Текст книги "Красный код. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)
– Он из гвардии Ягоды?
– Нет. – Шалва покачал головой, твёрдо, без раздумий. – Самостоятельная фигура. В ЧК с восемнадцатого года. Его ещё Дзержинский вытащил и назначил. Ягоде он ничем не обязан.
Шалва затянулся, прищурился на солнце.
– Может, и пойдёт теперь наверх, – сказал он. – И я с ним. Как карты лягут.
Глава 29
Горн рванул посреди ночи, и сразу за ним заорал дневальный:
– Взво-о-од! Тревога!
Я слетел с койки раньше, чем понял, что проснулся. Галифе, портянки, сапоги, гимнастерка, портупея, наган, планшет. Часы на тумбочке: час двадцать. Фуражку не забыть… В коридоре уже грохотало. Тревога не учебная: учебную Олейников объявлял по субботам под утро, для порядка, и всегда предупреждал меня накануне, чтобы я не поднял взвод быстрее всех и не выставил остальных в дурном свете.
Через шесть минут взвод стоял на плацу в полной выкладке. Винтовки, подсумки, противогазы, лопатки, у четверых ППД, у снайперских пар винтовки в чехлах. Весь полк строился вокруг нас, роты подбегали, кто-то тащил пулемёт на катках, и катки гремели по камням. Фонари «летучая мышь» у дежурных качались, по лицам бегали тени. Небо в облаках, луны нет.
Никто ничего не понимал. Начальство бегало с белыми лицами. Мимо пронёсся комбат Зотов без фуражки, за ним вестовой. У штаба хлопала дверь, горели все окна.
– Фомин, – сказал я, повернувшись к старшине. – Ты всегда все знаешь. Что случилось?
Старшина стоял рядом, застёгнутый на все пуговицы, будто и не ложился.
– Не могу знать, товарищ командир. Вестовой прибежал, сказал «тревога», «в ружье», и всё.
В строю шептались. Я разбирал обрывки: «румыны перешли границу», «да какие румыны, тут бы уже снаряды падали, округ проверяет», «а я говорю, война, у меня кум в Тирасполе…»
– Разговорчики! – рявкнул Фомин, и шёпот сдох. Потом повернулся ко мне, понизил голос: – Товарищ командир. Сходить бы в штаб, выяснить…
– Взвод на тебе.
* * *
В штабе было накурено. Плахов стоял над картой, прижав к уху трубку телефона, и орал в неё, что ему нужна застава, и срочно. Увидев меня, произнес:
– Ковалёв. Хорошо, что сам пришёл. Садись. Хотя нет, стой, сидеть некогда.
– Что случилось, товарищ начштаба?
– Бегунок у нас. – Он ткнул пальцем в лист на столе. – Вторая рота. Красноармеец Лупу Ион Георгиевич, двадцать два года, призыва прошлой осени. Стоял часовым у склада горючего. В ноль пятьдесят разводящий пошёл со сменой, а поста нет. Ни часового, ни винтовки. Подсумок с патронами тоже унёс. Тридцать патронов.
– Во сколько последний раз его видели?
– Предыдущая проверка была в двадцать три сорок, всё было в порядке. Значит, ушёл где-то между. Час, а то и полтора форы.
Я посмотрел на карту. Склад ГСМ в северном углу городка. От забора до Днестра километров пять, если напрямую, через огороды и балку. Полтора часа – за это время можно дойти до воды и даже не запыхаться.
– Откуда он родом?
– Суклея. Это тут, на нашем берегу, рядом. Отец помер. А мать с братом на той стороне, в Варнице, под Бендерами. – Начштаба помолчал. – С восемнадцатого года, как граница прошла по реке, так и живут.
– Если он уйдёт через Днестр…
– Беда, – сказал начштаба. – Большая беда, Ковалёв.
Дверь распахнулась, и в штаб вошёл Гогоберидзе. Фуражка ровно, лицо свежее, бритое, будто его подняли не с постели, а с чашки кофе. Кивнул начштабу, кивнул мне. Глаза ласковые, как всегда. От этой ласковости у меня всегда начинало ныть под лопаткой.
– Погранцов подняли, – сообщил он. – Дейнека своих на берег выставил от Парканов до плавней. Собак везут, через час будут. – Он снял фуражку и провёл ладонью по волосам. – Поймаем за ночь, последствий не будет.
В штаб с нецензурными матюгами зашли Олейников с комбатами и взводными. Сразу стало шумно, все закурили, столпились у карты.
– Почему он сбежал? – спросил я.
Гогоберидзе посмотрел на меня. Долго, со вниманием. Мне показалось, он решает, сколько мне положено знать.
– Письмо ему пришло, – сказал он наконец. – Не почтой. Контрабандисты переносят через реку, у них тариф: рубль за письмо, три за посылку. От брата. Брат пишет, что мать с той стороны больна, якобы помирает – Он поморщился. – Просился в отпуск, отказали. Через границу все одно не пустят.
– И?
– И я вызвал красноармейца Лупу на повторную беседу. На завтра, точнее уже на сегодня, на девять ноль-ноль.
В штабе стало очень слышно, как шипит фитиль в лампе.
– То есть он узнал, что снова вызван к вам, – сказал я, – и в ту же ночь ушёл с поста с винтовкой.
– Выходит, так, – Гогоберидзе развёл руками. – Нервный оказался. Не найдем, всем будет секир башка. Он же секретный взвод видел, снайперов…
Я выругался про себя несколько раз. Нет, ну почему все вот так через жопу?!?
* * *
В углу зрения полыхнуло. Обычно плашки загорались зелёным или золотым, а эта была красная, в рамке, какой я раньше не видел.
Чрезвычайное происшествие: «Опасный свидетель».
Тип: задание-угроза. Отказ невозможен.
Суть: красноармеец Лупу И. Г., осведомлённый о составе, вооружении и средствах маскировки взвода участника, пытается покинуть территорию СССР.
Внимание: задание занимает свободный слот. Резерв снят. Слотов: 6 из 6.
Эффекты, пока задание активно: Риск +1. Приём новых заданий, включая групповые, невозможен. Справочное обслуживание приостановлено: справки, запросы, карты недоступны.
Снятие: объект задержан или ликвидирован на советской территории.
Дополнительно: объект задержан живым – награда вариативна.
Провал: объект пересёк границу. Постоянная особенность «Засвеченный» (сведения о взводе участника доступны разведкам сопредельных государств). Задания высшей категории с участием взвода недоступны в течение года.
Время до рассвета: 3 ч 38 мин.
Я перечитал карточку дважды. Буквы не менялись.
Три месяца в игре. В меня стреляли, ловили, я падал с нераскрытым парашютом, сидел в купе с тремя трупами. Система всякий раз выдавала или награду, или предупреждение, мол, риск растёт, смотри под ноги. Были квесты, ачивки, кач… Задание с угрозой мне навязали впервые. Не предложили – взяли и положили на стол, как повестку.
И последняя строчка. Задания высшей категории с участием взвода недоступны в течение года. «Изгнанник» высшей категории. Норвегия – это взвод. Через год Троцкий будет уже в Мексике, за океаном, с охраной, с забором и с каменным домом. Если Лупу к утру будет пить чай в Бендерах, то всё, что мы с Лёвой крутили последний месяц, можно выбросить. Записку Урицкому, снайперов, погоду, вообще всё. Разве что радиограммы Сталину остаются.
– Да! Да, с винтовкой! – Плахов снова орал в трубку, прижав её плечом, и одновременно вытирал платком лысину. Лысина блестела под лампой, платок был уже мокрый насквозь. – Нет, не знаю, в какую сторону! Если бы я знал, в какую сторону, я бы вам не звонил! Да, разослали патрули. И продолжаем рассылать.
Олейников стоял у окна, держался за поясницу и смотрел в темноту, будто мог разглядеть там Днестр. Гогоберидзе присел на край стола, закурил и листал какую-то папку с таким видом, словно выбирал в библиотеке книгу на вечер.
Ходики на стене показывали без четверти два.
Я машинально позвал:
– Тим. Где красноармеец Лупу может быть? Вероятные маршруты к реке от северного забора.
Тишина. Ни «запрос принят», ни «стоимость». Только красная строчка в углу, которую я уже видел: Справочное обслуживание приостановлено.
А чат? С Левой. Нет, и он серый. Хотел бы разбудить, не смог.
Что еще? Кошелек? Неактивен. Оплатить ничего нельзя. А вот почта работает! Только вот писем нет. От нахлынувших эмоций написал пару ласковых Скайнету с требованиями и протестами. Срочно обеспечить, решить, предоставить… Тикет пришел сразу. Но когда прочитают? Через месяц, другой… Но хоть немного снял запал.
Получается, у меня глобальный дебаф висит. Три месяца я жил с этим голосом нейросетки в голове, привык, что он есть, что в любой момент можно спросить, заплатить и получить ответ. А сейчас там было пусто. Как будто выключили свет в комнате, где ты уже не помнишь, где стоит мебель.
Гогоберидзе поднял глаза от папки. Смотрел на меня уже секунд пять, как выяснилось.
– Что-то вы побледнели, товарищ Ковалёв.
– Ночь, не выспался.
– Все мы не выспались. – Он улыбнулся, и глаза у него остались такие же ласковые, холодные. – Не переживайте так. Поймаем. Ночью он плыть через Днестр не рискнет, течение сильное, водовороты, а к утру мы его отловим. Обязаны отловить!
– Если не уплывет на лодке – буркнул Олейников
– Лодки все убраны с берега – Гогоберидзе подмигнул мне – После истории с краскомом.
Плахов бросил трубку на рычаг так, что аппарат звякнул.
– Застава «Сокол» тоже подняла наряды.
Я посмотрел на свои руки. Пальцы лежали ровно, я даже начал постукивать ими мелодию. Это было уже что-то.
* * *
– Ковалёв, – Олейников вспомнил про меня, резко повернулся. – Возьмёшь своих. Пойдёшь вдоль Днестра, вот отсюда, – он провёл ногтем по карте, – от старого пирса вниз, до плавней под Суклеей. Погранцы уже там, но их мало. А ты прочешешь от берега вглубь, по балкам. Следопыты у тебя есть?
Я быстро перебрал в голове взвод.
– Селивёрстов. Охотник, по следу ходит, с детства в тайге. И Капустин, он местный, плавни знает, реку.
– Двое на весь взвод, – хмыкнул Олейников. – Негусто. Ладно. Бери и иди.
– Есть.
Я достал из планшетки карту, зарисовал все, вышел на крыльцо и постоял секунду.
Ночь. Облака. Пять километров берега, заросли, сады, огороды, балки, камыш в два человеческих роста. Найти в такой темноте одного человека, который не хочет, чтобы его нашли, почти невозможно. Мимо можно пройти в трёх шагах. Единственный вариант – это собаки. Но когда их привезут? Да и возьмут ли они след?
В штабе это понимали не хуже меня. Им нужно было движение. Чтобы к утру в дивизию ушло новое донесение: приняты исчерпывающие меры, подняты погранвойска, задействованы все службы, берег прочёсывается. Если Лупу поймают, меры сработали. Если уйдёт – меры всё равно были приняты, и головы полетят чуть в меньшем объеме.
Однако головы – это одно, а засвеченный взвод и мой глобальный дебаф – совсем другое.
* * *
Взвод стоял там же, где я его оставил. Фомин курил, прикрыв огонёк ладонью, и бросил папиросу, едва меня увидел.
– Командиры отделений ко мне!
Подбежали трое: Селивёрстов, Гнатюк, Капустин. Я присел на корточки и расстелил планшет на колене. Фомин посветил сверху фонариком.
– Слушать сюда. Из второй роты ушёл красноармеец. С поста, с винтовкой и с тридцатью патронами. Час-полтора назад. Идёт, скорее всего, к Днестру, на ту сторону, к брату. Задача: прочесать берег от старого пирса вниз до плавней у Суклеи. Погранцы уже там, нам помогут.
– Цепью? – спросил Гнатюк.
– Цепью, по отделениям. Интервал шагов пятнадцать, чтобы каждый видел соседа. В садах и балках гуще. Первое отделение по берегу, у кромки камыша, там Селивёрстов ведёт, смотрит следы. Третье – Капустин – плавни. Второе отделение идёт по садам ближе к Суклее и держит связь со мной. Фонариками светить только под ноги.
– А если выстрелит? – спросил Капустин.
– Не отвечать. Он нам нужен живой. Живой расскажет, с кем говорил и кому писал. Мёртвый ничего не расскажет, а за мёртвого ещё и спросят, почему не взяли живым. Окружить, окликнуть, дать бросить винтовку. Если начнёт палить, ложиться и ждать меня. Ясно?
– Ясно.
– Сигналы. Нашли след – два коротких свистка. Видите его – три. Своего от чужого отличаем по отзыву. Пароль «Приклад», отзыв «Пятьдесят один».
Фомин записывал в книжечку огрызком карандаша.
– Теперь ориентировка. – Я достал бумагу, которую сунул мне начштаба, и прочитал вслух: – Лупу Ион Георгиевич, двадцать два года, рост средний, худой, лицо смуглое, волосы чёрные, под машинку. Нос с горбинкой. Над левой бровью шрам, мелкий. Говорит по-русски с акцентом, по-молдавски свободно. Одет в форму, шинель, пилотку. При себе винтовка, подсумок.
– А, знаю этого, – сказал Гнатюк.
Мы все посмотрели на него.
– Лупу ж, – Гнатюк сплюнул в сторону. – Из второй роты. Мы с ними в бане пару раз в смене были. Сволочной, товарищ командир. Жмот и нытик. У своих махорку тырил из тумбочек, его ловили, били, он отпирался. В карты мухлюет, у него колода в сапоге, крапленая, я сам видел. И всё время ноет: у нас голодно, у нас строго, а там, за рекой, в Бендерах, сахар дешевле, и бабы красивее, и никто в спину не дышит.
– Смелый? Способен на рывок?
– Какой там смелый. – Гнатюк хохотнул. – Трус он. В бане махач был, так он по стеночке, по стеночке и на выход.
– Такие самые опасные. Ведут себя как загнанные крысы. Будьте осторожны!
Глава 30
Я поднялся с корточек. Капустин и Селивёрстов переглянулись, тоже встали.
– Взвод, – сказал я. – Слушай мою команду. Налево. Шагом марш.
И мы пошли в темноту, к реке. Там развернулись в цепь, включили фонарики. На всякий случай, я устроил перекличку. Первое отделение Селеверстова стояло ближе всего к реке, потом шло второе Гнатюка, третье Капустина замыкало. Всего мы закрывали примерно метров 300 от воды и вглубь территории. Мало.
Цепь ушла вперёд, в темноту. Мелькание фонариков, шорох сапог по мокрой траве, звяк котелка о приклад, чьё-то сдавленное «куды прёшь». Над Днестром висела сырость, пахло тиной и прошлогодней листвой. Так себе погодка. Ну хотя бы не льет.
Мы с Фоминым шли шагах в двадцати позади, по тропке вдоль огородов. Старшина ступал так, будто всю жизнь ходил ночами по чужим задворкам: ни одна ветка не хрустнула.
– Фомин, – сказал я вполголоса. – Я читал твоё личное дело. И вот что не понял.
Он покосился.
– И что?
– Давай вне строя на «ты». Так проще.
Он помолчал шагов пять.
– Давай, – согласился старшина
– Так вот, Трофим Ильич. Дело я читал, а одного не понял.
– Чего?
– Георгиевская медаль в шестнадцатом. Пулемётная команда у Чапаева с восемнадцатого, потом у Блюхера. В двадцать первом помкомроты. А с двадцать третьего – старшина. Двенадцать лет старшина. Чего ты не пошел в военную школу или на курсы комвзвода?
Впереди что-то глухо ухнуло, и тут же сдавленно, шёпотом, на всю округу:
– Твою ж ма-ать…
– Стой, – сказал я.
Цепь замерла. Мы подошли, посветили. Цыганков сидел по пояс в земле, посреди чьего-то огорода, и ошалело крутил головой. Провалился в что-то типа погреба: хозяева вырыли яму, накрыли её жердями, присыпали соломой и видимо забыли. Жерди под Цыганом сложились, как спички.
– Ты там чего, Лупу ищешь? – Гнатюк ухватил его за ремень и выдернул наверх одним рывком.
– Там эта… – Цыган отряхивал колени. – Там гнилое что-то. Мягкое.
– Картошка прошлогодняя, – определил Капустин, принюхавшись. – Хозяйка-то по весне не выбрала. Добро пропадает.
– Разговорчики, – скомандовал Фомин. – Дальше пошли.
Цепь двинулась. Мы снова отстали.
– Так почему? – спросил я.
Фомин долго молчал. Потом вытащил кисет, повертел в пальцах и убрал обратно: курить на марше нельзя, он сам это вдалбливал взводу.
– Я, Николай, самарский, – сказал он наконец. – Из-под Бузулука, село Тоцкое. На германской пулемётчиком был, унтер. Медаль мне за Брусиловский прорыв дали, я её в сундуке держу, на дне. Не показываю. Сам понимаешь, Георгий это сейчас вопросы. Потом всё закрутилось. Пулемётная команда, Урал, Колчак. Потом сюда, к Блюхеру. Перекоп брал, в ноябре двадцатого. По Сивашу шли, вода ледяная, по грудь, пулемёт на плечах. А на валу нас встретили так, что от роты половина осталась.
Он говорил ровно, как на докладе.
– В двадцать первом отпустили меня в отпуск. На месяц, домой. Я паёк скопил, мешок сухарей, соль, сахару фунт. Везу. Думаю, порадую. А у нас голод. В Поволжье, помнишь, может, по газетам, ты ж молодой совсем был. Приехал в Тоцкое в январе. Хата заколочена. Соседка говорит: твои ещё в декабре умерли. Жена и двое, Ванька и Нюрка. Семь лет и четыре. Похоронены за оградой, в общей, могил не копали, земля мёрзлая.
Я не знал, что сказать. Сказать тут было нечего.
– Я тот мешок с сухарями соседке оставил, – сказал Фомин. – У неё тоже двое было. И уехал обратно в полк. И запил. Крепко запил, Николай. Полгода. Пил так, что меня из партии вычистили, в двадцать втором, за бытовое разложение. А в двадцать четвёртом армию сокращали, всех, у кого образования нет, домой. Мне говорят: езжай, Фомин, в Тоцкое, в коммуну вступишь. А куда я поеду? К кому? Я и остался, сверхсрочником, старшиной. Пить бросил, в двадцать пятом, как отрезало. А наверх меня больше не пустят. Беспартийный, с чисткой в деле, четыре класса церковно-приходской. Да я и не прошусь.
Где-то справа, в садах, вдруг взорвалось гоготание: гуси. Кто-то из второго отделения влез в загон. Целая стая заорала на всю округу, захлопала крыльями, и сразу же в хате вспыхнуло окно, и женский голос запричитал по-молдавски так, что понимать слова было не обязательно.
Я застыл. Если Лупу где-то рядом, то теперь он знает, что по садам идут.
– Второе, назад! – шикнул Фомин в темноту. – Обходи, растяпы!
Гуси поорали ещё с минуту и успокоились. Окно в хате погасло не сразу.
– Бобыль, значит, – сказал я, когда мы двинулись дальше.
– Бобыль. Взвод моя семья, Николай. Сорок бойцов. Как отец родной, только ремнём нельзя, нарядами приходится воспитывать.
Я подумал, что это многое объясняет. Как он смотрит на бойцов. Почему его «разговорчики» звучат не зло.
– Слушай, Трофим Ильич – сказал я. – Нас впереди ждет несколько трудных заданий от командования. На кого я могу положиться во взводе?
Фомин хмыкнул. Кажется, ему самому стало легче, что разговор ушёл с него.
– Селивёрстов, – сказал он. – Иван. Сибиряк, с Енисея, из кержаков. Староверы, значит. Не пьёт, не курит, из общей кружки не пьёт, у него своя. Крестится втихаря, думает, никто не видит. Шрам на щеке – это его в пятнадцать лет медведица пометила. Он её ножом. Молчун. Скажет за день пять слов, и отделение по этим пяти словам ходит, как по струнке. Минус один: упрямый, как пень. Когда у него с оптикой в первый раз не пошло, ходил месяц чернее тучи. Потом пришёл ко мне: понял, говорит, в чём ошибка. Ну и ты помнишь, мы его допустили.
– Гнатюк?
– Гнатюк донецкий, из Горловки. На шахте запальщиком был. Отпалку делал, аммонал с детонаторами на «ты». Для саперного взвода клад. Весёлый, в драке первый, уже неплохо твои приемчики освоил. В песне тоже первый. Отделение за ним в огонь пойдёт. Только его придерживать надо, заносит.
– А Капустин?
– Капустин – лоцман. Днепровский, с Лоцманской Каменки, это под Днепропетровском. У них там всё село сто лет суда через пороги водило. Отец водил, дед водил. А в тридцать втором поставили Днепрогэс, пороги затопило, и вся их лоцманская наука кончилась в один день. Он и пошёл в армию сверхсрочником. Хозяйственный. У него в отделении всегда всё есть: нитки, иголки, запасные портянки, сало. Куркуль, одним словом, но такой, советский куркуль.
Впереди в темноте прошуршало, кто-то сдавленно чертыхнулся, раздался плеск: кто-то из третьего отделения оступился в канаву с водой. Капустин буркнул что-то короткое, и плеск утих.
Мы спустились в балку. Под ногами зачавкала глина.
– А теперь ты мне скажи, Николай, – сказал вдруг Фомин.
– Что?
– Отделённые мои недоумевают. Да и я тоже, если честно. – Старшина говорил медленно, подбирая слова. – Весь прошлый год у нас было два учения в полку, да пара во взводе, с маскировкой да сапёрным делом. Окопчик выкопать, сеть натянуть, мостик из бревен связать. Жили тихо. А тут ты приехал, и за три месяца: автоматы, прыжки с аэроплана, приемы эти твои, японская борьба, снайперы с оптикой. Своя рация. Своя! У взвода! В батальонах нет, а у нас есть. Бойцы меж собой гадают. Одни говорят, ты из Москвы с каким-то особым заданием прибыл. Другие говорят, нас в Китай отправят, на помощь тамошним коммунистам. Третьи вообще ничего не говорят, только крестятся. Ты мне скажи, чтобы я знал, что им отвечать.
Я шёл и думал, сколько ему можно сказать. Фомин не болтун. Он помкомвзвода, и если взвод пойдёт за кордон, он пойдёт первым после меня.
– Наверху решили, – сказал я, – сделать несколько подразделений для специальных операций за кордоном. Не пехота, не разведка в обычном смысле. Маленькие группы, которые могут сделать то, что никто не может. Тихо, быстро, далеко от своих.
– Та-ак…
– Одна операция скоро предстоит. Зарубежная. Больше пока сказать не могу, Трофим Ильич. Даже тебе. Секретность такая, что я сам не всё знаю.
Он остановился. Я тоже.
– За кордон, значит, – сказал он.
– За кордон.
– И поэтому отбирают.
– Отбирают лучших и натаскивают. Поэтому и прыжки, и рукопашка, и снайперы. Поэтому я вас гоняю, как проклятых. Там, куда пойдём, второго шанса не будет. И подмоги не будет. Если что, из гранаты чеку вытянул и все…
Фомин постоял. Потом снова вытащил кисет, снова повертел, снова убрал.
– Бойцам так и скажу, – решил он. – Что готовят к особому. А куда – не наше дело.
– Так и скажи.
Мы пошли дальше. Балка кончилась, и впереди, за чёрной стеной камыша, мелькнули огоньки: старый пирс. Оттуда донёсся короткий хриплый лай. Погранцы с собакой.
– Николай, – сказал Фомин, не поворачивая головы.
– Ну?
– Меня возьмёшь? Туда.
– Тебя и отбирать не надо, – сказал я.
Он кивнул один раз, коротко, и прибавил шагу, догоняя цепь.
* * *
Дейнеку мы встретили у опор пирса. Он что-то разглядывал на земле. Рядом стояло два погранца с винтовками наперевес, рвалась с поводка серо-рыжая овчарка. Ушастая. Старая знакомая.
Служебная собака (розыскная). Уровень 3. Роль: охрана границы, работа по следу.
Нет, ну надо же! Был песель второго уровня и вот уже трешка. Прокачался! И статы видны… Я попытался обратиться к интерфейсу, вызвать ии, но нет, все было серое.
Дейнека шагнул навстречу, пожал руку. Лицо помятое, фуражка сбита на затылок.
– Ну, кировские, – сказал он вместо здравствуйте. – Ну вы нам и подсуропили!
– Не я его на пост ставил, Мирон.
– А мне какая разница, кто ставил? – Он сплюнул в воду. – У меня теперь по вашей милости весь участок на ушах. Начальник заставы с постели поднят, комендатура звонит каждые полчаса. А если он уйдёт на ту сторону с винтовкой, кто будет перед румынами краснеть? Армия? Нет. Застава будет краснеть. Опять.
– Опять?
– После вашей стрельбы на воде, в марте, – Дейнека покосился на меня, – у нас тут месяц разбирательство шло. Румыны нотами завалили. Так что мы гайки закрутили, будь здоров. Видишь лодки? – Он кивнул на пирс. – Не видишь! Все в сарай под замок убраны. Вёсла тоже под ключом. И так по всему берегу.
– Значит, лодку он не найдёт.
– Не найдёт. Будет искать – а не найдёт.
– Ну хоть одна хорошая новость за ночь, – сказал я. – Тогда он где-то на берегу. Сидит и ждёт.
– Товарищ командир – к нам подошел Фомин – Вестовой прибежал. Принесли портянку Лупы.
– Ну теперь у нас дело веселее пойдет – обрадовался Дейнека – Джульбарса сюда!
Собаке дали понюхать портянку, пустили вдоль берега.
Цепь я сократил, усилил погранцов красноармейцами из третьего отделения.
Овчарка взяла след, проводник почти бежал. Мы прошли одну стоянку рыбаков, вторую – везде пусто, только по воде что-то так мощно плещет вдалеке. Сом?
Овчарка рвалась вперёд, хрипела в ошейнике, и проводник уже не бежал, а его тащило. Берег впереди поднимался бугром, а на бугре чернело приземистое: сарай или кошара.
– Там что?
– Старая рыбацкая коптильня, – сказал Дейнека. – Заброшенная. Хозяин ещё в 17-м в Бендеры ушёл.
На востоке уже начало сереть, скоро рассвет. Я пригляделся. Стены глиняные, крыша провалилась. А внизу, у воды, старая пристань, тоже сгнившая.
Мы были метрах в полутораста от коптильни, когда собака вдруг встала. Уши торчком, шерсть на загривке дыбом. И зарычала, низко, в сторону бугра.
И оттуда сразу грохнул выстрел.
Вспышка у самого берега, у воды, ниже коптильни. Пуля свистнула где-то над головами и ушла в сады. Взвод, как и было приказано, сразу упал на землю. Но не погранцы. Они открыли беглый огонь по коптильне. И Дейнека первый.
– Не стрелять! – заорал я. – Брать только живым!
Конец 3 тома. Начало 4-го уже на АТ =
