Текст книги "Красный код. Том 3 (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Назначение: огневая поддержка пулемётных бронеавтомобилей; поражение укрытий, пулемётных гнёзд и бронемашин противника прямой наводкой.
Недостатки: перегруженное шасси; низкая проходимость вне дорог; неспособность брать крутые подъёмы; противопульное бронирование.
Боевое применение: 1915–1917 гг. – в составе бронеавтомобильных частей, малыми группами. 1918–1922 гг. – применялись обеими сторонами Гражданской войны. Последние машины списаны в начале 1930-х годов.
Примечание: командиры машин данного типа отбирались преимущественно из офицеров с техническим образованием.
Задним ходом три километра в час. Я представил себе этот сарай, который пятится от немецкой батареи со скоростью пенсионера на прогулке, а внутри девять человек, и один из них – молодой поручик-инженер, будущий Зоин папа. И тут же представил, как этот поручик ругает шасси, мотор и всех американцев чохом. Инженер. Такой человек двадцать лет назад уже знал, что машину надо строить вокруг мотора и брони, а не приклёпывать броню к грузовику. А сейчас колет дрова в Печоре, харкая кровью.
Мысль зацепилась и повисла.
А ведь я этого «внучка» этого Гарфорда видел.
Когда я забирал ТИЗ в гараже, в дальнем углу двора, за штабелем бочек, стоял броневик без колёс. Задрал нос, осел на чурбаки, башня набекрень, краска слезла до рыжего металла, а на борту мелом было написано «на списание» и почему-то «Вася». Приклёпанная коробка на грузовом шасси, сзади пушечка. Старшина-автомеханик, выдававший мне мотоцикл, на мой вопрос сплюнул:
– БА-двадцать седьмой. Ещё с двадцать восьмого года катается. Катался. Рама лопнула, мотор своё отработал, а запчастей к нему уже никто не делает. Режем потихоньку. Кто-то вон Васей окрестил.
Рядом, под навесом, стояли два живых броневичка, маленьких, на легковом шасси, с круглыми колпаками над водителем. ФАИ. Пулемёт, два человека экипажа, броня от пули на излёте. По степи бегать, донесения возить.
А у верстака трое шофёров в замасленных комбинезонах спорили про новое.
– Шо ты мне рассказываешь, я его сам видел, в Киеве, на учебе! Трёхосный, здоровый, как амбар. Башня от танка, от Т-26, с сорокапяткой. Ижорский завод делает.
– БА-3? В разведбат его обещали, на замену этому, – второй шофер мотнул головой в сторону «Васи». – Как дадут, так и будем радоваться.
– А по грязи он пойдёт? – спросил кто-то.
– По грязи, – вмешался старшина, – даже я не хожу.
Тогда я только усмехнулся. А сейчас, после справки, увидел эту цепочку целиком. «Гарфорд» – дед, Вася в углу – отец, БА-3 – сын. Двадцать лет конструкторы берут грузовик, обшивают бронёй, ставят сверху пушку и называют это прогрессом. Идея одна и та же: пушка на колёсах.
А армии нужна не пушка на колёсах. Армии нужна бронированная коробка, в которой едет пехота.
В сорок первом немецкие пехотинцы будут въезжать в наши деревни на полугусеничных «ганомагах». Броня от пуль и осколков, пулемёт на крыше, десяток солдат внутри. Танк прорвал оборону, пехота тут же рядом, не отстала, не легла под пулемётом в поле, не выдохлась на пятнадцатом километре. А наша пехота будет идти пешком. Царица полей… Или ехать на броне танков, облепив их, как воробьи, и слетать при первой очереди. Полуторки с солдатами в открытых кузовах немецкие лётчики будут расстреливать на дорогах десятками.
Своих бронетранспортёров у Красной армии не будет всю войну. Но теперь то можно и получше сыграть?
А ведь делать их не из чего придумывать. Шасси уже есть: трёхосные грузовики, на которых стоит тот же БА-3. Броню гнуть и клепать Ижорский завод уже умеет. Снимаешь башню, поднимаешь борта, делаешь кузов под отделение – и всё. Не «прорыв в технике», не чудо-оружие. Грузовик в броне для десяти человек.
Следом, как по рельсам, покатилась другая мысль. Двадцать лет прошло с «Гарфорда». Что у нас сейчас, в тридцать пятом?
Танков у Красной Армии больше, чем у всей Европы вместе взятой. На бумаге – имба. Т-26, БТ, танкетки, плюс здоровенные многобашенные Т-28 и Т-35 для парадов на Красной площади. А броня у Т-26 и БТ – пятнадцать миллиметров. Держит пулю. Против снаряда она как картон. Через год с небольшим в Испании немецкая тридцатисемимиллиметровая пушечка будет шить их навылет, а эти пушечки немцы клепают тысячами. Мотор на БТ – авиационный, бензиновый. Попали – горит факелом, экипаж не успевает выскочить и полыхает внутри такими же кострами. Страшная, ужасная смерть.
А в сорок первом случится вообще анекдот, от которого тоже не смешно. Больше половины танков мы потеряем не в бою. Сломались, встали без горючего, без запчастей, не вытащили из болота – и бросили. Ремонтных батальонов нет, тягачей нет, эвакуировать нечем.
Рация – только на командирской машине, с антенной-поручнем вокруг башни, которую видно за километр. Немцы быстро сообразят, кого выбивать первым. Остальные танки управляются флажками. Флажками! В бою! Сквозь смотровую щель!
И это при том, что у нас уже сейчас всё есть, чтобы через шесть лет было по-другому. В Харькове, на паровозостроительном, инженеры сидят над танковым дизелем – он станет знаменитым В-2 и будет стоять на всём, от Т-34 до послевоенных тягачей. Если им дать денег и людей сейчас, а не через три года… А в Ленинграде, на Кировском, работает молодой конструктор Кошкин. Михаил Ильич. Тридцать шесть лет, про наклонную броню и широкие гусеницы он пока не думает, он пока про другое. Но голова у него та самая.
Броня – против снаряда, и под углом, чтобы снаряд рикошетил. Дизель вместо бензина. Рация в каждый танк, а не в каждый десятый. Ремонтная служба с тягачами, чтобы подбитый танк можно было утащить и починить, а не бросить врагу. Командир, который смотрит на поле боя, а не заряжает пушку.
Я прибавил газу. ТИЗ отозвался, дорога побежала быстрее, закатное солнце светило сбоку, и по степи ползла моя длинная тень верхом на мотоцикле.
До сеанса оставалось меньше недели. Сталину надо было что-то подкинуть. И, похоже, с гусеницами.
– Тим. Справка по бронетанковым войскам РККА. Что есть на сегодня, куда это пойдёт до войны, где мы споткнёмся. И отдельно – что надо делать прямо сейчас.
– Запрос классифицирован как аналитический, уровень доступа – расширенный. Стоимость – четырнадцать трудодней. Примечание: сведения о будущем даются по базовой линии истории и могут расходиться с текущей ветвью.
Четырнадцать. По моим нынешним капиталам копейки…
– Подтверждаю.
Списано: 14 трудодней.
Документ «Справка: бронетанковые войска РККА, весна 1935 г.» помещён в папку «Материалы».
Бронетанковыми войсками РККА ведает Управление механизации и моторизации, начальник – Халепский. Идеологи направления – замнаркома Тухачевский и сторонники теории глубокой операции. Парк на весну 1935 года составляет около десяти тысяч единиц вместе с танкетками. По этому показателю Красная армия первая в мире: у Германии, Франции и Англии вместе взятых танков меньше.
Самая массовая машина – Т-26, лёгкий танк сопровождения пехоты, лицензионный «Виккерс». Выпускает его ленинградский завод имени Ворошилова. Мотор бензиновый, девяносто сил, броня пятнадцать миллиметров, пушка сорок пять. Второй по массовости – БТ-5 харьковского паровозостроительного завода: колёсно-гусеничный, на подвеске Кристи, с авиационным бензиновым мотором. В этом году ему на смену в серию идёт БТ-7. Кировский завод делает средний трёхбашенный Т-28. ХПЗ собирает поштучно тяжёлый пятибашенный Т-35, от которого на практике толк в основном парадный. Московский завод номер тридцать семь выпускает плавающую танкетку Т-37А, а старую Т-27 снимают с производства.
У всех этих машин одни и те же слабые места. Броня противопульная, моторы бензиновые, горят от первого попадания. Рации 71-ТК стоят только на командирских танках, линейными управляют флажками. Поручневая антенна вокруг башни выдаёт командирскую машину противнику издалека. Механиков-водителей с нормальным моторесурсом на обучение не хватает. Ремонтная база и запасные части отстают от выпуска, так что танки делают быстрее, чем их умеют чинить.
По организации РККА опережает всех. Механизированные корпуса существуют с тридцать второго года, есть отдельные мехбригады и танковые батальоны при стрелковых дивизиях. Германия первые танковые дивизии сформирует только осенью этого года.
В тридцать пятом и тридцать шестом идёт серия БТ-7. Дизельный отдел ХПЗ под руководством Челпана доводит мотор БД-2 – будущий В-2, лучший танковый дизель войны. В июне тридцать шестого Грабин покажет дивизионную пушку Ф-22, от неё пойдёт линия танковых семидесятишестимиллиметровых орудий. В декабре того же года Кошкина переведут из Ленинграда в Харьков начальником танкового КБ.
С осени тридцать шестого Т-26 воюют в Испании. Немецкие пулемётные Pz.I и итальянские танкетки они бьют уверенно, а сами горят от тридцатисемимиллиметровых противотанковых пушек. Отсюда должен последовать вывод о противоснарядной броне, но вместе с ним сделают и неверный: что крупные танковые соединения себя не оправдали.
В тридцать седьмом и тридцать восьмом аресты выкосят руководство УММ, конструкторов ХПЗ (среди них Фирсов и Челпан), организаторов производства и командиров мехсоединений. Под следствие уйдут и люди из программ Курчевского и Остехбюро, но эти программы к тому времени и сами окажутся пустыми.
В тридцать девятом В-2 идёт в серию. На Халхин-Голе массы БТ впервые действуют крупными группами, и удачно. В ноябре того же года комиссия Кулика, в которую входит Павлов, добивается расформирования механизированных корпусов. В декабре на вооружение принимают Т-34 и КВ. После разгрома Франции летом сорокового корпуса начинают срочно воссоздавать: сначала девять, весной сорок первого ещё двадцать. По штату в корпусе тысяча тридцать один танк, всего на корпуса нужно около тридцати тысяч машин. К июню в наличии около двадцати трёх тысяч, в основном старых типов, а новых Т-34 и КВ около тысячи восьмисот. Противник наступает на востоке примерно тремя с половиной тысячами танков. К концу лета большая часть парка западных округов потеряна, и меньшая часть потерь приходится на бой. Основная масса – поломки на марше и машины, брошенные без горючего и запчастей.
Главная ошибка – перекос: танков много, всего остального мало. Корпусам не хватает грузовиков, тягачей, бензовозов, ремонтных летучек, мотопехоты, зенитной артиллерии и сапёров. Немецкая танковая дивизия меньше, но все её части идут в темпе танка и умеют работать вместе. Вторая ошибка – метания со структурой: корпуса распустили, потом создали заново в спешке, и к началу войны большинство из них не укомплектовано и не сколочено. Третья – нет взаимодействия. Танки идут в атаку без пехоты, без артиллерии, без авиационного прикрытия и гибнут. Четвёртая – связь: радиостанций мало, экипажи не умеют ими пользоваться, радистов почти не готовят. Пятая – ресурс. К июню сорок первого значительная часть старого парка требует среднего или капитального ремонта, моторесурс выработан на учениях и парадных прогонах.
У новых машин свои детские болезни. На Т-34 первых выпусков башня двухместная, командир сам наводит орудие и не успевает следить за полем боя. Обзор плохой, командирской башенки нет, коробка передач ненадёжная. У КВ мотор работает с перегрузкой, трансмиссия слабая, пушка та же, что на Т-34, а весит он почти вдвое больше. Многобашенные танки в бою неуправляемы. В сорок первом всплывёт брак термообработки сорокапятимиллиметровых бронебойных снарядов, семидесятишестимиллиметровых бронебойных не хватает вовсе. Противотанковых мин мало, и они слабые.
Чего не хватило и что будут делать в спешке уже в войну: самоходок на шасси лёгкого танка вроде СУ-76, зенитных самоходок для прикрытия колонн на марше, истребительно-противотанковых артиллерийских полков, кумулятивных противотанковых бомб для штурмовиков, танковых тралов и эвакуационных тягачей.
Теперь о том, что горит прямо сейчас, весной тридцать пятого.
Шестнадцатого марта Германия объявила о всеобщей воинской повинности и открыто начала строить вермахт. Pz.I уже идёт в серию, к осени будут три танковые дивизии, а у их идеолога Гудериана пока нет даже звания генерала. До тридцать третьего года немцы учились танковому делу в Казани, в школе «Кама». Всё, что они знают о массированном применении танков, они видели на советских полигонах.
На ХПЗ в этом году запускают в серию БТ-7, и коробка передач на нём будет сыпаться. Эти поломки потом запишут во вредительство и сделают одним из пунктов обвинения против главного конструктора Фирсова. Людей, которые делают будущий Т-34, нужно беречь уже сейчас, пока их никто не тронул. То же касается Челпана и его дизелистов: на них держится весь будущий В-2.
Большие деньги уходят в песок. Динамо-реактивные пушки Курчевского заказывают тысячами, и ни одна не станет нормальным оружием. Остехбюро Бекаури строит телетанки, управляемые по радио, и эта программа тоже ничего не даст. Каждый рубль, забранный оттуда, можно потратить на рации и ремонтные мастерские.
Самое дешёвое и быстрое – рация в каждый танк и нормальная подготовка радистов. Штыревая антенна вместо поручневой, чтобы командирскую машину нельзя было выбить первой. Это не требует ни нового завода, ни нового конструктора.
Следом по стоимости идёт то, что не требует новых заводов, но требует переделать план. Ремонтные летучки и запасные части нужно включить в план выпуска наравне с самими танками. Сейчас завод отчитывается машинами, и ему выгодно гнать корпуса, а не запчасти. Если с каждой сотни танков засчитывать комплект запасных частей и мастерскую на колёсах, в сорок первом тысячи машин не останутся у дорог из-за полетевшего фрикциона. Сюда же относится выпуск грузовиков и бензовозов на ЗИСе и ГАЗе: заводы есть, нужно поменять пропорцию. Танковая бригада без полусотни бензовозов проходит один дневной переход и встаёт.
Столько же стоит подготовка людей. Механику-водителю нужны десятки часов вождения, а не два-три. Учебные машины нужно держать отдельно от боевых, чтобы боевым не выжигали ресурс на парадах и показательных прогонах. На каждом учении пехота должна ходить за танками и обкатываться ими в окопах, артиллерия – стрелять по заявкам танкистов, штабы – управлять по радио, а не посыльными на мотоциклах. Это оплачивается горючим и моторесурсом, то есть деньгами, которые у страны есть.
Дальше начинается дорогое. Во-первых, нужен контроль качества боеприпасов: в сорок первом сорокапятимиллиметровые бронебойные снаряды будут раскалываться о броню из-за брака закалки. Лечится это приёмкой и стендами на снарядных заводах, то есть людьми, приборами и готовностью браковать план. Во-вторых, противотанковые мины нормальной мощности и в нормальном количестве: взрывчатка, корпуса, склады, сапёры, которые умеют их ставить. В-третьих, самоходки на шасси лёгких танков и зенитные установки на гусеничном ходу для прикрытия колонн. Это уже опытные работы, конструкторские бюро и заводские мощности, пусть и не новые.
Ещё дороже стоит двигатель. Работы Челпана можно ускорить на два-три года, если дать им отдельный цех, импортные станки и приоритет по металлу. В базовой линии серийный В-2 появится в тридцать девятом и ещё долго будет страдать от малого ресурса, потому что производство отстаёт от конструкции. Параллельно нужна броня. Толстый катаный лист, который выдерживает снаряд, умеют делать Ижорский и Мариупольский заводы, но их прокатные станы рассчитаны на противопульную броню. Нужны новые станы, новые марки стали, марганец, молибден, никель. К этому добавляются сотни тысяч торсионов, если выбрать торсионную подвеску.
Ещё дороже стоят станки. Для танка с большой башней на трёх человек нужен большой погон, а для него – карусельные станки, которые обрабатывают кольца диаметром больше полутора метров. В СССР их почти нет, их покупают в Америке и Германии. Пока граница открыта для таких заказов и есть чем платить, их нужно покупать сейчас. После тридцать девятого немцы их не продадут, а американцы будут продавать с оговорками и в очередь.
Самое дорогое – сбалансированное механизированное соединение. Под каждый танк нужны грузовики для пехоты, тягачи для пушек, бензовозы, ремонтные роты, зенитки, сапёрные машины, радиостанции и люди, которые умеют всё это обслуживать. На деле это означает меньше танков. Вместо тридцати тысяч машин, которые некому водить, чинить и заправлять, – десять тысяч с полным обеспечением. Сюда же входит радиопромышленность: ламповых заводов и заводов радиостанций в стране не хватает даже на авиацию, для танков придётся строить новые. Это решение не инженерное, а политическое. Его придётся доказывать военным, которые годами просят танков побольше.
И последнее. В сентябре пройдут Киевские маневры с массовым применением танков и парашютным десантом, на них будут иностранные наблюдатели. Всё, что покажут там, немцы и англичане изучат внимательнее, чем наши собственные штабы.
Я дочитал справку и тяжело вздохнул. Да, дела!
Восемь тысяч танков, к концу года будет под десять. Через шесть лет их станет больше двадцати. И две трети к зиме сорок первого останутся ржаветь вдоль дорог: подбитые, сломанные, брошенные без горючего.
Глава 28
Бумагу для Лёвы я добил к полуночи.
Вышло четыре страницы. Инспекция, стрельбы в тихую погоду и в ветер, выводы, рекомендации. Всё, что пахло мной, я вычеркнул ещё днём, а вечером вычеркнул и то, что пахло Норвегией. Везде слово «объект». Цифры Вербицкого перенёс как есть, без подкраски, пусть Урицкий видит, что человек с инспекции не врёт начальству. Все-равно это легко проверяется. Про ветер отдельным абзацем, сухо: дальний выстрел возможен только при благоприятной погоде, следовательно, срок исполнения должен определяться погодой, а не календарём.
Перечитал, скинул Леве в чат.
Ответ пришёл через минуту.
– Получил. Ну ты зверь. Я бы неделю это рожал.
– Добей там все, разбавь вариантами с налетом с ППД, гранатами, управляемым взрывом. Они все плохие, минусы я тебе отдельно скину.
– Все допилю, спасибо, Коль. Серьёзно!
– Спасибо в карман не положишь…
– Знаю, с меня… ну что хочешь. Простава и прочее. – Пауза. – Слушай. А что делать будем с Горьким?
Я уставился в темноту. С каким Горьким? С писателем? Горький сидит у себя в особняке на Малой Никитской, ездит в Крым и пишет «Клима Самгина».
– А что с ним?
– Ты не знаешь?
– Лёва, я последние три дня читал журнал снайперских выходов и пил тёплое пиво. Что с Горьким?
– Не с писателем. С самолётом. – Опять пауза, длинная. – Я тут раскошелился и спросил свой ИИ вчера про ближайшие события. Что горит в мае. Он выдал список. Там пакт с французами, метро, Лаваль. И самое горячее, первой строкой: восемнадцатого мая рухнет «Максим Горький».
Самолёт. Точно. Что-то такое я помнил. Здоровенный, восьмимоторный, с громкоговорителями и типографией на борту, на всех плакатах тридцатых. А вот что он разбился, в голове не отложилось совсем. Для меня тридцатые были из учебника: коллективизация, процессы, Стаханов. Самолёт в учебник не попал.
– Как рухнет?
– По-идиотски. – Лёва писал коротко, рывками, так в чате пишут, когда злятся. – Показательный полёт над Москвой. Сверху катают передовиков из ЦАГИ, с семьями, там дети есть. Рядом идут истребители сопровождения, для красоты. Один лётчик, Благин, решает показать класс и крутит мёртвую петлю вокруг гиганта. Прямо у крыла. Не рассчитал. Врезался. Оба самолёта в землю, на посёлок Сокол. Сорок девять человек погибло.
– Какого хрена он крутил петлю?
– А вот это самое мерзкое. Гриша говорит, там были киношники. Им нужны были кадры. Надавили на лётчиков: давай, покажи для хроники класс. Потом НКВД этих операторов и закроет. А лётчика закрывать уже некому. Его закапывать надо. Как и остальных.
Сорок девять человек. Дети. Ради красивого кадра в кинохронике.
Я вспомнил Зою с её фабрикой. Там тоже бывают режиссёры, которым позарез нужен кадр.
– Ты мне скажи, – написал Лёва, – Что делать то? Я второй день думаю, в голову ничего не лезет. Я кто? Начальник отделения, которого в управлении никто в лицо не знает. Приду к Урицкому: товарищ комдив, восемнадцатого разобьётся самолёт, потому что какой-то лётчик выпендрится. Откуда знаете? Мне сон приснился… Ага, звоню в Кащенко.
Я сел на койке.
– Лёва. Ты же в Разведупре!
– Ну.
– Ты, так тебя растак, военная разведка. Ты не про лётчика пиши. Ты пиши про врага. Который не дремлет. Пусти бумагу. Грозную, с подписью, с грифом. Об усилении бдительности. Мол, по имеющимся данным, иностранные разведки готовят срыв показательного полёта «Максима Горького». Удар по престижу советской авиации, и всего советского государства, как раз когда в Москве будут французы с важным визитом.
– Та-ак…
– И нагони страху. Бомба на борту. Порча моторов на земле. Скрытый троцкист среди лётчиков сопровождения, который может направить машину на гиганта. Или вообще на трибуну. Накидай вариантов по-максимуму. Чем страшнее, тем лучше, у нас тридцать пятый год, после Кирова в такое верят с полпинка. И в конце меры. Строгий контроль допуска к самолёту. Проверка экипажей. И главное: никаких истребителей рядом с гигантом в полётах с пассажирами и никаких киношников. Никакого сопровождения на близкой дистанции, никаких фигур пилотажа.
Чат молчал. Я ждал.
– Погоди, – написал Лёва. – То есть мы прячем настоящую причину среди выдуманных. Бомбу они будут искать, троцкиста будут искать, а истребители уберут просто на всякий случай.
– Именно. Причину им знать не надо. Им надо истребитель от крыла отогнать.
– Лады. Запущу бумагу. – И сразу, следующей строкой: – Хотя стрёмно. А ну Урицкий спросит об источниках?
– Так ты на это и сошлись. На старые связи. У тебя же Германия, Австрия, Франция. Вложи в дело несколько донесений. Агенты какие-нибудь липовые, псевдонимы, без конкретики. Разговор в Вене, пересказ из Дессау, от бывших юнкерсовских инженеров, что работали в Филях… Интерес к советской военной авиации, интерес к показательным полётам. Слухи, обрывки, ничего конкретного, типа дальше мои выводы. У тебя же особенность – «Тень предшественника». Вот пусть предшественник и отбрасывает тень.
– А ну проверят?
– Кто? Урицкий? Он месяц как в кресле, ему сейчас не до венских пересказов. Он разбирается, кто в управлении его человек, а кто берзинский и чекистский. Ему гораздо интереснее, что новый начальник отделения приносит ему бумагу о бдительности, а не проблемы. А дальше смотри. Как только дело с Троцким запустится, тебя вообще никто проверять не станет. Ты будешь человек с особым поручением от первого лица. Неприкасаемый.
Долгая пауза. Потом:
– Ну ты и жук, Коля.
– Ещё и стату набьёшь на этом деле. У тебя же ни одного закрытого квеста с начала, сам жаловался.
– Ха!
И почти сразу, без перерыва:
– Ой! Ты прав. Квест упал! Прямо сейчас, пока мы трепались. Кидаю.
В углу зрения мигнуло, чат развернулся, и в нём появилась пересланная карточка:
Задание «Гигант». Тип: сюжетообразующее, высшей категории, поэтапное. Срок: до 18 мая 1935 года.
Этап 1. Подготовить и провести через руководство служебную записку об угрозе срыва показательного полёта самолёта АНТ-20 «Максим Горький». Текущий.
Этап 2. Добиться принятия ограничительных мер соответствующими ведомствами (ВВС РККА, НКВД).
Этап 3. Событие 18 мая не состоялось либо последствия сведены к минимуму.
Условия провала: катастрофа состоялась; установлена фиктивность источников; передача сведений о будущем в прямой форме.
Награда: вариативна, зависит от числа сохранённых жизней.
Внимание: поиск виновных в подготовке срыва будет вестись независимо от исхода. Выбор фигурантов не контролируется участником.
– Ну поздравляю! Пошел у тебя кач!
– Тебя мне сам Великий Рандом послал, Коля. Код заиграл новыми красками…
– Ах вот как ты заговорил, алкаш запойный!
– Вот сейчас больно было. Я завязал.
– Ну и молодец. Я спать, как вернешься от Урицкого – дай знать.
– Обязательно!
* * *
С утра, не откладывая дела в долгий ящик, решил заняться качем интеллекта – пошел в библиотеку. Клавдия Николаевна сидела за своим столом у окна, в сатиновых нарукавниках, и клеила корешок растрёпанному «Краткому курсу стрелкового дела». Над ней на стене хрипела радиотарелка: диктор бубнил про посевную на Украине, про тракторы, вышедшие в поле раньше графика.
– Товарищ Ковалёв! – Она подняла голову. – Опять за наставлениями? На дивизионном складе меня уже по голосу узнают. Говорят: а, это та, у которой взводный с прибабахом.
– С прибабахом?
– Обычные взводные – Она пожала плечами. – Заказывают «Граф Монте-Кристо» и песенник.
– Сегодня исправлюсь. Мне бы учебник иностранного языка.
– Какого?
– Вероятных противников. Польский есть? Может финский?
Клавдия Николаевна отложила кисточку и посмотрела на меня уважительно.
– Правильное дело. Товарищ Шведко на политинформации как раз говорил: знай врага в лицо. А язык – это и есть лицо. – Она встала, пошла вдоль полок, ведя пальцем по корешкам. – Только из вероятных противников у меня один немецкий. Румынского нет, польского нет… Держите.
«Немецкий язык. Учебник для начинающих». Серая обложка, картинка: мальчик с мячиком и девочка с лейкой. Die Katze, der Hund, das Haus.
Я задумался. Германская группа. Норвежский оттуда же, из того же корня. Ну, почти. Норвежец с немцем на рынке не сторгуется, но «хус», «хунд» и «катт» поймут оба. Если учить по пятьдесят слов в день, то к Норвегии, глядишь, я смогу хотя бы прочитать вывеску. А главное – вдруг система засчитает зубрёжку. До десятки Интеллекта мне не хватало двух единиц, а без десятки не будет «Внушения». А без «Внушения» Зоин отец так и будет колоть дрова в Печоре.
Пятьдесят слов в день. Со школы столько не зубрил.
– Надолго берёте? – Клавдия Николаевна раскрыла формуляр. – Там двести восемьдесят страниц.
– Пару месяцев подержку.
Она засмеялась – За такой срок язык не учится.
Записала номер и шлёпнула штамп. Потом полезла в ящик стола и достала перевязанную кипу газет и журналов.
– И ваша периодика. Не понимаю, зачем вам Вечерка. Там же одни театры да объявления.
– Театры и ищу. Скучаю по Москве.
– По невесте, небось, – сказала она и снова взялась за кисточку.
Я сел у окна и развернул газету на последней полосе, где мелким шрифтом шли частные объявления. Обмен комнат. Продаётся пианино «Беккер». Уроки английского и французского. Как раз для меня… Утерян партбилет, считать недействительным. Порция отказников от родителей, супругов.
Петру Чайкину – ничего.
Сталин ждёт, хочет знать, кто такие «мы». Ему не нравится разговаривать с тенью, и он проверяет, кто первый не выдержит.
А вот хрен ему. В следующем сеансе я упру на опасность. Сталин – здоровый параноик, и на этом можно сыграть. Напишу: источник останется неизвестным, потому что в вашем ближайшем окружении есть люди, которые продадут его за границу в тот же день, как узнают имя. Это он проглотит и ещё спасибо скажет. После кремлёвского дела он сам во все это верит.
Взгляд зацепился за строчку ниже. Ага, вот объявление Левы с календарем и стихами. Интересно, откликнулся ли хоть кто-нибудь? Надо будет на почтамт заглянуть, когда буду в Одессе.
Тарелка на стене вдруг смолкла на полуслове. Щелчок, шорох. Потом:
– Внимание! Говорит Москва.
Голос был молодой, звонкий, но я его узнал сразу. По кинохронике. «От Советского информбюро». Левитан. Сейчас ему, наверное, двадцать с небольшим.
Клавдия Николаевна отложила кисточку и повернула ручку громкости. Боец у стеллажа с подшивками выпрямился и снял пилотку, сам не понимая зачем.
– Передаём Постановление Президиума Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР.
Освободить товарища Ягоду Генриха Григорьевича от обязанностей Народного Комиссара Внутренних Дел Союза ССР.
Назначить товарища Ягоду Генриха Григорьевича Народным Комиссаром Водного Транспорта Союза ССР, освободив от этих обязанностей товарища Пахомова Николая Ивановича, с переводом его на другую работу.
Назначить товарища Ежова Николая Ивановича Народным Комиссаром Внутренних Дел Союза ССР, с оставлением его по совместительству секретарём ЦК ВКП(б) и председателем Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б).
Председатель Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР – М. Калинин.
Секретарь Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР – И. Акулов.
Москва, Кремль.
Щелчок. И снова музыка, бодрая, духовой оркестр.
Клавдия Николаевна так и держала в руке штамп, занесённый над формуляром. С кисточки на стол капнул клей.
Ого, быстро!
Месяц назад, во сне, Сталин сказал: «Поставлю вопрос на ближайшем Президиуме». И поставил. Сон опять не соврал. В моей истории Ягоду сняли осенью тридцать шестого. А здесь апрель тридцать пятого заканчивается. Полтора года разницы, и это сделал я! Чего уж там, горжусь…
Нарком водного транспорта. Баржи, пароходы, речные пристани. Генрих Григорьевич, повелитель буксиров. И вот что смешно: в моей истории именно наркомат водного транспорта через три года станет почётной ссылкой для самого Ежова. Туда его задвинут перед арестом. А здесь игра развернула всё зеркально.
Когда Ягоду арестуют? В моей истории – через полгода после снятия, весной тридцать седьмого. А потом процесс, вместе с Бухариным и Рыковым, и расстрел. Но тут правила другие. Мои правила. Одних признаний мало, нужен вещдоки, нормальное следствие. Может, и не арестуют вовсе. Будет плавать по Волге на служебном пароходе и считать баржи.
Я обернулся. В дверях стоял Шалва Ираклиевич. Последние слова радио он явно слышал из коридора. Покачался с мыска на пятку и обратно, тяжелым взглядом посмотрел на тарелку.
– Слышали, Шалва Ираклиевич?
– Да, дорогой. Слышал.
– Как это отразится на нашем деле?
Особист посмотрел на меня, потом на Клавдию Николаевну, которая снова старательно намазывала клеем корешок и очень внимательно ничего не слушала. Жена комиссара.
– Пойдём, дорогой, выйдем. Покурим.
На крыльце клуба было солнечно и пусто. Над плацем кружили ласточки, со стороны конюшен тянуло навозом. Шалва Ираклиевич достал портсигар, протянул мне, я отказался. Он закурил сам, выпустил дым вверх.
– Я, дорогой, и сам пока не знаю. – Он пожевал мундштук. – Ягоду сняли. Значит, уйдут и его люди. Не сразу, конечно. Николай Иванович человек аккуратный, бумажный, он сначала Москву перетряхнёт, центральный аппарат, Лубянку. Пока до республик доберётся, до Киева, до областей…
– Устоит ли Розанов?
– Вот. – Он поднял палец. – Правильный вопрос задаёшь.
– Тогда надо ускорить согласование по мосту.
– Да. Сегодня же займусь, позвоню. – Шалва стряхнул пепел через перила. – Розанову это теперь нужнее, чем нам, понимаешь? Новый нарком – новые глаза. Надо показать, что в Одессе не спят. Учение, проверка охраны особо важного объекта, выводы, предложения… Такую бумагу в Москве прочтут. Могут заметить. Могут и вытащить наверх.
