Текст книги "Красный код. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Важное предостережение! Опыт этой войны будет частично ошибочным и способен привести к неверным выводам. В условиях Испании – горная местность, малочисленные армии, отсутствие сплошного фронта – крупные механизированные соединения применить невозможно. Из этого может быть сделан вывод, что такие соединения не нужны вообще и что танки следует придавать пехоте мелкими группами. Вывод этот неверен и в большой войне обойдётся дорого.
2. Март 1936 года – ввод германских войск в Рейнскую демилитаризованную зону при отсутствии противодействия Франции и Великобритании.
Возможна дипломатическая подготовка к событию. Руководство СССР может предъявить жесткое требование Парижу: СССР начнет публичную и силовую поддержку Франции в Совете Лиги Наций только в том случае, если Франция одновременно с ратификацией пакта подпишет с СССР прямое военное соглашение (со штабными переговорами и конкретными обязательствами).
Сталин мог бы поставить премьер-министра Альбера Сарро перед выбором: либо Франция дает отпор Вермахту при гарантии советской помощи, либо СССР публично денонсирует пакт из-за невыполнения Францией функций гаранта европейской безопасности.
Оценка. Наибольшая срочность: пункты первый и второй (топливо и топливная база). Наибольшая эффективность на вложенный рубль: пункт четвёртый (связь).
Я дочитал и некоторое время лежал, глядя в небо.
Топливо.
Смешно, если подумать. Я весь месяц ходил вокруг оружия – пулемёты, патроны, автоматы, прицелы. А самое горящее оказалось вообще не про оружие.
Можно сделать прекрасный мотор. Можно построить под него прекрасный самолёт. А потом выяснится, что заливать в него нечего, потому что бензина нужного качества в стране просто нет, и не будет, потому что завод строится шесть лет, а решение никто не принял.
И вся авиация – коту под хвост. А без нее начало войны будет ровно такое же, как в реальной истории. Скоростные Мессеры будут как в тире расстреливать медленные Ишаки.
Значит, следующая радиограмма – про бензин. Про крекинг, про антидетонатор, про Второе Баку.
А связь – вторым пунктом, коротко. Потому что она дешёвая и потому что я в ней теперь кое-что понимаю на собственной шкуре: сегодня час просидел с ключом в балке и точно знаю, чего стоит один обученный радист.
Испания подождёт до лета. Рейнская область тоже.
Я закрыл глаза.
И последнее, что успел подумать, было почему-то про то, что надо не забыть про занавески.
И провалился в сон.
Глава 6
Я прямо-таки ждал кат-сцены во сне.
И дождался.
Кабинет проступил сразу, будто мне снова переключили канал: длинный стол под зелёным сукном, тёмные панели, лампы, тяжёлые портьеры. За окнами – ночь.
Только теперь всё было иначе, чем в прошлые разы.
Сталин сидел не во главе стола, а сбоку, у приставного столика, и занимался делом, от которого меня аж подбросило.
Он расшифровывал.
Перед ним лежала стопка бланков с колонками цифр – моих цифр, тех самых, которые я отбивал ключом полтора часа назад в балке под Владимировкой. Рядом – раскрытая тетрадь с пятёрками чисел.
Он работал сам. Не секретарь, не шифровальщик – сам. Медленно, с карандашом, водя пальцем по строчке гаммы, выписывая буквы на отдельный лист.
И ни разу не поднял головы, хотя за столом разговаривали на повышенных тонах.
Кричали двое.
Ягода Генрих Григорьевич. Уровень 40.
Ворошилов Климент Ефремович. Уровень 44.
А в дальнем торце стола, отдельно от всех, молча сидел Ежов. Папка перед ним была закрыта, руки сложены. Тридцать пятый уровень горел над ним ровно, как лампочка.
– … ваши кировцы! – Ягода хлопнул ладонью по сукну. – Сорвали нам операцию, которая готовилась восемь месяцев!
– Мои кировцы, – сказал Ворошилов, – выполняли поставленную задачу.
– Кто её поставил?
– Обстановка её поставила. Прорыв на участке, шестеро вооружённых нарушителей, стрельба по машине с военным грузом. Полк действовал по плану взаимодействия, между прочим, согласованному с вашим ведомством.
– План взаимодействия не предусматривает стрельбу на середине пограничной реки!
– А что он предусматривает? – Ворошилов подался вперёд. – Проводить их до лодки и помахать платочком?
– Именно! – Ягода вскинулся. – Именно так! Их надо было отпустить!
В кабинете стало очень тихо.
Карандаш Сталина остановился.
– Отпустить, – повторил Ворошилов медленно. – Шестерых вооружённых людей, которые устроили засаду на дороге и стреляли в наших командиров. Отпустить.
– Да.
– А откуда, позвольте узнать, мои люди должны были об этом знать? Им кто-нибудь сказал? Хоть кто-нибудь во всём округе?
Ягода промолчал.
– Не сказал никто, – продолжал нарком обороны. – Ни командиру полка, ни командиру дивизии, ни начальнику заставы. Пограничники, между прочим, тоже ничего не знали, они двое суток по плавням ползали. И вот идёт полуторка с почтой и продовольствием, на неё нападают шестеро с винтовками, а водитель и командир взвода, оказывается, должны были догадаться, что это ваша операция, и вежливо посторониться.
– Я не говорю, что…
– Мои кировцы действовали отлично, – отрезал Ворошилов. – Двое суток без сна, ноль потерь, шестеро нарушителей ликвидированы. Я уже подписал представление на орден Красного Знамени их командиру взвода.
Я во сне вздрогнул.
То есть – что?
Знамя. Не благодарность, не грамота наркомата, а орден…
– Так, – сказал Сталин.
Он отложил карандаш, встал и подошёл к столу – не спеша, с трубкой в руке. Оба сразу замолчали.
– В чём там дело?
Ягода помедлил.
– Иосиф Виссарионович, это… это секретная операция. Может лично?
– Говорите при всех.
Пауза.
– Мы изготовили архив, – сказал Ягода. – Якобы тайный архив московского охранного отделения. Списки агентов, секретных сотрудников, донесения, расписки в получении денег. Всё оформлено по подлинным образцам, бумага того времени, почерки, бланки.
– Дальше.
– Через двойного агента архив был продан румынской Сигуранце. Продан, а не передан – за деньги, чтобы не вызвать подозрений. Сигуранца имеет тесные связи с французской и британской разведками, и по нашим расчётам материалы должны были уйти к ним в течение двух-трёх месяцев.
– И зачем вам это?
– В архив включены несколько видных деятелей Русского общевоинского союза. – Ягода чуть оживился, попав в свою стихию. – По документам выходит, что они с дореволюционных лет состояли осведомителями охранки. Это уничтожает их репутацию полностью и навсегда.
– С какой целью?
– Дискредитация, Иосиф Виссарионович. Западные покровители перестают им доверять. Дальше выдержки из архива планировалось передать в европейские газеты через наших людей в печати – скандал, публикации, разбирательства. Конечная цель: лишить белоэмигрантские организации финансирования. Деньги им дают за то, что они уважаемые люди с чистой репутацией, воевавшие с большевиками. Не станет репутации – не станет денег.
Сталин слушал, не перебивая.
– И эти шестеро с винтовками – они везли этот архив?
– Часть его. Наиболее убедительную часть, которую следовало доставить в Бухарест лично, через границу. – Ягода помолчал. – Всё, что при них было, ушло на дно. Операция сорвана. Восемь месяцев работы.
– В Разведупре об этом ничего не знают, – развёл руками Ворошилов. – Мне не докладывали. Ни строчки, ни намёка. Иначе, разумеется, мы бы не стали мешать.
– Пограничники тоже не знали, – вдруг сказал Ежов.
Все обернулись.
Он сидел всё так же, сложив руки, и голос у него был негромкий и очень спокойный.
– Я справлялся, – продолжил Ежов. – Ни начальник погранотряда, ни комендатура, ни застава уведомлены не были. Их вообще держали в стороне, а ведь именно они несут службу на этом участке. Получается, что операция была построена так, что группа с ценнейшим материалом шла через границу, где её каждую минуту могли вскрыть. Что и произошло.
Он развернулся к Ягоде.
– Это плохо подготовленная операция, товарищ Ягода. Я бы даже сказал – безграмотно подготовленная.
Нарком пошёл пятнами.
– Николай Иванович, вы никогда не занимались агентурной работой и…
– Я занимался проверкой того, как её ведут другие.
– Хватит, – сказал Сталин.
Он прошёлся вдоль стола до окна и обратно.
– Разберём по существу. Что мы имеем. Восемь месяцев работы. Люди, документы, деньги, двойной агент – надо думать, ценный. И всё это построено так, что решающий этап зависит от того, повезёт группе перейти реку или не повезёт. Плюс пограничники и армия совершенно не в курсе – Он остановился. – Замечательный результат. Отличная работа!
Ягода молчал.
Сталин поднял трубку из пепельницы и ткнул ею в сторону Ягоды.
– Не слишком ли много ошибок в последнее время, Генрих?
Ягода поднялся.
– Иосиф Виссарионович, я прошу…
– Сядьте.
Он сел.
– Я поставлю вопрос о замене наркома внутренних дел на ближайшем Президиуме, – сказал Сталин ровно, будто зачитывал уже написанное. – Начинайте передавать дела товарищу Ежову.
Ежов сидел, сложив руки, и лицо у него было совершенно неподвижное.
А Сталин уже отвернулся, вернулся к своему столику и сел над бланками с цифрами. Взял карандаш. Нашёл пальцем строчку в блокноте.
И продолжил расшифровывать.
* * *
Разбудила меня музыка.
Не труба, не крик дневального – музыка. Торжественная, оркестровая, с медью и литаврами, из тех, под которые в моё время показывали заставки к чемпионатам.
Она звучала прямо в голове.
Я подскочил на земле и увидел, что весь мой обзор занят.
ГЛОБАЛЬНОЕ СОБЫТИЕ
Впервые за время открытого бета-тестирования участник изменил ход истории игрового мира.
Зафиксировано устойчивое изменение сюжетной линии высшего уровня. Последствия распространяются за пределы личной ветки участника и затрагивают общий сценарий.
Игрок: Ефремов Алексей. Сессия BT-0047.
И моё лицо.
Моё собственное лицо, с той самой анкетной фотографии, которую снимали перед погружением: стриженый парень девятнадцати лет, в футболке, с дурацкой полуулыбкой человека, которому сказали «смотрите в камеру». Портрет висел посреди обзора в золотистой рамке, а по бокам его обрамляли две лавровые ветви.
Лавровый венок. Господи.
Начислено: 250 000 рублей на счёт участника.
Так держать, Алексей!
Музыка догремела последним аккордом и стихла.
Я сидел на шинеле, смотрел на своё лицо в лавровом венке и матерился.
Про себя, разумеется, – рядом спал Фомин и красноармейцы.
Матерился я долго, изобретательно и с чувством, и если бы кто-нибудь записал, получилось бы неплохое пособие.
Потому что двести пятьдесят тысяч.
Четверть миллиона. За которые Лёха Ефремов, второкурсник в академе, вообще-то и подписывался на весь этот аттракцион – ради денег, ради того, чтобы у матери был аппарат, врачи и всё по списку, который висит на холодильнике под магнитом с Казанью.
И вот они, деньги. Начислены. На счёт участника.
Участника, который лежит овощем в капсуле и юридически не является лицом, способным к волеизъявлению.
Я не могу с этого счёта снять ни рубля. Не могу перевести. Не могу распорядиться. Моя переписка не порождает юридически значимых последствий и приобщается к материалам дела в качестве технической информации – сами же написали.
А мать в это время ходит по судам и экспертизам, и я даже не знаю, на что она наняла адвоката.
Хотя.
Я замер.
Смартфон.
Если ей отдали мои вещи – а вещи должны были отдать, я же не арестован, я в медицинском учреждении, – то у неё есть мой телефон. И она знает пароль, я сам его при ней вводил сто раз. И банковское приложение там стоит.
Значит, если деньги упали на тот же счёт, куда шёл аванс, – она их увидит. И, если сообразит, снимет.
Тонкая ниточка. Очень тонкая. Но других у меня нет.
Я вызвал форму обращения.
В юридический департамент ООО «Скайнет». От участника программы бета-тестирования, сессия BT-0047, Ефремова А.
Первое. Прошу сообщить, на какой счёт зачислено вознаграждение в размере 250 000 рублей, начисленное мне в связи с игровым событием, и уведомлён ли о начислении мой законный представитель Ефремова Т. Н.
Второе. Прошу передать законному представителю сведения о наличии данных средств и обеспечить возможность их использования на моё лечение и содержание.
Третье. Прошу подтвердить, что личные вещи, находившиеся при мне в момент погружения, в том числе средства связи, переданы законному представителю.
Четвёртое. Прошу сообщить о ходе процессуальной проверки по факту инцидента и о результатах судебно-психиатрической экспертизы, о предоставлении которой я просил в обращении БТ-0047/4.
Ефремов Алексей.
– Отправить.
Сообщение отправлено. Присвоен регистрационный номер БТ-0047/5.
Я подождал.
Минут десять, наверное. Совершенно по-дурацки, зная, что там сейчас глубокая ночь или, наоборот, рабочий полдень, и что никто ничего мне не ответит, и что регламент – тридцать календарных дней. Четыре месяца у меня тут.
Ничего.
Пусто.
Просто ещё один номерок в копилке, пятый по счёту, и всё.
Я откинулся на шинель и закрыл глаза.
Двести пятьдесят тысяч.
Знаете, что самое смешное? Я даже не сообразил сразу, за что именно их дали. Изменение истории мира – это, простите, что? Радиограмма? Или то, что четверо в лодке не доплыли до румынского берега и Ягода теперь передаёт дела? Наверное, последнее.
Спросить не у кого. Система не объясняет, а Тим за такие вопросы дерёт трудодни.
Так и живём: изменил ход истории, получил четверть миллиона, лавровый венок и ноль возможности этим воспользоваться.
Так держать, Алексей.
Снаружи посветлело, и в балке уже кто-то возился у остывших костров – Приходько, конечно, кто же ещё.
Рядом заворочался и сел Фомин. Посмотрел на часы, потом на меня.
– Товарищ командир, шесть.
– Поднимай.
Старшина намотал портянки, натянул сапоги. Потом набрал воздуха и рявкнул так, что в акации проснулись все птицы разом:
– Взво-од! Подъё-ом!
Глава 7
Взвод поднимался тяжело.
Люди выползали из палаток и из-под шинелей, кряхтя и держась за поясницы, – вчерашние двадцать пять километров с камнями отозвались с утра сполна. Кто-то сразу захромал, кто-то не мог разогнуть спину.
Оправка, умывание у родника – ледяная вода мгновенно привела всех в чувство.
А потом я вывел взвод на опушку.
– Товарищ командир, – осторожно сказал Гнатюк, – а может, сегодня без этого? Ноги ж отваливаются.
– Ноги отваливаются, а руки на месте. Разбиться по парам.
Разбились. Постанывая.
Час рукопашки на опушке, по росе, при встающем солнце.
Начали с падений – куда без них, – потом пошли броски. Я работал с Цыганковым: показывал на нём, а взвод повторял в парах.
– Захват за отвороты спереди. Смотрите: он тянет – я не упираюсь, я иду вместе с ним. Шаг, разворот, бедро под живот. Цыганков, тяни.
Цыган потянул, я вошёл, и он полетел.
– Ещё раз, медленно. Смотрите на ноги. Нога ставится сюда, не сюда. Нужно подсесть под соперника.
Потом освобождение от захватов. Кисть, предплечье, горло спереди, горло сзади. Цыган, вошедший во вкус, душил меня с таким энтузиазмом, что пришлось напомнить, что здесь не война, а учеба.
Потом удары и блоки. Не боксёрские – простые, короткие, те, что работают в шинели и в тесноте: локоть возле уха и все такое.
Взвод пыхтел, ронял друг друга и понемногу просыпался.
А я показывал приёмы на автомате – руки делали сами, спасибо второму уровню рукопашки – и думал совсем о другом.
О Ягоде.
Потому что если сон не соврал, а он пока ни разу не соврал, то нарком внутренних дел уже начал передавать дела. И это, между прочим, событие.
В моей истории – то есть в той, которую я помнил обрывками, – Ягоду сняли осенью тридцать шестого. То ли в сентябре, то ли позже, но точно осенью и точно после московских процессов. А сейчас март тридцать пятого.
Полтора года разницы.
Я довернул Цыганкову руку, придержал, отпустил.
– Ещё раз. Теперь ты меня.
И что это значит?
Первое и очевидное: Ежов приходит на полтора года раньше. А он – это ежовщина, тридцать седьмой год, миллионы дел, расстрельные списки, конвейер. То, о чём я, собственно, и радировал Сталину в феврале, предлагая не доводить.
Получается, я сам своими руками ускорил приход человека, который всё это устроил?
От этой мысли мне стало нехорошо.
Но потом я подумал ещё.
А ведь Ежов приходит не в тот наркомат, который был в моей истории. Он приходит в наркомат, где уже введены правила. Мои правила.
Обвинение, построенное только на признании и на показаниях других обвиняемых, к рассмотрению не принимается – нужно хотя бы одно вещественное доказательство. Заведомо ложный донос карается наказанием, равным грозившему оболганному. Ценного специалиста нельзя взять без письменного заключения его наркомата, и подписавший это заключение отвечает своим местом. Технические обвинения – только с независимым экспертом отрасли. Внесудебные решения – только лишение свободы, не расстрелы.
И это уже работает. Не на бумаге – работает: следователь в Одессе сам дал матери Зои бланк и сказал, что спущены новые указания.
Что же теперь…. ежовского конвейера признаний не будет? Взяли человека, били две недели, он подписал что дали и назвал десять фамилий, взяли этих десятерых, били их – и пошло в геометрической прогрессии, само собой, без всяких вещественных доказательств, потому что признание – царица доказательств.
А если признание без вещдока не принимается – конвейер не заводится.
Нет топлива.
Я поймал Цыганкова на подсечке, придержал за рукав, поставил на ноги.
– Хорошо. Только резче тяни на себя.
Значит, картина такая. Ежов получил власть – но в клетке. И теперь весь вопрос в том, выдержат ли прутья. Он будет их гнуть, обязательно будет: он же не дурак и быстро сообразит, что власть ограничена.
И станет доказывать, что правила мешают борьбе с врагом. А враги есть, тут не поспоришь…
А Сталин будет смотреть, выбирать, как он любит это делать. Может и отыграет назад.
А что если просто грохнуть Ежова?
И ещё двести пятьдесят тысяч рублей, ага. За изменение истории мира.
Стоп, Ковалёв. Ты уже думаешь как игрок, который прикидывает, кого бы ещё убрать ради ачивки. Это уже профессиональная деформация геймера!
– Взвод, закончить упражнения! Стройся!
Завтракали остатками вчерашнего кулеша, разогретого Прихо́дьком, и чаем.
Потом свернули лагерь, засыпали кострища, отхожие места – я гонял их по всей балке, пока не убедился, что после нас не осталось ни бумажки, ни консервной банки.
– Запоминайте, – сказал я. – За нами ничего не остаётся. Никогда. По брошенной банке вас найдут вернее, чем по следам.
– Товарищ командир – Цыган завязал вещмешок, закинул на себя автомат – А может нам как эти румыны? Табачок с перцем с собой носить?
– Что?
– У погранцов одна собака долго выла и чихала. Я посмотрел след, та присыпано было. Понюхал. Вроде бы табака с чем-то острым. Перцем?
Отличная идея! Кайенская смесь, никакие немецкие егеря нас с собаками не выследят!
– Займись этим по возвращению. У каждого отделения должен быть мешочек со смесью. Подбери самый острый вариант, я скажу в столовой, чтобы тебе выдали на пробу разных специй.
* * *
Марш до Ермишково был легче: двенадцать километров, уже без камней, засветло и по подсохшему.
На месте я развернул рацию – уже вдвоём со Звонарёвым, который лез помогать с таким рвением, что чуть не уронил укладку.
– Смотри, – сказал я. – Антенна. Наклонный луч, вот сюда, повыше. Противовес по земле в другую сторону. Заземление – колышек в сырое место. Питание. Все соединения проверяешь дважды, руками, а не глазами.
– А почему дважды?
– Потому что первый раз проверяешь, второй раз перепроверяешь. В темноте ты глазами вообще ничего не проверишь.
– Фонариком посвечу!
– И демаскируешь взвод в боевой обстановке.
Он всё запоминал.
Потом я вызвал полк.
Ответили быстро – и я узнал руку. Мэл Зарубин работал ключом чисто, ровно, с той аккуратностью, с какой лопоухие отличники делают всё на свете.
Передал: прибыли в район Ермишково, учебные задачи выполнены, возвращаемся.
Получил: принято, следуйте в расположение.
– Всё? – разочарованно спросил Звонарёв.
– Всё.
– А я думал…
– Ты думал, что связь – это интересно, – сказал я, сворачивая антенну. – Связь – это скучно. Скучно, коротко и точно. Чем скучнее, тем лучше. Интересно бывает только тогда, когда всё уже плохо.
Обратно шли медленно, растянувшись, и я не подгонял. Задачи выполнены, люди пустые, до расположения двадцать с небольшим километров – дойдём и так.
А на полпути нас обогнала полуторка.
Она шла со стороны молочной фермы, которую мы прошли, в кузове стояли молочные бидоны, и между бидонами сидели, свесив ноги, шесть или семь девчат в платках.
Взвод оживился мгновенно. Вот вам и усталость…
– Дивчата! Куда едете?
– На молокозавод, а тоби чого?
– Так возьмите з собой!
– А ты хто такий, шоб тебе брать?
– Красноармеец!
– Ой, я ж бачу, шо не генерал!
Взвод заржал. Девчата тоже.
Одна, круглолицая, румяная, с такими руками, что ей бы Ткача бросать через бедро, свесилась через борт, показав нам крупные груди в вырезе платья:
– Хлопцы, а чого вы такие чумазые?
– Так з учений!
– З яких таких учений?
– Секретных! – заорал Цыганков. – Рассказать не можу, а показать можу!
– Ой, та идить вы!
– А куда ж идти?
– В баню, ото куда! От вас за версту несет!
Тут уже заржали все, включая Фомина.
– Дивчата, а вы ввечери в клубе будете? – не унимался Цыган.
– Може, и будемо!
– Так я прийду!
– Ты спочатку отмойся, красавчик!
Тут уже спохватился Фомин:
– Разговорчики!
Полуторка прибавила газу и стала уходить, а девчата на прощание помахали, и та, круглолицая, крикнула что-то ещё, чего я уже не разобрал, но по реакции взвода понял, что что-то обидное и смешное.
– Подтянуться! – приказал я. – Вербицкий, нажми на газ!
Подтянулись. И потопали заметно бодрее – что интересно, километра три после этой встречи взвод шёл как на параде. Вот тебе и мотивация. Никакие речи так не работают. Прямо тестостероновый «баф».
А я шёл и думал про Зою.
Про то, что от Тирасполя до Одессы сто десять вёрст и что увольнительную мне выписали три дня назад и вторую в ближайший месяц никто не даст.
Про то, что в понедельник приезжает проверка из Москвы, а потом будут майские манёвры, а потом прыжки с группой, а потом осенью комдив приедет смотреть взвод.
Про маскхалаты, которые надо отправить к ней на кинофабрику.
Про занавески, которые я так и не попросил у каптерщика. Да и нет их у него, надо самому шить. Или опять Зою просить.
И про то, что письмо ей написать нельзя – почту в парадной вскрывает тётя Ада, – а позвонить можно только с узла связи, где Мэл Зарубин деликатно отворачивается к своему журналу и слышит каждое слово.
Надо к ней выбраться, но как?
* * *
В полк мы вернулись во втором часу дня, и там уже было пусто и тихо.
Машины уехали, начальство умотало, чекисты убыли в Одессу ещё утром, прокурорские, по словам дневального, укатили следом. Городок жил обычной субботней жизнью: кто-то мёл плац, из столовой пахло борщом, у конюшен ругались насчет овса.
Взвод я распустил мыться и спать до вечера, и они уползли в казарму с той особой походкой, какая бывает у людей, прошедших за двое суток шестьдесят километров.
А сам пошёл в санчасть. Я тоже устал, но подъем силы и скорости на единичку после марш-броска сильно мотивировал. Хотелось нового кача. Но увы, пришлось разбираться со вполне приземленными материями.
Потому что вчера в балке, глядя, как Приходько режет хлеб, я вдруг очень отчётливо представил другую картину: та же балка, тот же взвод, только кто-то лежит и у него пробита нога. И что с ним делать?
Соломон Маркович выслушал меня, поднял брови и молча пошёл к шкафу.
– Индивидуальные пакеты? – Он выложил на стол один. – Пожалуйста. Сколько тебе?
– Сорок.
– Сорок! – Он всплеснул руками. – Ковалёв, имей совесть! У меня на весь полк их полтораста, и это на тысячу человек. По одному на семерых, если считать. И это, между прочим, ещё хорошо, в других частях и того нет.
– А положено сколько?
– Положено, – сказал военврач с горечью, – по одному на каждого. Носить при себе, в кармане гимнастёрки.
– Чего не носим те, что есть?
– Полагается только на учениях. Если раздать – их разворуют, потеряют, разорвут и через полгода спишут все. Потом поди допросись новые…
– Мне надо сорок. И потом еще столько же! Для учебы.
Надо было видеть лицо военврача. Оно пошло пятнами.
– А кто учить будет?
– Ядвига Казимировна. Знаете такую?
Да его сейчас инфаркт хватит…
– Тихославская⁈
– Да. Думаю с ней договориться, мне нужен для красноармейцев курс по полевой медицине.
– Она же ЧСИРовка!
– Вопрос с ее мужем сейчас решается властями.
Соломон Маркович задумался. Пока он размышлял, я поразглядывал индпакет.
Плоский свёрток в прорезиненной оболочке, довольно тяжёленький. Оболочка разрывается по надрезу. Внутри – пергаментная бумага, в её складке булавка. В бумаге – марлевый бинт, к которому пришита одна ватно-марлевая подушечка, а вторая свободно ходит по бинту, чтобы закрыть входное и выходное отверстия на нужном расстоянии.
Всё. Больше ничего.
Я сидел, вертел это в руках и понимал, что чего-то не хватает – а вот чего именно, сформулировать не мог. Я же не медик.
– Тим.
– Слушаю.
– Смотри, что я держу в руках. Зафиксируй.
– Фиксация визуальной информации. Один трудодень. Подтвердите.
– Подтверждаю.
Списано: 1 трудодень. Остаток: 53.
– Распознай скрин и дай справку по инд. пакету. Чего не хватает?
– Справка специальная, медицинская, с учётом доступности средств на указанный период. Стоимость – четырнадцать трудодней. Подтвердите.
– Подтверждаю.
Списано: 14 трудодней. Остаток: 39.
Справка. Комплектование группы средствами оказания первой помощи.
Имеющееся. Пакет перевязочный индивидуальный: бинт марлевый, две ватно-марлевые подушечки (одна неподвижная, одна перемещаемая), булавка, пергаментная обёртка, наружная оболочка из прорезиненной ткани.
Оценка. Пакет закрывает одну задачу – наложение стерильной повязки на одну рану. Прочие задачи не обеспечены.
Стоит отдельно отметить: наружная прорезиненная оболочка пакета пригодна для герметизации проникающего ранения груди – накладывается на рану внутренней, стерильной стороной. Это свойство личному составу, как правило, неизвестно и в наставлениях не подчёркивается.
Чего недостаёт и что доступно в настоящее время.
Первое. Средство остановки сильного кровотечения. Кровопотеря – основная причина смерти на месте ранения. Требуется резиновый жгут (кровоостанавливающий жгут Эсмарха) – не менее двух на группу, но правильнее по одному на человека. Изготавливается промышленно, имеется в санитарных сумках, дефицитом не является. Обязательно обучение: срок наложения, запись времени, послабление через час.
Второе. Дополнительные перевязочные средства. Один пакет на человека недостаточен: раненый расходует три-четыре. Требуется запас в группе: бинты марлевые, вата, салфетки, косынки. Может быть получено из санитарной сумки штатной комплектации.
Третье. Средство обеззараживания раны. Йод – настойка йода в ампулах или во флаконе с плотной пробкой; ампулированный вид предпочтителен для переноски.
Четвёртое. Обезболивающее. Морфин в ампулах со шприцем в железной коробке. При отсутствии морфина – пирамидон, аспирин в порошках. Отсутствие обезболивания при переноске раненого на большое расстояние резко снижает шансы на выживание и делает скрытное передвижение невозможным из-за криков.
Пятое. Средство от заражения кишечными инфекциями в полевых условиях. Опий с танином либо соответствующие таблетированные препараты. Понос в группе, действующей в отрыве от своих, выводит человека из строя вернее пули.
Шестое. Шины для иммобилизации. Промышленные (лестничные шины Крамера) громоздки; для группы достаточно подручных средств при условии обучения. Требуется обучение.
Седьмое. Носилочные средства. Штатные носилки для группы непригодны по весу и объёму. Заменяются: две жерди и плащ-палатка, либо волокуша из плащ-палатки, либо переноска на одном человеке при помощи ремней. Требуется обучение.
Восьмое. Спирт. Для обработки рук и инструмента. Отдельно отметить: применение внутрь при кровопотере вредно, что личному составу обычно неизвестно.
Организационное. Наибольший эффект даёт не имущество, а обучение. Личный состав, обученный останавливать кровотечение и переносить раненого, сохранит больше жизней, чем группа с полным набором инд. пакетов и без навыков.
Рекомендуемый минимум на отделение в десять красноармейцев: сорок индивидуальных пакетов, шесть жгутов, запас бинтов и ваты в отдельной сумке у назначенного бойца, йод, обезболивающие, спирт. Требуется выделение одного из красноармейцев под функции санинструктора с углубленным курсом обучения при военном госпитале (облегчение напряженного пневмоторакса специальной иглой-катетером, тампонада узловых кровотечений, основы сортировки раненых на поле боя).
Я дочитал, тяжело вздохнул. Да… проблема с полевой медициной оказалась сильно больше, чем представлялась ранее. Просто выбиваем дополнительных инд.пакетов ее не решить.
Глава 8
Соломон Маркович сдался, но не сразу.
Пакеты выдал – не сорок, а тридцать, скрепя сердце и заставив расписаться в двух местах. Насчёт обучения сказал коротко: сам приду и всё покажу. Правильно шины накладывать тоже обещал научить.
Насчет сумки санинструктора пришлось поторговаться. Согласился не насовсем во взвод, а перед каждым выходом взвода на учения, под роспись и с возвратом. Жгуты, бинты, вата, йод, морфий в железной коробке. Последнее под специальный журнал учета, с рапортами в случае применения.
А вот на Тихославской его заклинило.
Пока торговались, он о ней спрашивал раз шесть, разными словами и заходя с разных сторон. Откуда я её знаю. Давно ли. Как познакомились. В каком качестве бываю в доме.
И каждый раз, услышав мой туманный ответ, качал головой.
– Не надо сюда Ядвигу Казимировну, – сказал он наконец. – Не потому, что она плохой врач. Она врач лучше меня, я это первый скажу, я у неё в шестнадцатом году ассистентом стоял и запомнил на всю жизнь. Но её тут не надо, Ковалёв. Ей самой не надо. И тебе не надо.
– Почему?
– У нас тут секретный взвод, у нас тут прорыв румын. Это же песня для НКВД, прямо питательный бульон. Они любят такое – тут связал, здесь показание стукача и вот ниточка за иголочкой. Оно тебе надо?
А Соломон Маркович-то боится! Вон как вспотел…
– Не надо.
– Тогда мы договорились. Иди к Шалве, договаривайся насчет журнала учета по морфию. Отдельный, прошнурованный, с печатью. Расход по каждой ампуле, кто взял, кому ввёл, когда вернул пустую.
* * *
Гогоберидзе я застал в его флигеле – и застал в состоянии, в котором раньше не видел.
Небритый. Глаза красные, воспалённые. Гимнастёрка на спинке стула, сам в нижней рубахе с закатанными рукавами. На столе гора бумаг, пепельница полная, куча стаканов с остатками чая и кофе.
Ночь он не спал.
