложек о котелки.
Ткач добавки просил дважды.
Вербицкий, который час назад еле шёл, съел свою порцию и вдруг сказал очень отчётливо:
– Товарищ командир, я готов ещё двадцать пять.
– Врёшь.
– Вру, – согласился он и заснул прямо сидя.
А чай Гриць заварил с чабрецом.
Где он взял его в конце марта, я спрашивать не стал. Подозреваю, у него в вещмешке был отдельный узелок на все случаи жизни, и в этом узелке лежало полстепи.
Я сидел у костра с кружкой, смотрел на своих людей и думал одну простую вещь. Месяц вбивал в них рукопашку, стрельбу, подрывное дело, маскировку. Сам учился, их учил. Я гонял их до одури и таскал по грязи. И это всё правильно и всё нужно.
Но взвод, который прошёл двадцать пять километров с камнями и лёг спать сытым и довольным, – это совсем не тот взвод, который прошёл бы то же самое и лёг спать голодным.
Одна тарелка горячего кулеша стоила недели строевой.
* * *
Взвод начал укладываться спать, караульные секреты заняли лежки с трех сторон лагеря. По двое.
Часы показывали половину двенадцатого, когда лагерь наконец затих.
Сорок человек, утомленные марш-броском, вырубились почти мгновенно.
Мне же спать было нельзя.
Я встал и пошёл к дальнему краю балки – туда, где ещё засветло присмотрел место: небольшая ложбина, прикрытая кустами.
Рация уже лежала там, накрытая плащ-палаткой.
Я сел на корточки и начал разворачиваться.
Первым делом – антенна.
Наклонный луч: один конец на молодую акацию, повыше, вторым концом вниз, к аппарату. Провод в тряпичной изоляции, лёгкий, но цепляется за всё подряд. Я лез на дерево в темноте, ощупью, и трижды помянул про себя того, кто придумал делать антенну именно такой длины.
Закрепил. Спустился. Растянул.
Противовес – второй провод по земле, в сторону от антенны, как учил наставление.
Заземление – колышек, вбитый в сырую землю у родника, и провод к нему.
Теперь самое геморройное. Шифрограммы. Сначала в штаб – тут все просто, дошли до Владимировки, учебные задания выполнены, конец связи. Вторая Сталину. При свете фонарика пришлось долго возиться, ругаясь про себя.
Питание, ключ, наушники.
Я подключил всё, проверил каждое соединение на ощупь дважды, и только потом включил.
Эфир зашуршал.
Настройка по волномеру – стрелка пошла, дрогнула, легла. Быстро передал радиограмму в штаб. Тут же пришел ответ – получили.
Я посмотрел на часы. Без пяти минут час по московскому времени.
Оглянулся на лагерь. Костры еле горят, караульных не видно и это правильно. Они должны быть замаскированы. Тихо. Один раз кто-то закашлялся, и снова тишина. Взглянул в небо. Сколько же звезд! Весь Млечный путь раскинулся над головой…
Пора.
Глава 5
Час ноль-ноль.
Я взялся за ключ.
Позывной. Пауза. Позывной.
Точка-тире, тире-точка. Рука сама, я только вёл пальцем по строчке.
Передавал я не быстро – торопиться в морзянке нельзя. Через каждые двадцать групп короткая пауза.
Начал с ответов Сталину, то есть с французов и чехословаков.
Договор Советского Союза с Францией о взаимной помощи будет подписан второго мая в Париже. Договор с Чехословакией – шестнадцатого мая. В чехословацком договоре по настоянию Праги будет оговорка: обязательства сторон вступают в силу лишь в том случае, если помощь жертве нападения окажет также Франция.
Главное же не в этом.
К франко-советскому договору не будет приложена военная конвенция. Планы генеральных штабов согласованы тоже не будут, сроки развёртывания не определены, порядок взаимодействия и объёмы поставок не оговорены. Лаваль от переговоров по военной линии уклонится, ратификацию затянут почти на год.
Что это означает по существу, я изложил в трёх строках: договоры создают не систему безопасности, а её видимость, политически удобную Парижу и Лондону, поскольку позволяют сдерживать Берлин угрозой восточного союза, не принимая на себя обязательства воевать на востоке.
И никаких рекомендаций. Никаких «поэтому вам следует». Расклад – и всё.
Потому что советовать вождю, с кем ему дружить в Европе, я не собирался. Не моё это дело, и последствий таких советов я себе не представляю. А вот сказать, чего эти бумаги стоят на деле, – обязан. Пусть дальше Сталин сам решает, по мне так друзей в Европе нет вообще. От слова совсем.
Вторым пунктом пошел пенициллин. И вот тут я развернулся. Места не экономил, передавал все подробно, потому что это было единственное во всей радиограмме, что могло начать работать прямо завтра.
'…Обращаем внимание на направление, которому в ближайшие годы предстоит стать одним из важнейших в военной медицине.
В тысяча девятьсот двадцать девятом году английский бактериолог Александр Флеминг опубликовал наблюдение: плесневый гриб рода Penicillium выделяет вещество, подавляющее рост стафилококка и ряда других гноеродных микробов. Публикация на Западе не привлекла внимания, работы в этом направлении не финансируются, практического применения открытие до сих пор не получило.
Между тем военное значение вещества трудно переоценить. На одного убитого в бою приходится трое-четверо раненых. Большая часть умирающих от ран погибает не от самой раны, а от нагноения, сепсиса, газовой гангрены – то есть от того, против чего это вещество и действует. Средство, останавливающее раневую инфекцию, сохранит жизнь и вернёт в строй сотни тысяч красноармейцев….'
Практический путь работы Первое: сбор и высев большого числа образцов плесневых культур из различных источников – хлеб, фрукты, сыр, стены сырых помещений, почва. Из десятков образцов лишь единицы дают заметное подавление роста микробов, и лишь один-два – результат, пригодный для дальнейшей работы. Отбор ведётся по величине зоны подавления на питательной среде.
Второе: выделение отобранной культуры в чистом виде и пересев с сохранением активности. Штамм следует хранить и размножать особо, поскольку активность легко утрачивается.
Третье, и здесь главное препятствие: выделение действующего вещества из культуральной жидкости. Вещество нестойко. При концентрировании нагреванием активность утрачивается полностью. Фильтрат сохраняет действие не более трёх-четырёх суток даже на холоде. Следовательно, обычные методы выпаривания непригодны, и работа должна вестись при низкой температуре, идеально в вакууме – вымораживание, выпаривание в разрежении, извлечение растворителями.
Четвёртое: очистка полученного вещества до чистоты, допускающей введение в организм, и проверка на животных.
Пятое: отбор наиболее продуктивного штамма для промышленного получения и разработка способа выращивания культуры в больших объёмах.
Рекомендуем выделить эту тему в самостоятельное направление на уровне научной группы при микробиологическом институте, с закреплением помещения, штата и средств. Затраты несопоставимо малы в сравнении с результатом…'
Про Ольгу – ни слова.
Ни имени, ни города, ни намёка на то, что кто-то конкретный уже сидит по вечерам над своими чашками Петри…. Потому что на неё заведён формуляр, её письма читают, и стоит мне указать пальцем – и завтра к ней придут выяснять, откуда о её работе знают неизвестные из-за границы.
Пусть выделяют направление. Пусть ищут, кто в стране этим занимается. Найдут Ольгу.
И последнее.
Я отбил три группы паузы, размял пальцы и передал то, ради чего, если честно, всё остальное и писалось.
'…Как Вы могли убедиться, шестнадцатого марта Германия ввела всеобщую воинскую повинность и приступила к созданию массовой армии, открыто нарушив Версальский договор. Это не последнее и не самое серьёзное из того, что будет сделано. Германия встала на рельсы большой войны в Европе, уклониться СССР от участия не получится, какой бы договор о взаимопомощи не был бы подписан с соседями.
Ещё раз обращаем ваше внимание: война приближается.
По нашим оценкам, она будет иметь беспрецедентный в истории масштаб. Она будет вестись на уничтожение, всеми средствами, против армии и против населения. Потери будут исчисляться не сотнями тысяч, как в минувшую войну, а миллионами.
Каждый упущенный сегодня день – это тысячи и десятки тысяч погибших завтра.
Чайкин…'
Я отбил конец передачи.
Снял наушники и несколько секунд сидел неподвижно, слушая, как в ушах звенит тишина после часа непрерывного стука.
Поздравляем! Задание «Голос из тени». Второй этап пройден: связь установлена, передача принята адресатом. Начислено: 40 трудодней.
Навык «Шифровальщик»: 1 → 2.
Открыто: беглое шифрование по таблице без сверки с ключом на каждом знаке; контроль расхода гаммы; распознавание собственных ошибок при передаче.
Ну хоть навык прокачал… И трудодней заработал. Причем, столько же, сколько и в первый раз. Могли бы и прибавить….
Над балкой стояло чёрное небо, пахло дымом от костра, мокрой глиной и почему-то чабрецом.
Я свернул антенну, смотал провод, вытащил колышек заземления. Уложил рацию в укладку, застегнул ремни. Лист с цифрами сжёг – на углях сигнального костра, рассыпав пепел ногой. Обошел посты, проверил, как бдят, вооруженные автоматами, красноармейцы. Пароль-отзыв, все четко. Никто не спал, все были настороже.
Потом дошёл до палатки, лёг на плащ-палатку и накрылся шинелью. Сон не шел, меня продолжало слегка потряхивать. В ушах звучал стук ключа, в голове вертелись мысли, что дальше? Авиация? Танки? Собственно, а чего я мучаюсь? Можно же спросить ИИ!
– Тим.
– Слушаю.
– Нужна справка. Что в оборонной промышленности и в вооружении Советского Союза требует решения именно сейчас, весной тридцать пятого года. Не «важно вообще», а такое, где промедление на год уже необратимо. С объяснением, почему именно сейчас.
Пауза чуть дольше обычного.
– Запрос относится к категории аналитических. Требуется сопоставление сроков технологических циклов с датой начала войны. Стоимость – двадцать трудодней. Подтвердите.
Двадцать из семидесяти четырёх. Ладно, я сегодня богатый.
– Подтверждаю.
Списано: 20 трудодней. Остаток: 54.
Справка. Направления, требующие решения в 1935 году.
Критерий отбора: длительность цикла от принятия решения до получения результата в войсках превышает время, оставшееся до начала войны.
Первое. Моторное топливо.
Существующее положение: авиационный бензин низкого качества, высокооктановые сорта в необходимых количествах не производятся. Технология каталитического крекинга в СССР не освоена. Производство антидетонатора (тетраэтилсвинца) отсутствует.
Почему сейчас: постройка нефтеперерабатывающего завода с установками крекинга – от четырёх до шести лет от решения до выпуска продукции. Освоение производства антидетонатора – не менее трёх лет.
Последствие бездействия: моторы высокой мощности, спроектированные под высокооктановое топливо, не смогут работать на имеющемся бензине. Расчётная мощность не будет достигнута, боевые характеристики самолётов окажутся ниже проектных.
Второе. Топливная база.
Существующее положение: добыча сосредоточена в Бакинском и Грозненском районах, то есть на юге, в пределах досягаемости противника и в стороне от промышленных центров.
Почему сейчас: от начала разведочного бурения до промышленной добычи – от пяти до восьми лет. Волго-Уральский нефтеносный район (Татария, Башкирия, район Альметьевска), а также месторождения Коми требуют разведки и обустройства.
Последствие бездействия: при нарушении сообщения с Кавказом страна остаётся без горючего.
Третье. Авиационные моторы.
Существующее положение: производство основано на лицензионных образцах; собственная конструкторская и производственная база недостаточна; отсутствуют моторы требуемой мощности при малом весе.
Почему сейчас: цикл от начала проектирования мотора до устойчивого серийного выпуска – от пяти до семи лет. Мотор определяет самолёт, а не наоборот: конструкция планера подгоняется под имеющийся двигатель.
Четвёртое. Средства связи.
Существующее положение: войска обеспечены радиосредствами недостаточно; связь в танковых и авиационных частях отсутствует либо ненадёжна; личный состав работе на радиостанциях не обучен; шифровальная служба в звене полк – батальон не развёрнута.
Почему сейчас: строительство новых заводов не требуется, но требуется время на выпуск, распределение и, главное, на обучение. Подготовка одного радиста – от шести месяцев; подготовка командного состава к использованию радиосвязи в бою – годы.
Особенность: из всех перечисленных направлений это единственное, где затраты малы, а эффект наступает быстро. По соотношению стоимости и результата – наиболее выгодное.
Пятое. Противотанковые средства.
Существующее положение: основное средство – 45-мм пушка; пехотное противотанковое оружие отсутствует; бронебойные снаряды имеют дефекты изготовления.
Почему сейчас: разработка, испытания и постановка в серию противотанкового ружья калибра 14,5 мм – три-четыре года. К моменту войны требуется массовое насыщение войск.
Шестое. Лёгкие сплавы и качественные стали.
Существующее положение: производство алюминия недостаточно для планируемого выпуска самолётов; специальные стали (броневые, инструментальные, пружинные) закупаются или производятся малыми партиями.
Почему сейчас: постройка алюминиевого завода с энергетической базой – от пяти лет. Ограничение по алюминию делает невозможным переход к цельнометаллическим конструкциям в авиации.
Отдельно. Важные календарные события.
1. Июль 1936 года – военный мятеж в Испании, начало гражданской войны. Первое применение современных видов вооружения в боевых условиях; возможность проверки собственных образцов и изучения германских и итальянских.
Потребуются командиры, инженеры, лётчики, танкисты, связисты – люди, способные не только воевать, но и грамотно наблюдать и описывать увиденное. Отбор и подготовка такой группы требует не менее года.
Языковая подготовка. Испанский в стране практически не преподаётся. Потребуются переводчики – сотни человек, их подготовка – от полутора лет. Отсутствие переводчиков резко снижает ценность любой посылаемой помощи.
