Текст книги "Красный код (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Мне и правда повезло – куда больше, чем он думал. Всё сошлось так, что лучше не придумаешь, – если, конечно, забыть, какой ценой я въехал в эту удачу.
– Теперь по делу. – Гуляев придвинул карту, ткнул пальцем. – Взвод ваш – не тут, он базируется в Тирасполе. Приграничье, Днестр, у самой румынской границы. Квартирует при тамошнем гарнизоне, при Кировском полку. Пойдёте в его распоряжение по строевой части, а по нашей, по разведке, – числитесь за отделом, то есть за мной покуда. Взвод сейчас без командира, там за старшего помкомвзвода, старшина Радулов, тянет как может. Примете хозяйство, вживётесь, дальше – задачи спустим. – Он глянул на меня. – Дело у вас особое, Ковалёв, сами понимаете, не пехота. Что за взвод – вам на базе объяснили, повторять не буду. Но учтите: граница, румыны на том берегу, тихо не будет. Держите ухо востро.
– Есть держать ухо востро.
– Сегодня переночуете здесь, при штабе, в командирском общежитии – дежурный проводит, скажете, я велел. Завтра поедете в Тирасполь, тут недалеко, полуторка ходит. – Он придвинул мне листок. – Деньги получите в бухгалтерии, первый этаж, комната три. Вам причитается: подъёмные за перевод, суточные за дорогу, да оклад за месяц вперёд. Немного, но на первое время хватит, обустроитесь. – Он усмехнулся. – Краскомовское жалованье не купеческое, сами знаете, но с голоду не помрёте. И вот, талоны, – он протянул книжицу, – питание в штабной столовой, тут же, во дворе. Поешьте по-человечески, а то бледный вы какой-то, с дороги, видать, наголодались.
– Наголодался, товарищ командир, – искренне сказал я. – Спасибо.
– То-то. – Гуляев уже снова уткнулся в свои папки, разговор был окончен. – Идите, оформляйтесь. Завтра – в Тирасполь. И фуражку, Ковалёв, фуражку справьте первым делом! Чтоб не позорили мне отдел будёновкой.
– Есть справить фуражку, – я поднялся, козырнул и вышел.
Глава 27
Едва я прикрыл за собой дверь двенадцатой комнаты, как в углу зрения мягко звякнуло:
Задание «Личина» – этап 1 из… [данные скрыты] пройден успешно.
Легализация в штабе дивизии состоялась. Личность командира Ковалёва Н. П. принята без проверки.
Разблокирована военная ветка развития. Доступно освоение одного навыка (начальный уровень):
– «Минно-взрывное дело» (подрыв, минирование, разминирование, работа со взрывчаткой)
– «Самооборона без оружия» (рукопашный бой, обезоруживание)
– «Огневая подготовка» (стрелковое оружие, точность, скорость)
Первый этап пройден. Я выдохнул с облегчением: главный экзамен позади, Гуляев проглотил, документы принял, проверять не стал. И тут же – награда, воинская ветка, три соблазнительных строчки. Я задумался на секунду. Что взять? Командиру диверсионного взвода нужно все. Но начать стоит с самбо. Это база, с ней дальше легче пойдет и стрелковка и работа со взводом. Как примерно проходят тренировки – я представлял. Ходил на занятия по дзюдо в универе. Больших высот не достиг, дополз до синего пояса, но общее представление имел.
«Самооборона без оружия».
Система звякнула.
Освоено: «Самооборона без оружия», ур. 1.
В голове удобно улеглось новое знание – различные виды бросков, подножек, подсечек, захваты и способы освободиться от оных. Пока азы, но уже не пустое место.
Дальше всё завертелось быстро и буднично. Дежурный отвёл меня в командирское общежитие при штабе – узкая комната на несколько коек, тумбочки, казённое одеяло; я бросил чемодан, огляделся, отметил, где что.
Был и оружейный сейф, куда я со спокойной душой сдал револьвер. ТТ спрятал на себе, под гимнастеркой. А ну как обыщут вещи? Может не весь план по скрытым троцкистам выполнен в дивизии…
Потом – бухгалтерия, комната три на первом этаже. Немолодая женщина в нарукавниках долго сверяла мои бумаги, что-то писала, щёлкала счётами, давала расписываться в ведомостях – я расписался «Ковалёв», с завитушкой. И выдала деньги.
Подъёмные за перевод, суточные за дорогу, оклад за месяц вперёд – набежало прилично, командирское жалованье в тридцать пятом было не бог весть каким, но и не грошовым. На руки я получил около пятисот рублей – вместе с тем, что оставалось от воровской пачки, выходило под семь сотен. Впервые за всё время у меня были нормальные советские деньги, не золото под полой, а понятное жалованье честного командира Ковалёва. Я усмехнулся про себя: кто бы мог подумать…
Оформившись, я по привычке дёрнулся проверить почту – и наткнулся на пустоту. Ящик был пуст. Ни весточки от куратора, ни ответа на репорты, которые я слал ещё из Москвы, – про сны, про странности, про всё. Аркадий Петрович молчал уже вторую неделю игрового времени, наглухо. И эта тишина, чем дальше, тем сильнее меня царапала. Я привык, что там, за пределами вирт-капсулы кто-то есть, что мои отчёты кто-то читает, что я не совсем один в этом кошмаре. Забыли про меня? Или там, снаружи, что-то стряслось? Или это часть игры – оставить тестера вариться одного? Я не знал, и незнание тревожило.
Ладно, не сейчас. Я одёрнул себя, вызвал общие статы – просто чтобы свериться, с чем я теперь играю.
Иван («Алекс»). Личина: командир Ковалёв Н. П. Уровень 4.
Интеллект – 5. Сила – 5. Скорость – 4. Здоровье – 8 из 9 (восстанавливается: сон, еда, покой).
Риск – 3 из 5 (снижен: смена личности, легализация, отрыв от места розыска).
Кошелёк: 60 трудодней, 21 бона Торгсина, 726 рублей.
Навыки: «Тихий шаг», «Каллиграф», «Радиодело», «Игра на фортепиано», «Торговец», «Звериное чутьё», «Строевая выучка», «Самооборона без оружия».
Ветки: «Кладоискатель», воинская.
Достижения: Дерзость города берёт, Первая кровь, Врёт как дышит, Режиссёр, Суфлёр, Каллиграф, Торговец, Охотник стал добычей.
Задания: «Личина» (этап 1 пройден), «Голос из тени», «Плесень, что спасёт мир», «Основной закон».
Здоровье почти в норме, а главное упал риск. Три из пяти. Впервые с самого начала игры он опустился так низко. Оно и понятно, я стал куда менее заметной мишенью. Дорого, конечно, мне это все обошлось, – тремя жизнями и парой дебафов, – но сработало.
Голод, притихший было после буфета, снова напомнил о себе, и я вспомнил про талоны. Штабная столовая – во дворе. Туда я и направился.
Столовая оказалась простой, чистой, шумной – длинные столы, запах щей и хлеба, гомон командиров, звяканье ложек. Я отоварил талон. Борщ, каша с мясной подливой, компот, хлеб вволю – и с подносом пристроился за стол, где сидели двое командиров, оба постарше меня, и оба, по всему видать, здешние, обжитые.
– Свободно? – спросил я.
– Садись, командир, – кивнул первый, коренастый, с широким загорелым лицом и хитрым прищуром, с тремя кубарями. Волосы выгоревшие, густые. – Новенький? Не видал тебя раньше.
– Прибыл сегодня, – сказал я, устраиваясь. – Ковалёв. Николай. К вам, в дивизию.
– О, здорово. Тезка! Я тоже Николай Сверчков, – представился коренастый и кивнул на соседа. – А это Вася Свирид, наша умная голова, артиллерист.
«Бог войны»– худой, длинный, в очках, с ироничным, интеллигентным лицом – приподнял ложку в знак приветствия.
– Куда направили, Ковалёв? В какой полк? – спросил Сверчков, шумно хлебая борщ.
– В Тирасполь, отдельный взвод принимать. – Я решил не темнить сверх нужного: про то, что взвод особый, тут наверняка и так знали, а вот подробности – ни-ни. – По линии разведотдела.
Свирид и тезка переглянулись понимающе.
– А, в Тирасполь. На саму границу, значит, – протянул Сверчков. – Ну, брат, там весело, не соскучишься. – Он подмигнул. – Зато полк там – Кировский, боевой, и командир – золото человек. Комполка ихний, слыхал про него? Нет? Ну, узнаешь. Мужик – кремень. Олейников в Гражданскую воевал, и в Польскую, в двадцатом, под Варшавой. Весь израненный, живого места нет, рука плохо гнётся после ранения, а не сдаётся, тянет службу, да как тянет – молодые за ним не угонятся. Строгий, но справедливый, за бойца горой. С таким служить – счастье.
– Повезёт тебе с ним, если поладишь, – вставил Свирид негромко, и в голосе его была не то ирония, не то что-то ещё. – Он таких, как ты, молодых да ранних, насквозь видит. Так что ты с ним по-честному.
Что-то кольнуло меня в этих словах, но я улыбнулся, кивнул.
– А ты сам-то откуда, Ковалёв? – продолжал любопытствовать тезка. – По говору столичный? Из Москвы?
– С учебной базы, из-под Москвы, – соврал я легко, как учился. – С Разведупра. Курсы командирские заканчивал, спецподготовку. Оттуда почитай и не вылезал последний год, сидели взаперти, готовились. Так что и Москвы-то толком не видал, всё в классах да на полигоне.
– Разведупра это серьезно, – уважительно протянул Сверчков. – То-то тебя в маскировочный. Ну-ну.
Мы поели, разговорились. Ребята оказались свои, необидные, из тех служак, что рады новому лицу и байке за столом. Свирид сыпал ироничными замечаниями про начальство и снабжение, тезка травил байки про границу и румын. Под конец, когда мы уже допивали компот, Сверчков вдруг оживился:
– Слушай, Ковалёв, а ты чего сегодня вечером? Ты ж в общаге тут ночуешь? Так возьми у Гуляева увольнительную в город, чего киснуть. У нас тут знакомцы есть, морячки с торгового флота, обещали на катере покатать по заливу. Вечер тёплый, море – красота. Айда с нами!
– И девчонок, глядишь, зацепим, – подмигнул Свирид, блеснув очками. – Одесса, Коля, на девушек богата. Ты ж холост?
– Да, пока не обзавелся семьей, – подтвердил я.
– Ну вот! – обрадовался тезка. – Пока холостой – гуляй. В Тирасполе-то окольцуешься, там знаешь какие дивчины? Упругие, чернобровые, кровь с молоком, – женишься и не заметишь как. А пока – море, катер, девчата. Соглашайся!
Ну и кто бы тут отказался?
* * *
Увольнительную Гуляев подписал легко, не глядя, – ему было не до меня. Бросил только, не отрываясь от бумаг, чтобы завтра в восемь утра я как штык стоял во внутреннем дворе: полуторка на Тирасполь уходит утром, опоздаешь – жди оказии еще пару дней. И, уже вдогонку, буркнул: много не пей, командир, патрули по вечерам шастают, загребут пьяного – позору не оберёшься на первый же день. Я пообещал вести себя прилично и вышел в тёплый одесский вечер, впервые за долгое-долгое время – гуляющим, вольным человеком.
Первым делом отправился в Военторг. Магазин нашёлся в двух кварталах от штаба – низкое здание с вывеской, где за стеклом были выставлены сапоги, ремни и манекен в командирской гимнастёрке, выцветший до серости.
Внутри пахло прямо как в казарме – кожей и ваксой. За прилавком стоял пожилой продавец в сатиновых нарукавниках.
– Фуражку, – сказал я, кладя будёновку на прилавок.
– Пехотная? – Он глянул на мои петлицы, кивнул сам себе и, не дожидаясь ответа, полез на полку. – Голова какая? Пятьдесят седьмой?
– Вроде того.
Он подал мне фуражку – с малиновым околышем, с чёрным лакированным козырьком, с красной звёздочкой, – и я надел её, глянул в мутноватое зеркало у прилавка. Другое дело. Из зеркала на меня смотрел не ряженый и не беглец, а нормальный молодой командир. Гуляев был прав: будёновка и правда старила меня лет на пятнадцать, причём в неправильную сторону – в сторону Гражданской и тачанок.
– Сидит, – одобрил продавец. – Что ещё?
А вот тут я задумался всерьёз.
Чемодан Ковалёва я разобрал ещё в поезде, и разбирать было, в общем, нечего. Николай Петрович ехал к новому месту службы налегке, как ездят холостые сироты: форма, сапоги, бельё, наган, бумаги. Ни лишней вещи, ни памятной мелочи. Разве что письма, до которых у меня пока не дошла рука. Тяжело было читать чужое.
И то, что там, в чемодане, было, я брать не хотел. Не из брезгливости – просто всякий раз, доставая чужую вещь, я вспоминал полку, нож в груди и хрип. Мне и так хватало.
Бритвенный прибор его я выбросил в окно ещё на перегоне, вместе с обмылком и щёткой. Не смог. Одно дело – надеть его гимнастёрку, тут выбора не было, а другое – бриться его бритвой. Есть какая-то черта, за которую я не мог переступить.
– Бритву, – сказал я. – Опасную. И к ней всё: помазок, ремень, мыло.
Продавец выложил бритву на прилавок – золингеновскую с виду, но с советским клеймом, – раскрыл, показал жало. Я потрогал большим пальцем. Острая.
– Хорошая сталь, – сказал он. – Только править не забывайте, товарищ командир.
Дальше пошло по списку, который сложился у меня сам собой, пока я шёл сюда. Полотенце – два. Бельё – три смены, я твёрдо решил, что покойницкое донашивать не стану, хватит с меня и сапог. Портянки. Зубной порошок в жестянке и щётка. Мыло – банное и хозяйственное отдельно. Нитки, иголки, запасные пуговицы в бумажном пакетике. Планшет я все-таки решил оставить старый Ковалёвский, поэкономим деньги.
– Папиросы будете? – спросил продавец, подбивая счёт.
– Не курю.
– Возьмите, – посоветовал он неожиданно. – Не себе – угостить. В части оно первое дело. Вы же новенький у нас? Я всех командиров знаю, отовариваю не первый год.
– Новенький
Я подумал и взял две пачки. Он был прав, старик: я въезжал во взвод, где меня никто не знал, а протянутая папироса иногда говорит больше, чем три речи с трибуны под ленинским бафом.
Расплатился я из подъёмных, и денег ушло изрядно – почти сотня. Продавец увязал всё в аккуратный свёрток, перетянул шпагатом, подал через прилавок.
– Хорошей службы, товарищ командир.
Второй раз за день мне желали этого – и второй раз я не знал, что ответить.
* * *
Потом заглянул на почту. Купил конверты, марки.
– «Тим, адрес Синелобовых в Москве»
– Один трудодень!
– Плачу
Все боны отправил матери. Безо всякого сопроводительного письма и от левого человека. Обратный адрес тоже выдумал случайный. Надеюсь обычные письма досматривать еще не научились и боны дойдут – почтовый ящик я выбрал не там, где брал марки и конверты, подстраховался как мог. В Астрахани наверняка есть отделения Торгсина, а если и нет, то наверняка будет рынок, где боны можно обменять на рубли. Первый год это семье здорово поможет, а там я еще что-нибудь придумаю.
Система отреагировала на мой поступок, снова звякнула:
Достижение: «Сыновний долг».
Ты помог близким, ничего не прося взамен. Система это запомнила.
– Возвращено 10 трудодней («что отдал от сердца – вернётся»).
Я чуть не засмеялся. В игре появился кэшбэк. Больше потратил – больше вернулось…
Потом я написал Ольге.
Ей я расплывчато, тоже без подписи, сообщил, что жив-здоров, нашел хорошее место переждать жизненные трудности, про нее помню, буду иногда писать. Ответное письмо не дойдет, утруждаться не надо. Как получишь мою весточку, сожги, не храни.
* * *
Морячки ждали у ворот порта – тоже двое, Сверчков со Свиридом привели меня к ним и представили. Ребята оказались из торгового флота, разбитные, обветренные, с той особой морской развязностью, что сразу отличает их от сухопутных. Говорили громко, солёно, через слово вставляя веселый мат-перемат. И с ходу принялись подтрунивать над нами, армейскими: мол, сапоги-то не жмут, пехота, на суше-то оно спокойнее, качки нет, а вот вы попробуйте на палубе в шторм… Свирид не оставался в долгу, огрызался остроумно, тезко басовито хохотал, и перепалка эта была беззлобной, мужской.
– Водку достали? – деловито спросил самый языкастый из морячков, чернявый, с золотым зубом и наглыми весёлыми глазами. Звали его затейливо, Пантелеймон, но отзывался он и просто на Пана. Прямо поддатый древнегреческий бог – С нас закусь, тарань есть, королевская, хлеб, помидоры солёные.
– Водку достали! – Сверчков извлёк из портфеля две поллитровки. Морячки одобрительно загудели, и мы двинулись к причалу, где качался на воде их «разъездной» катерок.
Первую стопку налили ещё на берегу, за знакомство – у морячков были хитрые раскладные рюмки. Я выпил – и меня передёрнуло: обожгло горло, ударило в нос, покатилось внутрь горячим комом. Пил я в этой жизни впервые всерьёз, если не считать того вина у Ольги, и водка тридцать пятого года оказалась злая, тёплая, сивушная, совсем не то что вылизанные напитки моего времени. В голове тут же зашумело, поплыло, повело – и в углу зрения услужливо вспыхнуло:
Эффект: «Лёгкое опьянение» (действие временное).
– Скорость −1, Интеллект −1, координация снижена.
– Настроение повышено, тревожность снижена.
Проходит само. Продолжение приёма усилит эффект.
Я усмехнулся про себя. Ну спасибо, что предупредили. Забавно: игра пьянку оцифровала, повесила дебаф – минус к соображению и ловкости, плюс к настроению. И приписка: «продолжение приёма усилит эффект». То есть не будешь махать рюмку за рюмкой – быстро отпустит, а начнёшь догоняться – развезёт по-настоящему, со всеми вытекающими.
И это было странно. Ведь распитие грузинского вина с Ольгой никакого дебафа не дало. Может дело в уровне алкоголя? Запросил Тима. И тот ответил, причем бесплатно. У игры была целая плавающая шкала алкогольных дебафов. Их выдавали за объем выпитого, крепость, учитывался и рост/вес потрябляющего, даже закуска. Вот это уровень, вот это проработка!
Понятно. Значит, пить буду аккуратно, для веселья, а не до поросячьего визга, – мне завтра в восемь как штык, да и в стельку пьяный командир Ковалёв никому не нужен.
Тепло разлилось по телу, отпустило что-то внутри, зажатое неделями страха, – и стало легко, хорошо, бездумно.
А тут уже пришла пора отчаливать.
Глава 28
Отчалили. Катерок затарахтел движком, отвалил от причала и пошёл вдоль набережной – тарахтя, подпрыгивая на мелкой волне, обдавая нас брызгами и запахом моря, соляра, водорослей. Вечерело, солнце садилось в море, окрашивая воду в розовое и золотое, вдоль берега зажигались первые огни, и по набережной, по бульвару наверху гуляла нарядная публика – а у самой воды, по нижней прогулочной дорожке, фланировали девушки.
Пантелей мигом оживился. Поправил бескозырку, проверил начищены ли ботинки. Потом начал подводить катер поближе к берегу и принимался зубоскалить, окликать гуляющих барышень – с прибаутками, с солёными комплиментами, с приглашениями прокатиться с ветерком. Те в основном фыркали, отворачивались, показательно ускоряли шаг, кто-то смеялся, кто-то отбривал в ответ так, что морячки только крякали. Пару раз его отшили с таким одесским остроумием, со всем этим «Шо вы мне имеете сказать?», «Оно вам надо?», что мы все хохотали, и он сам первый.
А потом на дорожке показались три девушки – под ручку, все трое разные, и все хороши по-своему. Одна – статная, высокая блондинка с тяжёлой косой, уложенной короной, полная, белотелая, из тех, что зовут кровь с молоком. Другая – маленькая, юркая шатенка, с задорным мальчишеским лицом и быстрыми глазами, тоненькая, вертлявая. А третья… Я даже чуть не протер глаза, разглядывая ее.
Смоляные, иссиня-чёрные волосы – гладкие, с почти синим отливом на свету, да еще коротко стриженные, «а-ля гарсон». При этом кожа – очень белая, прозрачная, без румянца, будто светящаяся изнутри, с голубоватыми жилками на висках и запястьях. Контраст чёрного и белого был как на старой фотографии или на портрете кисти Серебряного века. Единственное, что выделялось на лице – голубые глаза и… губы. Полные, красные… Да еще специально ярко подведенные алой помадой. Ну и фигура. Тут тоже было на что взглянуть. Длинные, стройные ноги, тяжелая грудь под лопающейся блузкой.
– Дашка! – заорал Пан, замахав рукой. – Дарья Степановна! Кому говорю!
Статную блондинку, оказалось, он знал – Даша, из портового управления, машинистка не то секретарша. Она узнала его, подбоченилась, крикнула что-то насмешливое в ответ, девушки остановились у парапета, завязалась перекличка – морячок сыпал остротами, девушки отбивались со смехом, и через минуту-другую лёд был сломан, все улыбались, и языкастый уже уговаривал их спуститься, прокатиться, вечер-то какой, море-то какое, а компания приличная, вон, командиры Красной Армии, культурные люди, один прибыл из самой Москвы. Сталина видел!
Это тезка разболтал морячкам уже. Да еще и приврал по Иосифовича Виссарионыча. Или это Пана экспромт?
Три пары глаз внимательно на меня уставились и видимо я прошел фейс-контроль.
Уговорили. Катер подвалил к соседней пристани, и девушкам, повизгивающим и цепляющимся за руки, мы помогли перебраться на борт – со смехом, с суетой, с шутливой галантностью. Пан подавал руку блондинке, Сверчков – мелкой, а я голубоглазой. Морячки суетились, вынесли раскладной столик, быстро накрыли его. Нехитрая закуска, наша водка, нашлась и бутылка молдавского вина для барышень.
– Ну, братцы, а делить-то как? – тихо озадачился тезка, когда дамы ушли мыть руки вниз. – Нас пятеро, а барышень трое. Не сходится арифметика.
– А по-флотски! – подмигнул Пан. – Кто смел, тот и съел! Ты, сухопутный, не суетись, девчонки сами выберут, тут наш номер третий.
Второй из морячков нырнул в каютку и вынес патефон – старенький, с раструбом, – поставил на ящик, покрутил ручку, опустил иглу. Зашипело, и над водой, над тарахтящим катером, над смеющейся компанией поплыла музыка.
И меня как ударило.
Та самая мелодия. Тот самый мотив, что мы играли с Ольгой в четыре руки на её стареньком «Беккере», в тот вечер, когда всё началось между нами, – я узнал его с первых тактов, и внутри всё оборвалось. Ольга. Рыжие волосы, тихая квартира на Полянке, её руки на клавишах, её смех, её тепло. Женщина, которую я бросил, не простившись. Дойдет ли письмо? Простит ли? Она сейчас там, за тысячу вёрст, одна, не знает, жив ли я, ждёт или уже похоронила… А я тут, на катере, под ту же музыку, с чужими девушками, с водкой, с новым чужим именем. Меня захлестнуло стыдом и тоской так, что перехватило горло, и веселье вокруг вдруг стало далёким, ненастоящим.
* * *
Как отошли подальше от берега, за мол, волнение усилилось. Не шторм, конечно, так, свежая зыбь, – но катерок стало ощутимо качать, поднимать на волне и ронять, поднимать и ронять, и вот тут моё нутро, разомлевшее от водки и сытости, вдруг взбунтовалось. К горлу подкатило, во рту стало кисло, лоб покрылся холодной испариной. В углу зрения не замедлило выскочить издевательское:
Эффект: «Морская болезнь» (лёгкая).
– Тошнота, координация снижена. Накладывается на «Лёгкое опьянение».
Проходит при адаптации либо на суше.
Только этого не хватало. Опьянение плюс качка – гремучая смесь, и я с ужасом представил, как блюю за борт на глазах у всей чесной компании в первый же вечер. Позорище. Командир Ковалёв, гроза румынской границы, травит харчи, не отойдя от берега. Я вцепился в борт, задышал ровно, глубоко, уставился на далёкий неподвижный горизонт – где-то читал, что так легче, – и потихоньку отпустило, отступило, улеглось. Держись, сухопутная твоя душа!
Морячки между тем чувствовали себя как дома – качка им была нипочём. Они сноровисто разлили ещё, притащили откуда-то скамеечки, раскладные табуреты, устроили на палубе целое застолье. Кто-то сменил пластинку на патефоне, и над водой поплыло другое – протяжное, морское, старое: «Раскинулось море широко». Девушки подхватили, запели вполголоса, вразнобой, но душевно, и песня эта, тягучая, про кочегара, что умер в чужом море, легла на вечер, на стальную воду, на закат так, что защемило.
Голубоглазая присела рядом со мной на скамейку, куталась в наброшенный кем-то бушлат. Вблизи она была ещё необычнее: белейшая кожа, синеватый отлив тяжёлых тёмных волос, яркий рот, и голубые глаза смотрели прямо, спокойно, изучающе.
– Зоя, – сказала она просто.
– Николай, – назвался я чужим именем, уже привычно.
– А чего вы такой невесёлый, Николай? – спросила она, склонив голову. – Все гуляют, а вы сидите как в воду опущенный. На таком-то празднике жизни…
Не рассказывать же ей про дебафы, про тошноту, про мёртвого командира, про Ольгу и чужое имя. Я усмехнулся, кивнул на море.
– Да вот, к морю не привыкну никак. Сухопутный я человек. Качает – а мне непривычно.
– Первый раз на море, что ли? – удивилась она.
– Первый, – честно признался я.
– Надо же. – Она разглядывала меня с любопытством. – А правда, что говорят, будто вы Сталина видели? Пантелей говорил.
– Наврал он, – я мотнул головой. – Присочинил для красного словца. Не видал я Сталина.
– А Ворошилова?
– И Ворошилова не имел возможности лицезреть. Не мой уровень, Зоя. Я командир взвода, где мне до вождей.
Она засмеялась – негромко, тепло.
– А могли бы и соврать. Кто б проверил? Девушкам-то приятно, что рядом герой, который вождей видал.
– Мог бы, – согласился я и внимательно посмотрел на неё. – Только вы, мне кажется, враньё сразу раскусите. Умная вы и глубокая, Зоя, это видно. Соврал бы – вы бы поняли, и весь интерес ко мне пропал бы.
Это была лесть, заход с козырей, – но и не совсем лесть. Она и правда смотрела так, будто видела насквозь. Зоя чуть приподняла бровь, взглянула на меня с новым, неподдельным интересом.
– Ишь ты. – Она усмехнулась. – А ведь верно. У меня обычно как: парень начинает хвост распускать, петушиться, заливать – и всё, скучно, видно же за версту. А вы вон какой – загадочный, грустный, вождей не видали и не хвалитесь. Редкий экземпляр.
Она замолчала. Надо сокращать дистанцию
– Давай на ты, Зоя? Тебе сколько лет?
– Давай. А про возраст спрашивать дам некультурно!
О как… Отбрила.
– Это только тех дам, которые вышли из возраста – пошутил я.
Зая улыбнулась, покачала головой.
– Тебе бы не в краскомы, а в репортеры. Языкастый!
Кто-то провозгласил очередной тост – за море, за красивых девушек, за Красную Армию, – мы чокнулись, выпили. Один из морячков, разохотившись, вытащил снасти – короткие удочки, леску с крючками, – и, нацепив наживку, забросил прямо с борта.
– Сейчас кефали надёргаем! – пообещал он азартно. – Или окуня. У нас и мангал забортовой есть, и дровишки. Пожарим – пальчики оближете. Свежайшая, прямо из моря на угли!
Веселье потекло дальше, а мы с Зоей потихоньку выбрались из общей кучи и перебрались на нос катера, где было тише, только ветер и плеск, и разговорились по-настоящему.
Оказалось, Зоя – художница. Пишет декорации при кинофабрике, той самой, одесской, где снимают кино: задники, павильонные виды, расписные полотнища – целые миры на холсте и фанере, которые потом попадают в кадр. Работа ей нравилась, она рассказывала про неё с тихим увлечением – про то, как из ничего, из красок и досок, родится на экране то дворец, то степь, то море. Я слушал и думал, что вот она, оказывается, кто: та, кто мастерит иллюзию, рисует ненастоящее, что выглядит как настоящее. Мне ли, живущему внутри самой большой иллюзии, было этому не подивиться.
А потом она сказала – просто, без надрыва, глядя на тёмную воду:
– Я тебе сразу сказать хочу, пока мы вдвоем. Я «лишенка». Мой отец из бывших, офицер. Германскую прошёл, поручиком. А теперь на поселении, выслали. – Она пожала плечами, но за этим спокойствием я расслышал старую, вросшую боль. – Так что со мной осторожно надо, а то и тебе достанется заодно. Кто-нибудь донос пошлет и станешь ты членом группы контрреволюционеров.
Я молчал. Вот оно что. Дочь бывшего офицера, «лишенка», она сказала мне это сразу, честно, будто предупреждая.
– А мне бояться нечего, – сказал я тихо. – У меня у самого биография… не гладкая.
– Ты тоже⁈
– Да.
Она посмотрела на меня внимательно, но выпытывать не стала. Умная. Меньше знаешь – крепче спишь.
– Есть! Есть, тяну! – заорал вдруг морячок с удочкой, и катер огласился хохотом и советами. Он выволок из воды бьющуюся серебристую рыбину – не кефаль, покрупнее, судя по коммпентариями вокруг – морского окуня. И тут же, ловко, по-морскому, её оглушил, распотрошил, вложил в решетку. Пан тем временем раздули забортовой мангальчик, и над катером поплыл дух жареной рыбы, от которого рот наполнился слюной даже у меня, полупьяного и укачанного.
Снова разлили. Морячок сунулся было и ко мне, потянулся плеснуть в стопку, – но я накрыл её ладонью.
– Мне хватит, – сказал я. – Спасибо. Дальше не пью.
– О-о-о! – загалдели вокруг. – Командир, ты чего! Не по-нашему! Кто ж на море да не пьёт!
– Сухопутный, я ж говорю, – беззлобно поддел Пан. – Слабак на компот.
– Мне завтра в восемь как штык, – отбился я спокойно, не поддаваясь. – В Тирасполь ехать. Пьяным являться – последнее дело. Гуляйте, ребята, а я свою норму знаю.
А если и не знаю, то система мне напомнит!
Морячки, краскомовцы поворчали, посмеялись, отстали – а Зоя глянула на меня искоса, и во взгляде её было не подтрунивание, а что-то вроде уважения.
А веселье уже катилось дльаше само. Дашка, раскрасневшаяся, пошла плясать с Паном под патефон – тот отбивал чечётку, дурачился, все хлопали в ладоши, притопывали. Потом кто-то затянул, и подхватили хором – уже не морскую, а боевую, походную, из тех, что знали все: «По долинам и по взгорьям». Пели вразнобой, громко, с чувством, и голоса неслись над тёмной водой, над огоньками далёкого берега, над стальным февральским морем, – молодые, живые, хмельные голоса людей, которым сегодня было хорошо, а что будет завтра – кто ж загадывает.
Я не пел. Я сидел рядом с Зоей, смотрел на огни Одессы, слушал эту песню, чувствовал плечом её руку – и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера я сбрасывал трупы с поезда. А сегодня – море, песни, красивая печальная девушка рядом…
Глава 29
Причалили уже в сумерках. Компания, разогретая водкой, морем и песнями, вываливалась на берег шумно, не желая расходиться, – морячки предлагали идти дальше, гулять по вечерней набережной, найти где посидеть, продолжить, так сказать, банкет. Тезка басил, Свирид острил, Дашка со стриженой подружкой висли на кавалерах и хохотали.
А Зоя заторопилась.
– Всё, мальчики, спасибо за компанию, а мне домой, – сказала она, кутаясь в пальто. – Поздно уже, а мне завтра на кинофабрику к семи.
– Да брось, Зойка! – загалдели. – Вечер только начинается! Не ломай компанию…
– Для вас начинается, для меня заканчивается, – отрезала она с усмешкой.
– Я провожу, – вызвался я, сам не успев толком подумать. – Темно уже, мало ли.
Компания тут же взорвалась свистом и подначками.
– О-о-о, гляди-ка! – заржал Пан. – Сухопутный-то наш времени не теряет!
– Проводи, проводи, командир, – подмигнул Николай. – Лови момент, пока в Одессе!
– Смотри, до дому только доведи, кавалер, а не куда подальше! – крикнула Дашка, и все опять покатились по набережной.
Зоя только глаза закатила.
– Идёмте, Николай, пока эти остряки не лопнули от собственного ума. Бим-Бомы доморощенные…
– Кто такие Бим-Бомы? – поинтересовался я, предлагая свой локоть. Зоя с удовольствием за него уцепилась
– Да эстрадные куплетисты-юмористы, выступали у нас тут недавно, песенки пели.
Девушка и правда торопилась, вела меня быстро, вверх от моря, в путаницу тёмных одесских улочек, и я едва поспевал за ней. «Лёгкое опьянение» ещё чуть туманило голову, постепенно отступая, тошнота от качки прошла, чувствовал я себя все лучше и лучше. Мы болтали – легко, ни о чём, о городе, о её кинофабрике, о том, какие смешные бывают режиссёры и какие капризные актрисы, и мне было хорошо идти рядом с ней в этот уже стылый южный вечер, слушать её низкий, чуть насмешливый голос, ловить в свете редких фонарей её белое лицо и синий отлив тёмных волос.
