Текст книги "Красный код (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Раз. Другой. Прошёлся взглядом по всей площади перед входом, по окнам напротив, по редким машинам у обочины, по фланирующим личностям.

Ничего.

Ни одной скрытой плашки. Ни одного уровня, который заставил бы меня насторожиться, – так, топтался у входа один тип уровня четвёртого, но по виду обычный барыга-перекупщик, что вьётся у таких мест, ловя выходящих с бонами. Ни агентов под прикрытием, ни «изморози», ни засады. Обычная толчея обычного дня. Похоже, сегодня чисто. Похоже, можно.

Риск горел пятёркой – но он теперь всегда был красным, к нему я притерпелся. А глаза говорили: чисто. Наблюдения нет, плашки не врут.

Пора.

Я поправил кепку, тронул за пазухой тряпицу с двумя тяжёлыми кружочками – и, влившись в поток, пошёл к дверям Торгсина.

Глава 22

Внутри Торгсин впечатлял.

После серой, голодноватой Москвы за дверью – здесь был другой мир, сытый, почти сказочный. За стеклом витрин и прилавков лежало то, чего простой смертный не видел неделями: колбасы, окорока, головы жёлтого сыра, россыпи конфет в ярких обёртках, коробки печенья, консервы с иностранными наклейками, отрезы мануфактуры, обувь, часы, одежда…. Пахло кофе, шоколадом, дорогим парфюмом. Публика чинно расхаживала вдоль прилавков, а у дальней стены, за окошком с решёткой, шла главная торговля – приёмка. Туда, к окошку с надписью «Скупка ценностей», и тянулась очередь.

Я встал в хвост. Очередь двигалась медленно, без скандалов, люди прижимали к себе узелки, свёрточки, коробочки, отдавали последнее и старались не смотреть друг на друга – стыдно.

И тут я его заметил.

У колонны, чуть в стороне от очереди, стоял человек. Неприметный – серое пальто, кепка, лицо как лицо, мясистое, с большим носом. Стоял просто так, будто ждал кого. Но над ним, там, где у всех проступала плашка с уровнем, – не было цифры. Была муть. Изморозь. Скрытый уровень, нечитаемый, – тот самый, от которого у меня всё сжалось внутри, потому что такое я видел только раз: на обыске, у человека из Бюро.

И он смотрел на меня.

Не пялился – скользил взглядом, будто невзначай, по очереди, по лицам, – но возвращался ко мне. Раз. Другой. Разглядывал. Внимательно, цепко, запоминающе.

У меня похолодела спина. Кто это? Штатный стукач Торгсина, приставленный высматривать подозрительных? Опер под прикрытием? Или хуже – кто-то из тех, кто ищет меня? Я стоял, чувствуя, как по хребту ползёт пот, и лихорадочно решал: уходить? Прямо сейчас, пока не поздно, бросить всё, выскользнуть за дверь? Привлеку внимание.

Я заставил себя стоять. Смотреть в пол, дышать ровно. Рука на ТТ в кармане.

А человек постоял ещё минуту-другую – и вдруг отлепился от колонны, глянул на часы и не спеша пошёл к выходу. Ушёл. Растворился за дверью, не оглянувшись.

Я выдохнул. Уходить теперь? Но очередь уже подошла! Я шагнул к окошку, выложил на прилавок червонцы.

Сделка тянулась долго.

Приёмщик – пожилой, в нарукавниках, с лупой в глазу, как часовщик, – принял мои монеты и стал изучать их так, будто искал в них подвох. Каждого «николашку» – отдельно. Разглядывал чекан через лупу, потом взвешивал – на аптечных весах, с крохотными гирьками, ссыпал, добавлял, записывал в гроссбух. Потом сверялся с какой-то таблицей, шевеля губами. Одну монету, вторую. Я стоял, обливаясь потом, чувствуя спиной очередь, и мне казалось, это никогда не кончится.

Наконец он вывел итог, назвал сумму – по грабительскому казённому курсу, как и предупреждал Тим, – и выписал боны. Двадцать одну штуку.

Боны оказались не деньгами и не бумажками даже – заборной книжкой. Плотная сероватая обложка, внутри – листы с отрывными талонами, каждый с номиналом, с печатью, с водяным знаком, разграфлённые на рубли и копейки «золотом». Именная. Отоварить – только в Торгсине, только на еду и товар. Я спрятал книжку во внутренний карман, к телу.

Система звякнула:

Сделка совершена. Достижение: «Торговец». Уровень 1. (Освоены операции обмена ценностей. Небольшой бонус к будущим сделкам и оценке стоимости.)

Ну хоть ачивка – с паршивой овцы и шерсти клок. Я убрал книжку поглубже, повернулся идти – и глянул мельком в большое витринное окно, на улицу.

И всё во мне остановилось.

У тротуара, напротив входа, парковалась легковушка. Чёрная. Только что подъехала – мотор ещё курился парком на морозе. А толпа перед Торгсином, минуту назад густая, клубящаяся, – вдруг начала рассасываться. Растекаться. Люди – те, что чуют беду нутром, как звери – уходили, отодвигались, освобождали пространство перед входом.

Беда.

Сердце ухнуло вниз, заколотилось. Я сунул руку в карман, обхватил рукоять ТТ, большим пальцем взвёл курок. Другой рукой машинально проверил боны – на месте. Мозг работал холодно и быстро: назад хода нет, там тупик, приёмка, решётки. Только вперёд. Только через эту дверь. Может, пронесёт. Может, это не за мной…

Я толкнул дверь и вышел на улицу, в морозный день, держа руку в кармане полушубка на взведённом пистолете.

И дверца чёрной легковушки открылась.

Из неё, тяжело, неторопливо, уверенно, выбрался человек. Грузный. В сером пальто. С тем самым ровным, ничего не выражающим, «мертвым» лицом, от вида которого мне однажды было очень худо.

Сезин!

Он выпрямился, поднял глаза – и они встретились с моими. И я увидел, как в этом равнодушном лице что-то щёлкнуло, вспыхнуло. Он меня узнал. Сквозь бороду, сквозь очки.

– Синелобов! – рявкнул он, и рука его рванулась к карману, вытаскивая револьвер. – Стой!!

Я выстрелил первым.

На нервах, не думая, не вынимая руки, – прямо через полу полушубка, в упор. ТТ грохнул глухо, полушубок дёрнулся, вспыхнул тлеющей тканью. Пуля ударила Сезина в грудь – я увидел, как его качнуло, как удивление проступило на этом всегда спокойном лице, как рука, не дотянув до кобуры, повисла. Он сделал полшага назад, привалился к машине – и сполз по дверце вниз, оставляя на чёрном лаке тёмный след. Наповал.

В голове полыхнуло:

Ликвидирован преследователь: оперуполномоченный Сезин. Уровень 6. Устранён ключевой сотрудник НКВД по вашему делу. Достижение: «Охотник стал добычей». +35 трудодней. Внимание: убийство сотрудника НКВД при свидетелях. Риск критический, максимальный, розыск переходит в высшую категорию.

Некогда. Всё некогда. Из машины уже лезли другие – водитель, ещё один, с наганами, – заорали, толпа брызнула в стороны с визгом. Я рванул.

Побежал – не назад, не в толпу, а вбок, за угол, во дворы, в спасительный лабиринт замоскворецких и смоленских переулков, который я уже знал, как волк знает свой лес. За спиной грохнули выстрелы – раз, другой, пуля цвикнула о стену, брызнув штукатуркой. Крики: «Стой! Держи!» Топот.

Но я уже нырнул в подворотню. «Тихий шаг» тут не помог бы, нквдэшники все высокоуровневые – хрен спрячешься, надо было просто бежать, быстро, петляя, отрываясь. И я бежал во все лопатки – через проходной двор, через какой-то склад дров, перемахнул забор, плечо взвыло, приземлился, дальше, дальше. Свернул, свернул ещё, поднырнул под бельевые верёвки, пробежал насквозь чей-то подъезд – с парадного во двор, – и снова в переулки. Погоня отставала, путалась, теряла меня в этом лабиринте. Крики стихали за спиной, глохли, отдалялись.

Я бежал, пока хватало воздуха, пока не закололо в боку, – и остановился, задыхаясь, в глухом тупичке за какими-то сараями, привалился к стене. Прислушался.

Тихо. Только колокол крови в ушах. Только далёкий, затихающий свисток где-то за кварталами.

Оторвался.

Убил Сезина. Наяву, в упор, среди бела дня, при сотне свидетелей. Теперь всё. Теперь они будут рыть землю носом – у Ольги не спрячешься. Город станет капканом, который захлопывается.

Бежать из Москвы. Немедленно. Но сначала… Надо как-то замаскировать обугленный карман полушубка. Я снял шарф, что мне выдала Ольга, положил его внутрь, конец выпростал наружу, закрыв им дырку. Если пристально не разглядывать, ничего не видно.

* * *

Дальше я перешел на спокойный шаг, стал петлять по Москве, нарезая круги, пересекая собственный путь, ныряя в проходные дворы и выныривая через два квартала совсем не там, где вошёл. Проверялся на каждом повороте: замедлялся у витрин, разглядывая в отражении улицу за спиной, пропускал прохожих вперёд, сворачивал в переулок и тут же – в подворотню, выжидая, не мелькнёт ли то же лицо второй раз. Сердце понемногу переставало колотить в горло, дыхание выравнивалось, а голова, наоборот, работала всё яснее и холоднее. За мной вроде бы никого не было. Но «вроде бы» меня не устраивало, и я нарезал ещё круг, и ещё, уводя несуществующий хвост всё дальше от Смоленской, к Арбату, в тесную, кривую, обжитую путаницу переулков, где сам чёрт ногу сломит.

И там, среди этой путаницы, мне попалась на глаза вывеска. Библиотека-читальня.

Лучшего места, чтобы отсидеться, было не придумать. Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл – с морозной, опасной улицы в тёплую, пыльную, сонную тишину, пропахшую клеем и старым деревом. Немолодая женщина за конторкой скользнула по мне равнодушным взглядом и снова уткнулась в формуляры. Никто не спросил у меня ни имени, ни документов – читальня была из тех тихих гаваней, куда всякий волен зайти погреться и почитать, и запыхавшийся бородатый гражданин в очках, снявший кепку и направившийся к стеллажам, не заинтересовал тут ровным счётом никого.

Я взял со стойки первую попавшуюся подшивку – какой-то толстый журнал, насаженный на деревянный держатель– сел в дальний угол читального зала, спиной к стене, лицом к двери, и раскрыл его перед собой. Ширма. За зелёным абажуром настольной лампы, за растопыренными страницами я был просто ещё одним посетителем, одним из десятка склонившихся над столами обычных людей. Можно было отдышаться и все взвесить.

А подумать было о чём, и в первую очередь – как, чёрт возьми, выбираться из города, который сейчас превращался в захлопывающуюся коробку. Соваться на улицу наобум, наугад, было нельзя. Мне нужна была не догадка, а точная картина – где стены капкана, а где щель.

Первым делом посмотрел новую ачивку. «Охотник стал добычей» открыл мне пассивный навык «Звериное чутьё» (ур. 1): предчувствие прямой угрозы жизни – за несколько секунд до нападения из засады, выстрела в спину, ножа в толпе система даёт короткое предупреждение. Работает вне зависимости от уровня нападающих.

Это хорошо, это полезно. Может спасти мне жизнь!

Пока я разглядывал описание ачивки, пришла вторая библиотекарша, такая же пожилая, как и первая, они начали разбирать свежую пачку газет, только что принесённую с почты, и негромко переругивались, куда всё это девать.

– Да некуда уже, Клавдия Петровна, говорю вам – стойка забита.

– Ну разложи хоть центральные пока. «Вечёрку» и «Крокодил» потом оформим.

Я снял полушубок, повесил его спинку стула. Бросил кепку на стол, подошёл к библиотекаршам – обе первого уровня, тихие служащие, безобидные, каких тут и должно быть. И спросил, стараясь, чтобы вышло буднично:

– Простите, я услышал, что пришла сегодняшняя «Вечерняя Москва»

– Есть, только не разложили ещё, – отозвалась та, что сидела на входе. – Поступление не оформлено, на руки пока не выдаём.

– Мне бы одним глазком. На последнюю страницу только, объявления глянуть. Комнату ищу, – соврал я легко, уже привычно.

Она пожала плечами, вытянула из пачки верхний номер и протянула мне, не выпуская из рук:

– Только тут смотрите, не уносите.

Я развернул газету на последней полосе, пробежал глазами колонку частных объявлений – и всё во мне подобралось. Между «продаётся швейная машина» и «меняю комнату» стояло, набранное тем же будничным петитом, что и остальное:

«Пётру Чайкину. Сообщи способ, каким ты к нам попал. Без этого никакое сотрудничество невозможно».

Я перечитал дважды, чтобы убедиться, что не мерещится. Пётр. Пётр Чайкин. Тот самый, на чьё имя я велел писать. Прошло-то всего ничего – а он уже ответил. Не отмахнулся, не выкинул письмо чокнутого в корзину, не спустил на Лубянку. Ответил быстро, чётко, по оговорённому каналу – и ровно тем тоном, каким разговаривают не с психом, а с возможным партнёром, которого прощупывают.

«Сообщи способ, каким ты к нам попал». Он не про радио спрашивал и не про будущее. Он спрашивал про письмо – как оно, запечатанное, легло на стол в его приёмной, за спиной у секретаря, мимо всей охраны, мимо Поскрёбышева с его регистрационными журналами. Его это грызло, не давало покоя, и он ставил условие: сначала объясни, как ты оказался в здании Совмина, а уж потом поговорим. Логично. Дыра в собственной обороне пугала его больше, чем все мои пророчества.

Я вернул газету библиотекарше, кивнул, отошёл к своему столу в дальнем углу и сел, глядя перед собой невидящими глазами.

Ответить ему я все-равно сейчас не могу – доступа к радиостанции у меня все-равно не было. Да и до последней пятницы февраля, установленной даты связи, еще целых 8 дней. Что-нибудь да придумаю.

Глава 23

Я отодвинул мысли о Сталине в дальний угол сознания и заставил себя вернуться к единственному, что имело значение прямо сейчас. Собственное спасение.

Я вызвал Тима и, чтобы не мелочиться, запросил сразу всё: полный анализ обстановки и все возможные пути отхода.

«Мне нужно немедленно покинуть Москву. Убит сотрудник НКВД розыск высшей категории, документов нет. Дай полную картину: как перекрывают город, какими силами, и все реальные варианты выхода с вероятностями. Срочно».

«Запрос принят. Категория: комплексный оперативный анализ в реальном времени, высший приоритет, срочное исполнение. Стоимость – тридцать пять трудодней».

Я едва не присвистнул вслух, да вовремя вспомнил, где сижу. Тридцать пять! За одну справку – треть кошелька. Совесть-то у тебя есть, электронный ты грабитель?

«За что такие деньжищи?»

«Обоснование тарифа. Запрос требует моделирования быстро меняющейся оперативной обстановки по всему городу, с учётом развёртывания сил в текущий момент, а не выборки из готовых данных. Объём вычислений на порядок выше справочного. Срочность и высший приоритет добавляют коэффициент».

И тут до меня наконец дошло, как это всё устроено. Вот она, механика, которую я всё не мог поймать, гадая, почему одна справка стоит трудодень, а другая – десять. Простой вопрос вроде «что такое Торгсин» или «где живёт нужный врачих» стоил гроши, потому что игра просто лезла в свою базу и доставала готовое, лежащее на полке. А вот когда ты в цейтноте, когда тебе нужно не «что было», а «что происходит прямо сейчас, по всему городу, и что будет через час», когда задача большая, живая, срочная, – вот тогда система принималась считать по-настоящему, и трудодни утекали лавиной, тем быстрее, чем крупнее и горячее был вопрос. Хочешь, чтобы за тебя думали в реальном времени и по-крупному, – плати по-крупному. Чем масштабнее запрос, тем прожорливее система. Обдираловка, конечно, но, если разобраться, честная: за скорость и охват всегда дерут втридорога.

Торговаться было не с кем и некогда. «Плачу». Кошелёк разом похудел на треть, зато перед глазами развернулась картина, от которой стало и жутко, и ясно.

'Оперативная обстановка (Москва, текущий момент). Инициирован перехват по факту убийства сотрудника, высшая категория. Задействованы силы НКВД и рабоче-крестьянской милиции.

Перекрытие:

– Все крупные вокзалы, девять направлений, – усиленные наряды, сплошная проверка документов, ориентировка роздана. Проход без документов исключён.

– Основные шоссейные выезды – заставы, досмотр машин и подвод.

– Район Смоленской, место инцидента, – оцепление, прочёсывание дворов, стягиваются дополнительные наряды. Немедленно покиньте район!

Слабые места:

– Сортировочные и товарные станции – охрана слабая, ведомственная, проверки документов нет, поток безнадзорных лиц высок. Внимание органов смещено на пассажирские вокзалы.

– Окраины, промзоны, пустыри – контроль редкий.

Пути отхода, вероятность успешного выхода:

– Пассажирский вокзал по билету – 5%.

– Пассажирский поезд через проводника, посадка на дальней станции, – 15%.

– Попутный автотранспорт по шоссе – 20%.

– Товарный состав с сортировочной станции скрытно – около 60%. Рекомендуемый вариант'.

Ии отработал на пятерку. Каждый пункт был залинкован, можно было открыть карту, все посмотреть – список частей, численный состав, начальников…

Я читал, и по спине тянуло холодом. Девять направлений под замком, заставы на шоссе, а оцепление уже стягивается туда, к Смоленской, откуда я едва унёс ноги. Картина была страшная – но в ней же таилось и спасение. Вся эта махина смотрела в сторону вокзалов и шоссе, туда, где бегут нормальные люди с билетами и документами. А щель зияла там, где документов не спрашивают вовсе, – на грязных, тёмных, лязгающих задворках товарных станций, среди беспризорников и бродяг. В эту щель мне и надо было протиснуться.

Шестьдесят процентов против пяти. Арифметика решала за меня. Пусть будет товарняк – не я первый, не я последний.

«Маршрут до ближайшей сортировочной станции, скрытный, в обход застав и оцепления».

«Стоимость – три трудодня».

После тридцати пяти это прозвучало почти ласково. «Плачу». В углу зрения развернулся пунктир – он уводил меня от центра дворами и пустырями, вдоль заборов, огибая перекрёстки, где могли стоять патрули.

Я просидел в читальне ещё с полчаса, для верности, пока совсем не стемнело за окнами, – пусть первая, самая злая волна облавы прокатится и схлынет. Потом закрыл журнал, надел кепку, кивнул на прощание не поднявшей головы женщине за конторкой, вышел обратно в холод, в темноту, в город, который меня активно искал.

Дальше был долгий путь по осторожному пунктиру. Я шёл не напрямик, а так, как вёл маршрут, – останавливаясь в подворотнях, пропуская редкие машины, пережидая случайных прохожих, забирая всё дальше от центра, к окраинам, к промзонам.

Февральский вечер лёг рано и укрыл меня темнотой, как одеялом, и это было единственное, что сегодня работало на меня. Уже в глухих потёмках я выбрался к железнодорожному полю – к бесконечному разливу путей, стрелок, стоящих и медленно ползущих составов, к красным и зелёным огонькам семафоров, к тому особому миру, что живёт своей ночной жизнью на задворках большого города. Пахло угольной гарью, мазутом, где-то тяжело ухали, сцепляясь, вагоны, лязгали буфера, перекликались невидимые сцепщики, и лучи их фонарей чертили в темноте дрожащие полосы.

Проникнуть на станцию оказалось не так страшно, как я боялся. Она была слишком большой, слишком тёмной и слишком занятой своей работой, чтобы тут можно было организовать надежную охрану. Я перевалил через насыпь в неосвещённом месте, скользнул между стоящими составами и оказался внутри, в лабиринте из вагонов, колёс и сцепок, где темнота была союзницей, а лязг и шипение пара глушили любой звук моих шагов. Пару раз вдалеке проходили обходчики с фонарями, и я пережидал их, вжавшись между колёсными парами, чувствуя, как от металла тянет ледяным холодом, а потом пробирался дальше.

Труднее всего было найти нужный поезд. Можно было спросить Тима, но трудодней сегодня я и так растратил изрядно и вполне возможно, оставшиеся токены мне дальше ой как пригодятся.

Решил попробовать справиться собственными силами. А заодно прокачать интеллект – пусть система накинет единичку. Начал внимательно приглядываться к поездам. Составов стояло много, они формировались, переставлялись, часть пустовала, еще некоторые стояла под погрузкой, и определить, какой скоро тронется и куда пойдёт, оказалось целой наукой. Я крался вдоль вагонов, вчитываясь в меловые пометки на бортах, в трафаретные надписи и номера, пытаясь понять эту тайнопись, и уже почти отчаялся, когда наткнулся на сцепщиков, гонявших состав, и подслушал из их переклички обрывок, который меня выручил: длинный эшелон на дальнем пути они называли южным и говорили, что скоро дадут отправление. Мне, в общем-то, было всё равно куда, лишь бы вон из Москвы, но юг звучал не хуже прочего. Это направление означало тепло вместо московской стужи, а это уже было существенным плюсом.

Я пробрался к составу и стал искать себе место. Под некоторыми вагонами были специальные ящики для инструмента и тормозных башмаков. Проблема в том, что они были заперты. Пришлось обходить вагоны один за другим, пока я не нашел расшатанную крышку. Замочный язычок прилегал слабо, вставив рукоятку ТТ в большую щель, я смог раскачать дверцу и сломать запирающее устройство. Вся моя деятельность осталась незамеченной – вокруг гремели составы, раздавались гудки.

Я выгреб наружу из ящика часть промасленного тряпья и железок, чтобы освободить себе логово, и втиснулся внутрь, скорчившись, подтянув колени к подбородку. Было тесно, жёстко и уже холодно, но это была нора, а нора – это жизнь.

Саму крышку удалось прикрутить изнутри проволокой, что нашлась под тряпьем, так что снаружи меня не должны были заметить. Ну а если обнаружат, то, считай, я сам себя запер в ловушек. Выбраться быстро отсюда не получится.

Я лежал в темноте, вслушиваясь в станцию, и ждал. Ждал долго, до ломоты в затёкших ногах, пока где-то далеко впереди не ударил колокол, не отозвался протяжным гудком паровоз и по всему составу, от головы к хвосту, не прокатился железный лязг. Вагоны дёрнулись, сцепки натянулись, и мой ящик тоже ожил, качнулся и медленно, тяжело пополз. Колёса застучали на стыках – сначала редко, вразнобой, потом всё ровнее, всё увереннее, набирая ход, и станционные огни в щелях поплыли назад, в темноту, а вместе с ними уплывала и Москва: со своими крышами, погонями, подземельями, с рябым человеком в кабинете под лампой, с рыжей женщиной, спящей сейчас в тёплой квартире и ещё не знающей, что меня больше нет и не будет рядом.

Когда стук колёс сделался ровным и убаюкивающим, а город окончательно остался позади, я перевёл дух и по старой привычке вызвал свои статы – просто чтобы понять, с чем уезжаю в эту новую, неизвестную жизнь.

«Иван ('Алекс»). Уровень 4.

Интеллект – 5. Сила – 5. Скорость – 4.

Здоровье – 7 из 9. Риск – 5 из 5 (высшая категория розыска).

Кошелёк: 74 трудодня, 21 бона Торгсина.

Навыки: «Тихий шаг», «Каллиграф», «Радиодело», «Игра на фортепиано», «Торговец», «Звериное чутьё». Открыта ветка «Кладоискатель».

Достижения: «Дерзость города берёт», «Первая кровь», «Врёт как дышит», «Режиссёр», «Суфлёр», «Каллиграф», «Торговец», «Охотник стал добычей».

Активные задания: «Голос из тени» (контакт установлен, ожидается отклик), «Плесень, что спасёт мир», «Основной закон»'.

Негусто для беглеца, но уже и не с нуля начинаю новую жизнь. Уровень четвёртый, есть трудодни, боны и канал связи с самим Сталиным. А также целая пригоршня умений, купленных кровью, ложью и чужой смертью.

Поезд стучал колёсами на юг, ящик потряхивало, снизу тянуло стужей и угольным дымом, а я лежал, свернувшись, и думал о том, что впереди у меня целая страна и целая мировая война.

* * *

Проснулся я оттого, что поезд стоял. Не грохотал, не качался, не отбивал колёсами свою бесконечную дробь, а стоял – тихо, мёртво, и в этой внезапной тишине я и вынырнул из тяжёлого, вязкого забытья. Было темно и холодно. В первую секунду я не понял, где я, – а потом всё тело разом доложило о себе такой ломотой, что я едва не застонал. Затекло всё. Ноги, спина, шея, руки – я пролежал скорченным в железном ящике невесть сколько часов, поджав колени к подбородку, и теперь каждый сустав, каждая мышца ныли и не желали разгибаться.

Первым делом, ещё не вылезая, я по привычке скосил глаза на здоровье. Семь из девяти. Не убыло! Я ждал, что просадка будет – ночь в стылом железе, на морозе, скрючившись, – а нет, семёрка держалась, и плечо, к которому я мысленно прислушался, молчало. Не ныло, не дёргало. Я осторожно повёл им, потом сильнее – ничего. Почти зажило. То самое плечо, простреленное навылет, из-за которого я едва не отдал концы на чердаке, из-за которого приполз к Ольге на последнем издыхании, – зажило начисто, будто и не было ничего. Регенерация в этой игре работала на совесть, спасибо и на том. Второй существенный плюс – риск упал с 5 до 4-х. Система сигнализировала, что все у меня идет правильно, «по верному пути идете, товарищ!».

Я отвернул проволоку, откинул примёрзшую крышку ящика и выбрался наружу. Выпрямился – и застонал уже в голос, тихо, сквозь зубы: тело распрямлялось с трудом и громким хрустом. Я долго разминался в темноте под вагоном, приседал, тянулся, махал руками, гоня застывшую кровь по жилам, пока ломота не отпустила и не сменилась просто усталостью. Потом навалилось земное. Отошёл к насыпи, справил нужду за какими-то штабелями шпал. Пока заправлялся, услышал обрывок разговора.

Говорили с той стороны штабеля, совсем близко, вполголоса, быстро – двое. Я замер, прислушался. Говорили не по-обычному – на той особой быстрой скороговорке, воровской фене, но общий смысл вылавливал, а чего не понимал по словам, то доходило по тону.

– … фартовый вагон, зуб даю, – частил один, молодой, азартный. – Пассажирский, только-только подвалил. В купейном бобёр один кемарит, при рыжье. Сам видал – проходил мимо, заглянул. Котлы золотые, лепень справный, чемодан кожаный.

– Один, говоришь? – второй голос был постарше, с ленцой, с хрипотцой, и от этой ленцы делалось не по себе больше, чем от азарта первого. – Не заливаешь?

– Век воли не видать! Один в купе едет, барином. И бухой уже. Гаврила-проводник почти при мне ему бутылку водки из под полы продал.

– Пузырь, значит, – хрипатый помолчал, что-то прикидывая. – Ну если бухой да один… Чисто сработаем – и ноги. Пока состав стоит. Перо при тебе?

– Обижаешь.

– Смотри. Тихо чтоб. Пикнет – успокоишь, и всё. Не впервой.

«Перо». «Успокоишь». Я стоял за штабелем, не дыша, и по спине снова полз холодок, потому что «успокоишь» тут значило только одно, и «не впервой» – тоже. Это были не мелкие щипачи, что тянут кошельки на базаре. Это была настоящая шпана, готовая пустить нож в ход, если богатый пьяный пассажир, «барин» при золотых часах, вдруг проснётся не вовремя. Обчистят спящего, а проснётся – прирежут, и растворятся в ночи, пока состав стоит, и поминай как звали. Обычное дело на большой станции в глухой час.

Мне-то что за дело, казалось бы… Своих забот полон рот: голодный, в розыске, без документов, чужому «барину» я не сторож.

Но пока я так думал, отговаривая сам себя, в углу зрения мягко вспыхнуло:

Обнаружено событие. Инициировано задание: «Чужая беда».

Игровому персонажу угрожает гибель от рук грабителей. Вмешательство возможно.

Цель: не допустить убийства пассажира.

Награда: вариативна. Скрытые последствия: [▓▓▓▓].

Риск: высокий.

Принять / Отклонить.

Я смотрел на плашку и чувствовал, как во мне поднимается злое, азартное любопытство. Игра предлагала мне влезть. И не просто предлагала – она подсвечивала это как событие, а события в «Красном коде» на пустом месте не падали. Значит, за этим что-то стояло. Значит, этот спящий пьяный барин в третьем купе был мне зачем-то нужен – или я ему.

Награда вариативна. Скрытые последствия в тумане, как всегда. Риск высокий. А внизу плашки – «Принять / Отклонить», и надо было решать быстро, пока хрипатый со своим азартным подельником не двинулись к вагону.

Спасти незнакомого пассажира, рискуя собственной шкурой? Или отвернуться и уползти в свой ящик?

Глава 24

Я стоял за штабелем шпал и думал, а плашка «Принять / Отклонить» висела в углу зрения и ждала.

Отговорок нашлось бы много. Чужой человек, высокий риск, а у меня своих по горло. Но я уже знал за собой эту слабость – не проходить мимо того, что игра подсвечивает как событие, – и знал, что не прощу себе, если отвернусь и потом всю дорогу буду гадать, чем кончилось. Может там не один квест, а целая цепочка? Да и человеческое что-то во мне, ещё не до конца вытравленное этими двумя неделями, тянуло не дать зарезать спящего.

«Принять».

И тут же понял, что затянул с размышлениями. Пока я взвешивал, за штабелем стало тихо – те двое уже снялись и ушли. Ни голосов, ни шагов. Я достал пистолет, взвел его. Потом выглянул – пусто, только цепочки следов на присыпанном снегом гравии уводили в сторону путей, туда, где темнел длинный пассажирский состав.

Надо торопиться. Если хочу успеть – придется бежать.

Я активировал «Тихий шаг», кинулся следом, огибая штабеля, перепрыгивая рельсы. Пассажирский стоял один, длинный, тёмный, редко освещённый – почти все окна черны, вагоны спят. Воры нырнули куда-то в голову состава, но какого именно вагона, я не видел, следов уже нет и гадать было некогда. Я вскочил на подножку последнего вагона, рванул примёрзшую дверь и оказался внутри.

В вагоне было темно, тепло и тихо. Спали на полках, храпели, посапывали, ворочались – ночной поезд, глухой час, весь этот усталый дорожный люд забылся под стук стоящего на месте состава. Я пошёл по проходу, быстро и тихо, вглядываясь в номера купе, вслушиваясь. Прошёл вагон, тамбур, другой вагон – спящие, спящие, тусклая лампа в торце. Где? Которое купе, который вагон? Я потерял их. Я шёл наугад, всё быстрее, и внутри нарастало злое отчаяние: не успел, прозевал, пока думал.

И тогда я услышал.

Из купе впереди, в глубине очередного вагона, донёсся звук – сдавленный, страшный, ни на что не похожий. Хрип. Возня, глухой удар, снова хрип. Я рванул туда, распахнул дверь.

В тесном купе, в полумраке, боролись.

Один человек валялся на полу между полками, скорчившись, держась обеими руками за голову, – оглушённый, со следами крови. А на нижней полке двое сплелись в смертельной схватке. Молодой мужчина лет двадцати пяти, крепкий, широкоплечий, в окрававленной нательной рубахе, лицо перекошено, на лице звериный оскал борьбы за жизнь. Второй спиной ко мне, его душил. И я с ужасом увидел, что в груди у первого, справа, по самую рукоять, торчал нож. А он, с клинком в груди, из последних сил боролся за жизнь, хрипя, выкатив глаза.

Дальше я действовал раньше, чем успел подумать.

Я ударил того, что был сверху, – рукоятью ТТ по голове, коротко, зло, чтобы оглушить, сбросить с «бобра». Но не рассчитал. В тесноте, на адреналине, со всей дури – удар вышел сильный, я услышал, как хрустнуло под сталью, и вор обмяк мгновенно, не вскрикнув, повалился набок с проломленной головой. Мужчина освободившись, откинулся на полку, и нож в его груди дёрнулся вместе с ним.

Второй, тот, что валялся на полу оглушённым, зашевелился, стал подниматься, шаря рукой за поясом. Я развернулся и ударил и его – так же, рукоятью, наотмашь, не помня себя. И снова не рассчитал. Кость виска подалась под металлом с тем же тошнотворным хрустом, и он осел, ткнувшись лицом в пол, и больше не двигался.

Всё стихло.

В купе стоял тяжёлый дух – разлитая водка, перегар – и в него уже вползал другой запах, густой, железный. Крови! Я захлопнул дверь купе, задвинул щеколду – на автомате, не соображая зачем, просто чтобы отгородиться, – и обернулся.