Текст книги "Красный код. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
– На чье имя будем открывать? Я светиться не хочу.
– Да и мне нельзя. Зырь, что у меня есть.
Лева поманил меня пальцем к себе. Я оглянулся – Фомин уже построил взвод и уводил его в располагу. Больше никого на стрельбище не было.
Открыл планшетку, вытащил большой запечатанный конверт. Пухлый такой. Вскрыл его.
– Зырь
Я заглянул и ахнул. Несколько паспортов, удостоверений личности красноармейца. Взял, поразглядывал несколько. Все оформлено – не подкопаешься. Причем именно на Леву – его фотографии. Да еще в разных образах. С усами и бородой, в очках.
– Весь реквизит есть с собой, даже уже пробовал его, думал ачивку дадут, маскировку или типа того
– Не дали?
– Уровень высокий – вздохнул Юницкий – Надо много практиковаться, чтобы выбить навык и набрать опыта. А где? Да и стремно.
– Вот и начнешь послезавтра. А откуда все это богатство? – я потряс конвертом
– От перса осталось, он же разведчик, у агентурных много личин на разные случаи. Лёх, – сказал он вдруг. – Я тут подумал.
– Ну…
– Слушай, а может так статься, что мы тут навсегда?
Я промолчал.
– Ты сам вчера всё разложил. Опросники, статистика, свойство метода. – Он говорил ровно, без надрыва, и от этого хуже. – Если это правда глобальный сбой и нас уже никогда не достанут из капсул?
– Может и так.
– Я только сейчас окончательно все прочухал. Нам тут устраиваться надо. По-настоящему. Не как в игре, попрыгал по локациям, поднял уровень, набил опыт и репу… А как люди: работа, жильё, семья.
– Бухать завязывай. Видишь, как погружение, даже с алкоголизмом.
– Это я понимаю, у меня уже постоянный дебаф от водки висит….
Лева повесил голову.
– А впереди война, – сказал я, чтобы его отвлечь.
– Знаю. – Он кивнул. – Я потому и говорю. Если мы тут навсегда, то мы тут и её встретим. И вот тогда всё, что мы сейчас копим – разгрузки эти твои, взвод, ППД, связи, – это будет не понты, а то, чем мы выплывем.
– Или не выплывем.
– Или не выплывем, – согласился Лева.
Глава 15
Проставляться пришлось и в полку.
Отвертеться не вышло: Довбня начал намекать уже на следующий день, Фомин тоже делал понятное выражение лица. Ну и Олейников решил вопрос за меня, сказав между делом, что клуб в субботу вечером свободен и что он лично зайдёт, все команды в столовую отдаст. И насчет барашка тоже – планировалась зажарить шашлычка. Ну и кто от этого откажется? Нет таких!
Столы сдвинули в два ряда перед сценой, то самой, где в феврале Цыганков ходил вприсядку перед комиссаром. Скатертей не нашлось, застелили белой бязью со склада. Посуду собрали по всей части, так что рюмок хватило человек на десять, а остальным достались стаканы, чайные чашки без ручек и одна пиала непонятного происхождения.
Я позвал Фомина и командиров отделений – Селивёрстова, Гнатюка, Капустина. Остальные собрались сами. Пришли взводные первого батальона, пришёл Довбня, объявился начальник штаба Плахов, наш военврач Соломон Маркович. Он сразу занял место у окна, открыл фрамугу и закурил. Пришёл комиссар Шведко с женой – она принесла из библиотеки свои стулья, четыре штуки, и всю дорогу переставляла их, пока не села сама.
Олейников появился последним и сел не во главе, а сбоку, чем сразу всех запутал. На кого ориентироваться? Ну не на молодого краскома же, пусть и с орденом.
Впрочем комполка мучить народ не стал, поднялся с рюмкой, произнес:
– Давайте поздравим Ковалева с орденом. Первым таким у кировцев. Но не последним! – и уже мне – Давай, как положено.
В граненый стакан налили водки, я отвинтил Знамя с гимнастерки, опустил его. И оно легло на дно эмалью вверх, красным по стеклу. Все встали, я выпил до дна и поймал орден зубами.
Клуб грохнул так, что с потолка посыпалось. Довбня орал громче всех.
Получен эффект «Обмытая награда» (6 часов): Харизма +1. Скорость −1. Восприятие снижено. Легкий алкогольный дебаф.
Дальше пошло по накатанной.
Во время второго тоста Олейников сказал, что орден дают не за храбрость, а за результат храбрости, и что это разные вещи. За мою смелость сразу выпили. Потом вещал Плахов, у которого получилось прямо наставление мне. Устав написан кровью и все вот это. Говорил Шведко, и у него вышло удивительно человечно, безо всякого международного положения, враг не дремлет и прочего, отчего половина стола посмотрела на него по-новому.
А потом встал Фомин и сказал самые важные слова. Что взвод за командиром пойдёт куда надо, а молодые из последнего пополнения, все хотят на сверхсрочную. Прямо бальзам на душу, даже если старшина и приукрасил.
Библиотекарша принесла патефон и три пластинки, и они крутились по кругу, пока на втором туре не сломалась игла. Соломон Маркович у окна рассказывал Капустину про случай в дивизии, где один товарищ при обмытии орденом… подавился им! Командир отделения ему не поверил, остальные за столом тоже. Военврач возбудился, заспорил, насилу отговорили звонить товарищу за доказательствами.
А Лёва снова травил про Москву.
Сидел он посередине стола, и вокруг него образовалось своё собрание. Он рассказывал все ровно тоже, что и в дивизии – про метро, где эскалатор едет и вверх и вниз, про то, как в командированный в Прагу по возвращению потерял в трамвае секретный отчет и его искали всем управлением, нашли. Но сотруднику все-равно случился секир башка – понизили в категории. Был секретным уполномоченным К8, стал просто оперативником К7. Ну и оклада сняли.
Еще я заметил, что Лева практически не пил. Поднимал со всеми рюмку, но в ней не сильно уменьшалось водки. Языком затыкал? Спросил в чате, не ответил.
* * *
К одиннадцати начали расходиться.
Первым ушел поднабравшийся Соломон Маркович, затем комполка и Плахов. Потом Шведко с женой ушли, унося стулья. Довбня остался и пел вместе со взводными.
А я кивнул Леве и мы вышли на воздух.
Во дворе клуба, между двумя акациями, стояла беседка-курилка – старая, дощатая, с облезлой синей краской и лавками по кругу. Место было удачное: сама беседка в темноте, а кругом всё как на ладони – дорожка к клубу, угол казармы, фонарь у штаба. Ни один человек не подойдёт незамеченным ближе чем на тридцать шагов.
Мы сели.
– Завтра на аэродром Школьный поедем, – сказал я. – Олейников даёт две полуторки.
– Зачем?
– Взвод натаскивать. Прыжки на земле: приземление с тумбы, перекат, гашение купола. И укладка. Скрябин – это тамошний начальник – выделит два парашюта на весь день и одного инструктора. Поедешь с нами? Может, ачивку какую поднимешь.
Лёва невесело фыркнул.
– Чёртов высокий уровень. Ты понимаешь, что у меня с двадцать седьмого хрен что поднимается?
Прозвучало это двусмысленно, я засмеялся. Юницкий присоединился. Потом продолжил:
– Мне за укладку парашюта система даже не чихнёт. У тебя от простого турника прогресс капает, а мне надо прямо подвиг совершить.
– Зато ты умный. Интеллект прокачал и вообще…
– Я аналитик. Это не одно и то же. – Он помолчал. – Ты не переживай. Я напишу такую телегу по итогам проверки, что твой взвод на руках носить будут. Слог у меня уже поставленный, я специально смотрел, как сотрудники Разведупра бумаги пишут. Копию Ворошилову пущу.
Я повернул голову.
– Копию Ворошилову? Через голову Яна Карловича?
– Ян Карлович, Лёх, последние дни доживает. – Он сказал это без всякого выражения. – Придёт Урицкий.
– И как он? Спрашивал уже ИИ?
– Ага. – Лёва потёр лицо ладонями. – Солдафон. Мат-перемат, ор на подчинённых, раньше служил в разведке, можно сказать создавал Разведупр. Но потом ушел в автобронетанковое управление, от наших дел сильно отстал.
– Справку сохранил?
– Да
– Кинь почитать.
В чате появился значок файлика, я его открыл.
Справка специальная. Урицкий Семён Петрович.
Родился 1895 г., Черкассы. Племянник известнго революционера М. С. Урицкого. Партиец с 1912 г. Прапорщик в первую мировую войну. В 1920 – начальник оперативного отдела Разведывательного управления Полевого штаба РВСР. Участник подавления Кронштадтского восстания. С июня 1921 года – начальник Одесского укрепрайона. Окончил Военную академию РККА.
Строевая и штабная линия: командир корпуса, начальник штаба Ленинградского военного округа. С января 1934 г. – заместитель начальника управления механизации и моторизации, затем автобронетанкового управления.
Нелегальной работы за рубежом не вёл, опыта зарубежной разведки не имеет. Возглавлял военную делегацию в Германии в 1932 г.
Рекомендован на должность начальника Разведупра по линии политического руководства армии. Заявленная цель назначения – усиление научно-технической разведки: получение образцов и документации по авиации, танкам, моторам.
Вторая цель, в офицальных документах не заявленная: вывод из управления сотрудников, переведённых в 1934 г. из органов государственной безопасности. Основание – неудовлетворительные результаты работы за истекший период и принадлежность к аппарату действующего наркома внутренних дел.
Манера руководства: единоличная, с подавлением возражений.
Я дочитал и не сразу сообразил, что улыбаюсь.
– Ты чего лыбишься? – мрачно спросил Лёва. – Мне с ним работать. Мне под ним сидеть. Я, Лёх, я тут у тебя отдохнул, душой отмок, а теперь обратно, и там эти упыри.
– Это же отлично!
– Что отлично⁈
– Всё. – Я развернулся к нему. – Смотри. Урицкий приходит в чужое ведомство. Один. Без команды. В разведке служил давно, не понимает в ней ничего и сам это знает, хотя не признается. Задача у него какая? Вычистить чекистов. То есть выгнать всех, кто хоть что-то умеет, и остаться с полупустым управлением.
– Ну.
– А кем он его набьёт? Ему свои люди нужны, и нужны немедленно. И вот тут появляешься ты.
Лёва посмотрел на меня, как будто я предложил ему полететь.
– Я? Начальник западного отделения? Да он меня в упор не увидит.
– Увидит. Загибай пальцы. – Я поднял руку. – Первое: ты варяг. Семь лет за границей, в московских кабинетах не сидел, ни с кем тут не сросся. Значит, ни к одной группировке не принадлежишь.
– Допустим.
– Второе: ты не из чекистских. Тебя чистка не касается, ты армейский с ног до головы. Поищи каких-нибудь общих знакомых в прошлом, это сильно поможет.
– Ну.
– Третье, и самое главное. Человек, который пришёл резать, больше всего на свете боится, что сдадут его кадровые косяки в процессе. А тебя сдавать некому и не за что. Ты ничей. С его точки зрения это единственная безопасная порода людей во всём вашем Разведупре.
Лёва медленно опустил руки на колени.
– И что мне надо сделать?
– Доказать две вещи. Лояльность и полезность. В таком порядке – нет, в обратном.
– Как?
– Первое. Он будет говорить. Много, долго и с матом. Про то, как всё запущено и как он сейчас всё наладит. Кивай. Соглашайся. Не спорь ни по одному пункту, даже если он скажет, что Земля плоская. Твоя задача первые два месяца – быть человеком, при котором ему удобно думать вслух.
– Противно.
– Согласен. Дальше. Второе: запишись к нему на приём. В первый же день.
– С чем?
– Со справкой о положении дел в управлении. Не донос, не фамилии. Разбор системы. Работа развалена, агентура в Европе построена на старых партийных связях и посыплется от одного провала, добыванием и оценкой занимаются одни и те же люди, отчего донесения подгоняются под то, что начальство хочет услышать. И план: что и в каком порядке чинить.
– Лёх, я такую справку неделю писать буду.
– Не будешь. Я тебе всё подготовлю. Через свой ИИ, по пунктам, с обоснованием. Трудодней у меня полно, я на тебя потрачу.
– А откуда бабки⁇
– Насыпало недавно, закрыл этап в квесте по пенициллину. Начата разработка лекарства, Сталин лично там все контролирует и пасет.
– Крутяк. Ну ка, дай я посмотрю на твои статы. Да ты уровень апнул!
– Два раза.
– Вот как играть надо…
– Ты же мне сам сказал. Это теперь не игра, это наша жизнь. Так что меняй психологию, ложись плотно под Урицкого, делайся для него незаменимым человеком.
– Говорят, он пьет мощно…
– Ну и пей с ним!
– Я завязать решил.
– Да… Это проблема. Можно масла подсолнечного перед пьянками пить. Снизит эффект и дебафы.
Лёва долго молчал. Где-то в клубе Довбня допел и начал заново.
– Ладно, – сказал он наконец. – Допустим, я к нему влез. Допустим, он меня заметил и даже зовет на пьянки. Ну а дальше-то что?
– А дальше, – сказал я, – мы ему и Сталину такую конфетку преподнесём, что нас обоих запомнят навсегда. Еще и на руках носить будут.
– Какую конфетку?
– Голову Троцкого.
Лёва дернулся.
Я повернулся и увидел, что он смотрит на меня и что лицо у него стало совершенно детским – так смотрят, когда ждут, что сейчас засмеются и скажут «шучу».
– Что?.. – с трудом выговорил Юницкий.
– А зачем, ты думаешь, я каждый день тренирую снайперов?
Глава 16
– Лёх. А чего мелочиться-то? Давай сразу Гитлера шлепнем. И войны не будет, и все живы. Ты же сам говоришь, мы тут историю двигаем. Вот и подвинем как следует. Квестов нам отсыпят и бабок… И не этих дебильных трудодней, а настоящих.
Лева заржал, хлопнул меня по плечу. Я постучал пальцем ему по лбу:
– Во-первых, не Леха, а Николай. Привыкай к правильному имени, иначе спалишь меня. Во-вторых, ты вообще уверен, что игра это позволит? Убить Гитлера… Он ключевой персонаж всего сценария. На нём завязано всё, что будет с тридцать девятого по сорок пятый. Я тебе гарантирую: подойти к нему ближе чем на километр нам просто не дадут. Найдётся сто способов. Охрана, случайность, отмена задания, что угодно. Это как пытаться сломать сюжет.
– Допустим…
– Ну и даже если игра позволит. Кто придёт вместо него? Ты знаешь? Я нет. Может, придёт человек умнее, который не полезет на два фронта и не будет воевать с собственными генералами. Борман там или еще какой упырь. Может, придёт тот, кто не станет ждать сорок первого, а начнёт в тридцать восьмом, когда у нас вообще ничего нет.
– Границы общей тоже нет.
– Да они Польшу сломали за месяц! А тут вместе с ней навалятся…
Лёва замолчал.
– Троцкого и так убили в реальной истории. – сказал я, почесав в затылке. – Мексика, сороковой год, чекисты. То есть само государство до этого дозрело, просто позже. Мы не меняем историю, Тим. Мы её ускоряем на пять лет и перекладываем из одного кармана в другой. Из нквдэшного – в армейский.
Вот тут он поднял голову.
– В смысле – в армейский?
– В прямом. – Я подсел ближе. – Смотри, что у тебя выходит. Урицкий приходит с задачей вычистить чекистов и доказать, что армейская разведка справляется лучше. Ему нужен результат. Громкий, быстрый, такой, чтобы лёг на стол в Кремле и чтобы про него сказали вслух, орденок дали.
– И ты ему такой: а давайте убьём Троцкого…
– Не я. Ты. И не так.
Я вытащил ноги из сапогов, перемотал влажные портянки.
– Обоснование у тебя уже есть, и оно железное. Ты был с инспекцией в сапёрно-маскировочном взводе Кировского полка. Обнаружил там высочайший уровень стрелковой подготовки. Занёс это в отчёт по итогам проверки – он же у тебя всё равно пойдёт наверх, ты сам обещал телегу написать, плюс копию Ворошилову.
– Ну.
– И дальше, в инициативном порядке, ты докладываешь: товарищ начальник управления, у армии есть возможность, которой нет ни у кого другого. Не агент с ножом, не яд, не подкуп прислуги. Выстрел. С дистанции, на которой охрана вообще не работает.
Лёва медленно потёр подбородок.
– Думаешь, купится?
– Обеими руками ухватится. – Я даже засмеялся. – Ты пойми, кто он такой. Строевик, танкист, командир корпуса. Ему всё это агентурное шушуканье, ваши радиоигры чужое и непонятное. А тут – стрельба. Расстояние, поправки, ветер, вещи, которые он щупал руками. Он лично сюда примчится смотреть.
– Смотреть на что?
– На нашу показуху. – Я повернулся к нему. – К концу мая у меня будет готово всё. Маскхалаты уже шьют, комплект под весеннюю траву. Гриценко с Вербицким за месяц натаскаются. Положим групповую мишень с тысячи метров – просто щит, просто чтобы у него челюсть отвисла, потому что таких дистанций он в жизни не видел. Хочешь, я там велю нарисовать рожу Троцкого? С этой его козлиной бородкой…
– Точно попадете?
– Ладно, тысячу это я махнул. Пусть будет восемьсот. Охрана на такой дистанции вообще не выставляется, никто не думает, что оттуда можно достать. Этого хватит с избытком. Да и нет у Троцкого такой охраны, чтобы от снайперов защитить.
– Ее ни у кого нет. Вспомни Кеннеди. Это еще плюс тридцать лет…
– Где он кстати?
– Лев Давидович? Во Франции шкерится. Под Греноблем. И в Норвегию собирается. Визу запросил. – Лёва говорил медленно, будто сам себя проверял. – Там в марте рабочая партия правительство сформировала, социалисты. Свои по духу. Он рассчитывает, что пустят, обогреют.
– Откуда ты такие детали знаешь? Ии спросил?
– Да нет, я трудодни берегу. По отделу донесения идут. – Лева вздохнул – Нам поручили за ним приглядывать, наравне с чекистами. У нас в Европе резиденты, у них свои. Папка копится третий год, и никто не знает, зачем.
Я откинулся на лавку и с минуту просто смотрел в темноту.
– Лева, ты понимаешь, что у тебя уже всё есть?
– В смысле?
– В прямом. Тебе не надо ничего выдумывать. Ты не приходишь к новому начальнику с фантазией. Ты приходишь с папкой, которая три года лежит у тебя в отделе, и говоришь: вот наблюдение, оно ведётся, оно стоит денег, и никто не может объяснить зачем. Позвольте предложить кое-что.
Лёва открыл рот. И не успел ничего сказать.
Он дёрнулся, как от тока, и уставился в пустоту перед собой.
– А-а-а!
– Что?
– Квест! Колян, мне квест выдали!
– По Троцкому?
– По нему. – Он читал, шевеля губами, и лицо у него менялось на ходу. – Сюжетообразующий. Поэтапный, четыре ступени. Первая – обоснование и доклад руководству. Тип – высшей категории. Награда…
Он замолчал.
– Ну?
– Награда вариативна, – сказал Лёва. – Зависит от способа исполнения и результата. На втором этапе можно включить участников из друзей.
Мы посмотрели друг на друга.
Он всё ещё сидел с этим своим лицом человека, которому только что вручили билет.
– Короче, – сказал я. – Что делать, ты знаешь. Приедешь – начинай рыть землю. Ищи людей. Не умных, а верных. Умных там и так полно, они тебя первыми и сдадут. Тебе нужны двое-трое, которые пойдут с тобой, потому что ты их вытащил наверх к себе. Обогрел.
– Как норвежцы Троцкого?
– Угу. И на приём запишись в первый же день. Не тяни.
– А ты?
– А я к концу мая подготовлю показательные выступления снайперов. Урицкий, как увидит их, сам к Сталину на следующий день побежит, теряя галифе.
Лёва встал, потянулся так, что хрустнуло в плеча:
– Лады. А ты, давай, норвежский учи.
В клубе Довбня допел окончательно, и кто-то начал гасить свет.
* * *
Выехали на Школьный рано, в восемь утра.
Две полуторки, взвод в кузовах, вещмешки. Лёва полез было в кузов, из принципа, наладить общение с командирами отделений, но Фомин посмотрел на него с таким выражением, что он молча пересел в кабину второй машины.
Я сидел в первой, рядом с Колывановым, и смотрел, как встаёт солнце над степью. Потом написал в чат:
– Ты живой там?
– Живой. Дрыхну с открытыми глазами.
– Лева, у меня к тебе просьба. Пока едем, слушай внимательно.
– Ну.
– Зайди сегодня к Олейникову. А завтра как будешь уезжать на вокзал – к Гуляеву.
– Зачем?
– Скажи, что Разведупр привлекает Ковалёва к закрытой работе по картографированию нашего берега Днестра.
Пауза. Полуторка нырнула в яму, я поймал локтем дверцу.
– Так. И?
– И что работа не разовая, она на перспективу.
– На какую?
– Вот этого не уточняй. Скажи, что в Москве на будущее рассматриваются вопросы, связанные с размещением секретных объектов. И заткнись. Пусть сами додумают.
– Коль, ты понимаешь, что Гуляев после такого пойдёт строчить запрос в округ? Он мужик добросовестный, я видел, как он бумаги подшивает.
– Не пойдёт. Если ты правильно скажешь.
– Это как?
– Дай ему понять, что вопрос сырой. Что решения наверху нет, что всё в проработке и что сейчас любым запросом дело можно только испортить. Он это поймёт с первого слова. Он третий месяц врио, приказа на него нет, и лишних бумаг он боится больше, чем немцев.
– Хитро.
– А Олейникову проще. Ему нужно одно: чтобы в полку ничего не горело и чтобы сверху не спрашивали.
– И чего я ему скажу?
– Что неудобно получается. Человек работает по закрытой линии, а ему каждый раз выписывают увольнительную, и об этом знает вся канцелярия, писарь, дежурный и половина второй роты.
– Так можно, да. Секретность наше все.
– И пусть мне по первому запросу выделяет мотоцикл из автобата. А лучше вообще закрепит за мной какой-нибудь ТИЗ.
– Ага, ага… Мотоцикл из автобата, закреплённый лично, и чтоб на отлучки глаза закрывали. Так?
– Так.
– К девочке своей кататься будешь? К вампирше?
– К какой ещё вампирше?
– Ну она же белая вся. Просвечивает. Я думал, её в кино снимать можно без грима.
– Никакая она не вампирша. – Я разозлился сильнее, чем следовало. – У неё кожа такая. Мать полька.
– Да ладно, ладно, не заводись. Я завидую просто.
– Чему?
– Всему. У меня кабинет, папки и «Тень предшественника», который мне ещё аукнется. А у тебя взвод, орден и девушка, на которой даже пока не надо жениться.
Колыванов покосился на меня – я, наверное, опять молча улыбался в стекло.
– Скажу им, не волнуйся, – написал Лёва. – И к обоим зайду. Ты мне вчера с Троцким так помог, что я до сих пор в себя не приду. И с планом по Урицкому. Так что получишь свое алаверды обязательно.
– Вот и договорились.
* * *
Школьный встретил нас ветром.
Поле было то же самое – ангары, конус на шесте, три ТБ-3 у дальнего края, гофрированные, похожие на выброшенные на берег баржи. Только теперь вместо мартовской грязи под ногами лежала трава, и по краю поля шла та же наглая зелень, что и вдоль дороги.
Скрябин ждал нас у ангара и издали махал рукой. Рядом стоял долговязый военный. Как оказалось, инструктор.
Взвод я сдал ему сразу и тот увёл красноармейцев к тумбам и к настилу для укладки, и через десять минут оттуда уже неслось: не сгибай, работай ногами, ещё раз, ещё раз, ещё раз.
Лёва ушёл с ними. Сам, без приглашения – все надеялся на новую ачивку или ветку навыков.
А Скрябин взял меня под локоть и отвёл в сторону, и я увидел, что он весь светится.
– Ковалёв. Пришла бумага!
– Какая?
– По прибору. – Он полез во внутренний карман, достал сложенный вчетверо лист, развернул, но читать не дал, а держал в руках, как козырь. – Взяли в работу. Просят прислать человека в Москву, к разработчикам, для уточнения по существу предложения.
У меня внутри что-то дернулось и тут же встало на место. Нет, в Москву мне сейчас не надо. От слова совсем!
– Кого просят?
– Меня. – Скрябин перестал улыбаться. – Вот в этом и неудобство.
Он сложил бумагу обратно.
– Понимаешь какая штука. Рапорт-то подавал я, по своей линии, через управление. И подпись моя. А придумал всё ты. Часовой механизм этот, и фал, и про высотомеры в конце – я бы до такого не дошёл, я парашютист, а не механик.
– Пётр Иванович…
– Дай скажу. – Он поднял руку. – Ты в рапорте есть: командир сапёрно-маскировочного взвода Кировского полка, участник происшествия, соображения представил письменно. Слово в слово. А наверху эту строчку, видать, проглядели и вызвали того, чья подпись.
– Так и должно быть.
– Неправильно это.
– Правильно. – Я пожал плечами. – Одно дело делаем, Пётр Иванович. Вы поедете в Москву и там всё расскажете лучше меня, потому что вы прыгали триста раз, а я один. А я тут с вас возьму подготовкой к прыжкам. Так и отдадите должок!
Скрябин посмотрел на меня недоверчиво.
– Серьёзно не обидишься?
– Серьёзно. Мне взвод к манёврам поднимать, мне в Москву некогда. По рукам? С вас подготовка группового прыжка, а с меня еще и автоматы. Я не забыл.
– Лады, договорились!
И тут же перед глазами встало.
Задание «Небесная пехота». Этап 3 выполнен: группа допущена к парашютной подготовке.
Дополнительное условие засчитано: техническое предложение участника принято к разработке вышестоящей инстанцией.
Начислено: 45 трудодней. Кошелёк: 278 трудодней.
Открыт этап 4: обеспечить выполнение группового прыжка в полном составе.
Примечание: авторство технического предложения в документации не отражено. Влияние на репутацию участника – отсутствует.
Отлично!
Сорок пять трудодней – тоже деньги. А про то, что прибор выйдет и без меня, я знал ещё в феврале, когда покупал справку.
– Ковалёв, – сказал вдруг Скрябин другим голосом, пригляделся к моей груди. – Стоп. А это у тебя что?
– Это, Пётр Иванович, орден.
– Красного Знамени⁈
– Он самый.
Скрябин отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы, потом шагнул обратно и стиснул руку.
– Поздравляю! Когда?
– На той неделе. Комдив вручал, за контрабандистов.
– Тааак… А проставляться⁈
Я тихонько застонал. Опять пить?
Глава 17
Лёва уехал на следующий день, а у меня завертелось. Сначала осваивал ТИЗ, что мне распорядился выдать Олейников в автобате. Рулежка по двору, остановка, что делать, если мотоцикл начинает вилять из стороны в сторону… Потом с Звонарёвым треннироваровались с радиостанцией. Я твердо был намерен иметь «второго Маркони/Попова» во взводе, а желательно и третьего. На случай ранения или гибели. Да, приходится думать и о таком.
Мэл Зарубин помогал, прокачивал Звонарёву шифрование, обучал работе на ключе. Сидел с ними по три часа и был вполне довольный, потому что молодому краскому с узла связи редко дают кого-нибудь учить.
И у снайперов я тоже сидел на голове.
Ложился рядом с Гриценко, смотрел, как он ловит и замеряет ветер, изучал, как Селивёрстов вносит поправки, водит пальцем по таблицам. Последние скопировали себе из наставления тридцать третьего года, то самое, выцарапанное через жену комиссара. Каждый выстрел фиксируется, потом обсуждается. Прямо «разбор полетов» у летчиков.
Не забывали и про подрывное дело. Пустил во взводе по рукам пособие Старинова. Изучать, конспектировать. «Подрывное дело для партизан и диверсантов», издание разведотдела округа, тридцать второй год, и с ним же «Тактика диверсий».
Потом посадил Фомина и командиров отделений принимать экзамены. Расчёт разрушения объекта, правила переноски и хранения взрывчатых веществ… С билетами, дополнительными вопросами.
Выходили дважды.
Первый раз – ночью, на двадцать километров, с выходом к условному объекту и отходом. Второй – на сутки, с ночёвкой в плавнях, с радиосвязью на дальность и с закладкой тайника, как у Старинова в разделе про секретные базы в своём тылу. База получилась дрянная, и я это сказал вслух, и мы её переделали на рассвете, мокрые и злые.
И была первая медицина.
Соломон Маркович приехал, посмотрел на взвод, посмотрел на меня и сказал, что да, полевая медицина нам пригодится, он даже не сомневается.
Потом два часа показывал. Жгут и почему его нельзя оставлять дольше, чем на два часа. Индивидуальный пакет – и отдельно то, о чём в наставлениях не пишут: что наружная прорезиненная оболочка пакета годится, чтобы закрыть проникающую рану груди, если наложить её стерильной стороной. Шинирование, пневмоторакс, как остановить кровотечение в сложных местах. Например, в паху.
Половина взвода про это слышала впервые. Я, если честно, тоже – до того, как купил справку.
А потом целая сотня трудодней ушла ИИ.
Большая аналитическая справка. Реформа работы Разведупра, для Лёвы, к первому его приёму у нового начальника.
Туда вошло всё, о чём мы говорили в беседке, и ещё вдвое больше.
Первое. Разделить военную и военно-техническую разведку – это два разных ремесла, и человек, добывающий чертёж авиамотора, и человек, вербующий офицера генштаба, не должны сидеть в одном отделе. Второе. Создать самостоятельное управление радиоразведки и перехвата. Здесь была доля иронии. Этой самой службой могут начать ловить меня самого. Но дело было важнее. Третье. Ввести единый учёт источников со сквозной проверкой: кто завербован, кем, когда, что дал и что из этого подтвердилось. В отделах был бардак, общие досье не велись, вербовочные подходы дублировались, логика в принятии решений зачастую просто отсутствовала – разведчики банально гнали план к датам.
Кроме того, в записке рекомендовалось создать отдел аналитики, сводящий агентурные и открытые данные вместе, с подчинением напрямую начальнику управления и строгий запрет агентам оценивать то, что сам добыл.
Требовалось также усилить работу по Германии, Польше, Японии и Румынии. Организовать постоянное наблюдение за военной промышленностью – не разовые сведения, а непрерывную картину: что строят, где, какими темпами…
Авиаразведка отдельным разделом, потому что вот это горело. Специализированные эскадрильи дальней разведки, аэрофотоаппаратура, регулярная съёмка приграничных районов с накоплением архива – чтобы можно было сравнивать снимок с прошлогодним и видеть, что изменилось. С японцами на Дальнем Востоке без этого не обойтись, а самураи придут раньше немцев, я это знал, и Лёва тоже.
Валютный фонд управления надлежало вывести из общей сметы Наркомата обороны и сделать закрытым, с расходованием по решению начальника управления и отчётом раз в год, а не поквартально. Резидент, который не может выдать агенту тысячу франков без согласования в Москве, теряет агента. Причём теряет он его не тогда, когда отказал, а через год, когда тот уже работает на кого-то щедрее.
Сюда же – содержание самих сотрудников за границей. Человек, живущий под чужой фамилией в Вене или Париже на скудном окладе, вынужден экономить, а экономия в таком деле видна соседям лучше любой слежки. Легенда стоит денег ровно столько, сколько стоит образ жизни, который она описывает.
Дальше шла связь.
Я написал, что курьерская линия – это позавчерашний день и что на неё нельзя опираться при быстром развитии событий. Нужна собственная радиосвязь с резидентурами, малогабаритные станции, свои шифры, разведённые по направлениям, и жёсткое правило: один провал не должен вскрывать соседнюю сеть. Одноразовые блокноты вместо книжных ключей. Раздельные позывные.
Про блокноты я писал с особым чувством, потому что свой собственный держал завёрнутым в клеёнку под половицей. Детский сад, конечно. Мне самому требовался более качественный тайник. Желательно за пределами части.
Потом кадры и школа.
Существующие курсы готовили за несколько месяцев человека, которому предстояло жить под чужим именем годами. Я предложил постоянную школу с двухгодичным сроком, с обязательным языком до свободного владения, со специализацией по странам, а не по направлениям, и с преподавателями из числа тех, кто работал сам и вернулся живым. Отдельно – правило возвращения: человек, отработавший срок за границей, не выбрасывается на строевую должность, а идёт в аппарат или в школу, потому что его опыт стоит очень дорого.
Обязательная ротация. Резидент, сидящий на одном месте больше пяти лет, перестаёт быть разведчиком и становится местным жителем с двойной бухгалтерией.
