Текст книги "Красный код (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Дальше – легче. Один вынут – остальные пошли как по маслу: расшатывались в осиротевших гнёздах, вынимались руками, почти без молотка. Я разбирал кладку кирпич за кирпичом, складывал их тихо в сторонку, и чёрный проём рос, дышал на меня спёртым, вековым воздухом. Когда дыра стала с голову, я поднял свечу и сунул её внутрь.
Ниша. Глубокая, в локоть. И в ней – свёрток. Промасленная тряпица, вернее уже задубевшая, ссохшаяся, обвязанная бечёвкой. Я взял свой клад – тяжёлый, увесистый, отозвался в руке знакомой плотной тяжестью, которую ни с чем не спутаешь. Развязал бечёвку, развернул промасленную ветошь.
Золото.
Кружочки тускло блеснули в свете свечи – тяжёлые, желтоватые, с профилем последнего императора. Николаевские червонцы, десятки, царской чеканки. Я пересыпал их с ладони на ладонь – холодные, гладкие, звякнули тихо, богато. Не пачка бумажек – золото, настоящее, вечное, которому плевать на курс, на войны и вождей. Отцовская заначка на чёрный день. Вот он и настал, чёрный день, батя, чернее некуда. На эти деньги мать в Астрахани вполне нормально устроится.
Интерфейс мягко звякнул:
Задание «Наследство» – ВЫПОЛНЕНО. Тайник обнаружен. Получено: золотые монеты (царский червонец) – 23 шт. Награда: 60 трудодней. Поздравляем! Общий уровень повышен: Иван («Алекс») – уровень 4. Открыта ветка развития: «Кладоискатель» (чутьё на тайники, скрытые полости, спрятанное; оценка построек на предмет схронов).
Двадцать три червонца. Шестьдесят трудодней сверху. Уровень четыре. И новая ветка – «Кладоискатель», нюх на спрятанное. Я хмыкнул: в самую точку, прям самое то. Еще разок спасибо, Скайнет! Ссыпал монеты обратно в тряпицу, туго обвязал, сунул за пазуху, под рубаху, к телу – тяжёлый холодный ком у сердца.
Кошелёк потолстел, золото грело грудь, квест закрыт. Пора было выбираться. Умный человек на этом бы и остановился – взял своё и ушёл. Но я же не такой! Слабоумие и отвага. Вот мой лозунг.
Я стоял в древней галерее, под кремлёвской стеной, со свечой в руке, и смотрел в ту сторону, куда уходил ход дальше – не к выходу, а вглубь, в черноту, под Кремль. И меня разбирало. Куда он ведёт? Отец про ход ничего не говорил – только про тайник. А галерея шла дальше, поворачивала и тянулась во тьму.
Один раз живём. Или сколько тут играют? Только гляну – и назад.
Я пошёл. Свеча плыла впереди, выхватывая свод, повороты, ответвления – ход ветвился, но главный рукав читался, широкий, торёный. Я шёл, считал шаги, прикидывал направление – и чем дальше шёл, тем яснее холодело внутри от одной догадки.
Кладка менялась. Древний белый камень сменился кладкой поновее, поаккуратнее – реставрация, те самые, о которых говорил отец: расчистили, засекретили. Пол пошёл ровнее, где-то под ногой хрустнула бетонная крошка. Свод укрепили, кое-где – свежая кирпичная перевязка, скобы, следы недавних работ. Это уже не заброшенный лаз. Это ход, который знали, чинили, вели. И направление…
Я остановился. Прикинул путь, что прошёл от Тайницкой. Расстояние. Я был уже не под стеной. Я был внутри. Под Кремлём. Ход вёл меня в самое сердце – туда, где дворцы, соборы, где кабинет из моего сна, где человек с рябым лицом.
Свеча дрогнула в руке.
* * *
Свеча дрогнула в руке, но я пошёл дальше.
Ход поднимался – плавно, ступенями, изгибаясь. Он больше не был заброшенным лазом: под ногами твёрдый пол, стены укреплены, своды подшиты. И он начал снова ветвиться – вправо, влево уходили узкие отнорки, глухие, с нишами. Я совался в них по очереди, светил – и в одной наткнулся на такое, от чего по спине пробежал холод.
В торцевой стене отнорка, на уровне глаз, был глазок. Не дырка – устроенная еле заметная щель со деревянной «шторкой». А рядом, ниже, – раструб слуховой трубки, медный, уходящий в толщу стены. Кто-то оборудовал этот ход, чтобы смотреть и слушать. Тайно, за теми, кто снаружи. И не только. Под «шторкой» была защелка и маленькая дверная ручка.
Я тщательно ощупал периметр отнорка. Тут явно была дверь! Но очень точно подогнанная, не заметить. Я задумался. Кто это сделал? Старая ли это царская затея, чекистская ли выдумка, – но само существование этой системы, глазков и трубок, и тайных дверей, вмонтированных в не менее тайный лаз под самым сердцем власти, было тревожным. За кем тут подглядывали? За вождями? Друг за другом? За всеми сразу? Можно заглянуть к кому угодно?
Я потянулся к Тиму – по привычке, машинально: где я, что надо мной, что это за трубки…
И впервые за всё время игры Тим не ответил.
Точнее, ответил не он. В углу зрения, там, где обычно разворачивалась справка, проступило сухое, холодное:
Внешний контур недоступен в текущей зоне. Зона повышенной секретности. Уровень доступа наблюдателя недостаточен. Требуется навык «Разведчик» (ветка «Тень»), уровень 4. Доступно: базовый интерфейс. Недоступно: справки, навигация, идентификация объектов.
Ничего себе! Голос, который был со мной с первой минуты, который за трудодень выдавал что угодно, – замолчал. Я остался один. По-настоящему один: без подсказки, без ИИ за плечом, в тайном ходе под Кремлём. Значит, дальше – своей головой.
А раз своей головой – то вот они, глаза и уши, вмонтированные в стену. Грех не воспользоваться.
Я задул свечу – на всякий случай, чтоб не выдал огонёк, – и в полной темноте приник к слуховой трубке. Приложил ухо к холодному медному раструбу.
Сначала – ничего. Гул, шорох крови в ушах. Потом, издалека, глухо, как из-под воды, – звуки. Шаги. Скрип половицы или стула. И – голос.
Телефон. Звякнуло, щёлкнуло – явно сняли трубку.
– Приёмная товарища Сталина. Дежурный секретарь слушает.
Вот это номер… Я вжался ухом в медь, поколебавшись, открыл шторку глазка. Щелочка была очень маленькая, видно было еле-еле, из приемной ударил по глазам свет. Я поморгал, пригляделся. Шкафы, рабочий стол, немолодой плешивый мужчина в костюме с трубкой телефона.
– Нет. Товарища Сталина в Кремле сейчас нет. – Пауза. – На Ближней даче, с вечера уехал. Да. Если срочное – я записываю и передам утром, как обычно. Или звоните в Кунцево, дежурному по даче. – Снова пауза, шелест бумаги. – Нет, до утра его тут не будет. Что? Да, записал. Хорошо. Передам.
Трубка легла на рычаг. Скрипнул стул. Секретарь зевнул, прошёлся, переложил что-то на столе, снова сел. Ночь, скука…
Я стоял в темноте, вжавшись в стену, и в голове у меня начали крутиться шестеренки. Прямо был слышен их ход.
Запалив свечу только у самого выхода, я двинулся назад – тем же путём, к нише, к колодцу, к ночному городу. Золото грело грудь, в голове зрел план. Пока очень расплывчатый, без конкретики.
Я выбрался наверх, осмотрелся. Пусто. Осторожно задвинул люк, отдышался морозным воздухом – и пошёл домой, к Ольге. Я был точно уверен – сюда придется вернуться.
Глава 20
Домой я вернулся под утро, рухнул на Ольгину кровать, не раздеваясь толком, и провалился в сон без сновидений. Даже не припрятав золото. Проспал полдня. А проснувшись и засунув золото под кровать – ничего более умного я не придумал – лежал, глядя в лепной потолок, и крутил в голове одно: что мне это всё даёт? Ход, приёмная…. Золото, раз уж червонцы можно легально продать, понятное дело отнесу в Торгсин, рисковать не буду. А ход?
Крутил так и сяк, а потом придумал.
Радиограммы.
Меня аж подбросило на кровати. Ну конечно! Вот зачем игра подсунула мне радиодело – я ещё тогда выбирал его наугад, по наитию, сам не понимая зачем. Я могу обмениваться радиограммами с самим Сталиным!
Прогрессорство официально поощряется – Измайлов сам говорил, чем больше меняешь историю, тем жирнее навар. Я Иосифу Вессарионычу информацию, игра мне трудодни и уровни.
Идеальная схема. Выделить частоту, условленное время, шифр – и… Сталин будет принимать радиограммы лично? Да ну вряд ли. Этого я не знал, но был уверен, что он как-то решит эту проблему.
Осталась малость: сделать так, чтобы он поверил и вписался в эту историю.
Чем зацепить человека, который никому не верит? Только одним – доказать, что реально знаешь будущее. Точнее умеешь его достоверно прогнозировать. Дать предсказания, которые сбудутся, а потом поинтересоваться: хочешь ещё? Конечно, хочу. Кто ж откажется…
Что у нас из самого жареного, перченого впереди? Весна тридцать пятого – Гитлер срывает с себя намордник Версаля. Открыто, нагло, у всех на глазах. Вводит всеобщую воинскую повинность, объявляет о создании массовой армии, плюёт на военные ограничения по итогам первой мировой – и Европа утирается.
Пальцы зачесались вызвать Тима – уточнить число, детали. Но я себя одёрнул: бабки! Каждая справка – трудодни, а Тим за такое сдерёт втридорога. Нет уж, лучше мозг напрягу. Я лежал и вытягивал из памяти всё, что знал про эту весну: воинская повинность, отказ от Версаля, будущий вермахт, а следом – Рейнская область, Испания, Австрия, Польша, Франция и пошло поехало к сорок первому.
Я сел за стол, взял бумагу, обмакнул перо, подумал, с чего начать, – и вывел первую строку:
«Уважаемый товарищ Сталин!»
И едва я поставил восклицательный знак, как в голове звякнуло – резко, торжественно:
Обнаружена возможность: установление контакта с исторической фигурой высшего ранга (И. В. Сталин). Инициировано задание: «Голос из тени». Тип: сюжетообразующий, прогрессорский, высшей категории. Цель: установить и подтвердить канал скрытой связи с объектом высшего ранга. Условие провала: раскрытие, гибель, перехват. Награда за успешный первый контакт: +3 уровня; открытие навыка «Серый кардинал» (влияние на решения фигур высшего ранга); доступ к скрытой ветке событий. Риск: критический.
Я аж отложил перо. Вот это плата. Не трудодни горстью – сразу три уровня, махом, каких я и за неделю беготни не набрал. И навык – «Серый кардинал». Влияние на тех, кто наверху. Интересно, с каким он бонусом идет? Игра прямым текстом говорила, чего стоит этот контакт: не заработок, а прыжок через несколько ступеней разом. Измайлов не соврал: чем круче меняешь историю, тем жирнее навар.
Азарт ударил в голову. Я снова взял перо.
Писал я так:
'Уважаемый товарищ Сталин!
К Вам обращаются люди, искренне желающие Советскому Союзу добра. Мы служим в западных разведывательных структурах, но по ряду причин вынуждены сохранять инкогнито – так безопаснее и для нас, и для дела. Прошу Вас отнестись к этому письму со всей серьёзностью – оно того заслуживает.
Мы предлагаем Вам постоянную, надёжную связь для обмена стратегическими сведениями. Мы готовы передавать материалы чрезвычайной государственной важности. Обмен предлагаем вести по радио: в последнюю пятницу каждого месяца, в час ночи по московскому времени, на волне, указанной ниже в PS. К письму прилагается шифровальная книжка и краткое наставление к ней – без них наши сообщения прочесть невозможно, с ними – не составит труда. Храните её как зеницу ока; при опасности утери – уничтожьте.
Понимая, что доверять анонимному письму нельзя и вы разумно можете предположить попытку дезинформации, мы предлагаем Вам проверку, сообщая сверхважные сведения, которые известны лишь избранным секретоносителям высшего ранга. Совсем скоро, в марте сего года германское правительство откроет свои истинные намерения: будет объявлено о всеобщей воинской повинности и создании массовой армии, в открытое нарушение военных статей Версальского мирного договора. Это произойдёт до конца марта. Запомните этот срок и дождитесь его. Когда предсказанное сбудется – Вы будете знать, что мы не бросаем слов на ветер.
Мы обязаны предупредить о главном. Впереди большая война. То, что сейчас начинается сейчас в Германии, через несколько лет обернётся войной мировой, и основной её удар придётся на Восток – на Советский Союз. У Вас есть считанные годы, чтобы подготовиться. Не тратьте их впустую. Мы готовы помогать Вам все эти годы, не прося ничего взамен.
Если Вы захотите задать нам задать вопрос – поместите объявление в газете «Вечерняя Москва», в разделе частных, на имя Петра Чайкина. Продублируйте его на всякий случай в нескольких номерах.
Остаёмся Вашими друзьями, которых Вы пока не знаете'.
PS
Подписи не было – да и какая тут подпись… Я перечитал дважды. Ровно, без лести и без страха – так пишет тот, кто говорит с вождём как равный, потому что владеет тем, чего у вождя нет: будущим.
Оставалось приложить то, что превратит меня из психа в серьёзного человека, – свободная радиочастота и шифр. И вот тут без Тима было не обойтись.
Я вызвал его – здесь, дома, он отозвался как ни в чём не бывало, вежливый баритон, будто и не глох под Кремлём.
«Тим. Нужна кодовая книжка. Такая, чтобы сделать дома, из подручных материалов».
– Запрос принят. Категория: криптография, практическое применение. Стоимость – восемь трудодней. Примечание: полноценное владение методом потребует навыка «Шифровальщик».
Восемь. Кусается. Но тут экономить нельзя – шифр это лицо всего проекта. «Плачу».
Кошелёк дрогнул. И Тим выдал – обстоятельно, по шагам.
Идея была красивая в своей простоте. Одноразовый шифр – блокнот случайных чисел. Не хитрый алгоритм, который можно разгадать, а именно случайность: две одинаковые тетрадки, заполненные наобум цифрами, разбитыми на пятёрки. Одна – мне, вторая – в конверт Сталину. Шифруешь так: каждую букву переводишь в число по простой таблице, потом прибавляешь к нему цифру из блокнота, страница за страницей, отбрасывая десятки. Расшифровка та же, наоборот. И вот в чём соль, объяснял Тим в справке: если числа по-настоящему случайны – такой шифр не вскрыть никакой дешифровальной службе. И криптографы, которым это ляжет на стол, поймут это с первого взгляда – и поймут, что писал не шарлатан.
Одна закавыка: случайные числа. Настоящие, не выдуманные – выдуманные человеком не годятся, в них проступает какой-то подсознательный узор. И вот его уже можно вычислить. А где взять настоящую случайность в тридцать пятом, на коленке? И тут у меня был козырь, которого нет ни у кого: сам Тим. Я попросил – и он высыпал мне колонки цифр, ровных, бессмысленных, идеально случайных. Я сел переписывать их от руки в две толстые тетрадки, страница за страницей, – механическая, долгая работа, рука затекла, – но зато на выходе у меня выходили два одинаковых шифровальных блокнота, каких эта эпоха ещё не знала.
К письму я приложил один текст – короткую инструкцию, как дешифровать.
Оставалось последнее – частота. На чём вещать, чтоб и добивало до Москвы из любой точки СССР. Я снова дернул Тима.
'Справку. На какой радиоволне вести передачу из Москвы. Чтоб приём был, а лишних ушей поменьше.
– Запрос принят. Стоимость – два трудодня.
Ободрал, зараза. Но частота – вещь тонкая, наугад нельзя. «Плачу». Тим выдал диапазон – короткие волны, конкретный участок. Я записал. Волну вписал в письмо в PS.
Всё складывалось. Письмо, блокнот, инструкция, частота, время, канал обратной связи через «Вечёрку». Дерзкий, шпионский, невозможный план – и он лежал передо мной на столе, готовый на три четверти. Я сидел, перечитывал и меня потряхивало от азарта: я собирался писать вождю. Диктовать будущее самому…
Ключ в двери.
Я и не услышал шагов на лестнице – заработался. Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и влетела Ольга – раскрасневшаяся, растрёпанная, с сияющими глазами, прямо с мороза, с дежурства, в пальто нараспашку.
– Нашла! – выпалила она с порога, потрясая журналом с зеленой обложкой. – Витя, я нашла! Статью этого твоего Флеминга! Про плесень, про пенициллин – всё как ты говорил, всё правда!
Она сияла – впервые за все дни по-настоящему, азартно, счастливо, как учёный, напавший на след. И бросилась к столу – показать, поделиться, – прямо туда, где под моей рукой лежало письмо. Сталину.
Я накрыл письмо ладонью – небрежно, будто просто оперся, – и сгрёб листы, и сунул их за пазуху одним движением, привычным уже, вороватым.
– Молодец, – сказал я, вставая ей навстречу, улыбаясь, заслоняя стол спиной. – Умница ты моя. Ну-ка, показывай, что нашла.
Она, счастливая, ничего не заметила.
* * *
Второй раз под землю я полез спустя опять во время нового дежурства Ольги. Нес с собой письмо, запечатанное в плотный конверт, с надписью: «Строго конфиденциально. Лично в руки товарищу Сталину И. В.» Внутри – само письмо, шифроблокнот, наставление.
Дорогу я помнил назубок. Люк у Тайницкой, скобы, галерея, ниша с развороченной кладкой – мимо неё, дальше, вверх, поворотами, к тому отнорку с глазком и трубкой. Тим по-прежнему глох тут наглухо – «уровень доступа недостаточен», – но мне и не нужен был ИИ.
Я приник к трубке и ждал, переодически подглядывая в щель. Долго. Наверху, в приёмной, скучал дежурный – не тот, прошлый, другой голос, помоложе, но такой же сонный. Шуршал бумагами, зевал, один раз ответил на короткий звонок. Я ждал, вжавшись в холодный камень, считая его шаги, его вздохи. И дождался.
Скрипнул стул. Шаги – от стола, к двери, из комнаты. Хлопнула дальняя дверь. Тишина. Быстрая проверка через глазок, отлично, секретарь куда-то отлучился. По нужде ли, за кипятком, покурить, – но оставил приёмную пустой. У меня было всего несколько минут и я не стал тратить их зря.
Потайная дверца – низкая, замаскированная под обшивку – поддалась тихо. Я скользнул в приёмную – полутёмную, с одной настольной лампой, тяжелыми шкафами, забитыми бумагами и папками. Стол секретаря, на нём – раскрытая чернильница, документы, недопитый стакан чаю, ещё парящий. Я не мешкал ни секунды. Положил конверт на самое видное место – поверх бумаг, под лампу, надписью вверх, чтобы первое, что увидел вернувшийся секретарь, было: «Лично в руки товарищу Сталину». Такое не выбросят. Такое не вскроют – побоятся. Передадут, как есть, наверх.
И – назад. В дверцу, в темноту, задвинуть за собой. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Сделано.
Обратно я шёл быстро, почти бежал сквозь тьму, и вынырнул из люка у Тайницкой уже под утро – в тот глухой, стылый час, когда ночь на исходе, а город ещё спит. Задвинул крышку, отдышался морозным воздухом и двинулся дворами домой, на Полянку. Опять дворами, короткими перебежками.
Уже на подходе к Полянке меня царапнуло. Не звук – чутьё. Что-то не так.
Я замер в подворотне, не выходя на свет. И – увидел впереди, на перекрёстке, куда я собирался выйти, стояли две машины. Крытый грузовик и легковушка. И люди – в шинелях, с фонарями, перекрывшие улицу, и другие, что ныряли в подъезды, в парадные. Облава! Ночная, из тех, что накрывают целый квартал разом – проверка документов, обыск по домам, невод раскинут. Ещё бы полминуты – и я вышел бы прямо на них, под фонарь, без документов, с приметами, которые никакая борода до конца не спрячет.
Успел. Разглядел.
Я подобрался, выровнял дыхание – и активировал навык. «Тихий шаг». Тень скользнула по мне холодком, шаги сделались невесомыми, я будто растворился в сумраке подворотни, слился со стеной, с тенью водосточной трубы. Медленно, впритирку к стене, я попятился назад, в глубь двора, за поленницу, за угол сарая – туда, где темень гуще. Замер, вытащив ТТ и взведя курок.
Патруль прошёл рядом. Двое, с фонарём, заглянули в мой двор – луч скользнул по стенам, по поленнице, по сараю, в полуметре от меня, – я не дышал, вжавшись в тень, слившись с ней. Луч ушёл. «Пусто тут», – буркнул один. Шаги удалились, стихли, вернулись к машинам на перекрёстке.
Я выждал ещё долго – пока облава не свернулась, пока не рыкнули моторы, пока квартал не опустел. И только тогда, всё так же тихо, тенью, дворами в обход, пошёл домой.
Глава 21
На следующую ночь мне снова приснился сон.
Или кат-сцена, как я про себя его называл. Игра снова показывала мне то, что происходило там, куда я не мог заглянуть, – за толщей стен, в кабинете вождя. И на этот раз я догадывался, о чём будет кино.
Тот же кабинет. Зелёное сукно, лампа, слоистый папиросный дым. Только теперь тут было людно и нехорошо.
Посреди кабинета навытяжку стоял давешний дежурный секретарь – бледный до серости, руки по швам, и его колотило. На столе перед Сталиным лежал мой конверт – вскрытый уже, надорванный, – и рядом с ним листы письма и тонкая тетрадка блокнота.
– Ещё раз, – негромко сказал Сталин, не глядя на секретаря, разглаживая ладонью лист. – Как оно у тебя аказалось.
– Товарищ Сталин, я… – голос у секретаря сорвался, он сглотнул. – Я отлучился. На минуту, по нужде. Вернулся – а оно лежит. Поверх бумаг, под лампой. Не могу объяснить, товарищ Сталин! Посетителей не было, уборщицы приходят по утру…
В дверь быстро вошёл человек с одутловатым лицом, лысоватый, с папками под мышкой – Поскрёбышев. Я узнал его по плашке: тень вождя, начальник Особого сектора, тот, через кого проходит всё. Пятьдесят второй уровень! Выше чем у Ягоды с Ежовым. Очешуеть. Сейчас лицо у тени было растерянное.
– Проверил, товарищ Сталин, – доложил он, разводя руками. – По всем журналам. Входящей корреспонденции с такими признаками не поступало, не регистрировалось, через мои руки не проходило. Ни через фельдъегерей, ни через приёмную.
– А неофициально оно вот, – сказал Сталин, постучав пальцем по листу. – Лэжит. И очень, очень дурно пахнет.
Дверь снова отворилась, и вошёл ещё один – плотный, широколицый, в командирском френче, в ремнях и с цепким, хозяйским взглядом. Новая плашка. Власик, начальник охраны. Уровень скрыт, выглядит, как человек, отвечающий головой, и знающий это. Оглядел кабинет разом, секретаря, конверт.
– Разрешите, товарищ Сталин. – Он повернулся к секретарю резко, вцепился взглядом. – По минутам. Где был, что делал!
Тот начал снова объяснять, сам в процессе запутался и все это почувствовали.
Власик обернулся к Сталину. – Надо вызывать НКВД. Это ЧэПэ! В здании Совнаркома был посторонний. Допросить всю дежурную смену, провести осмотр помещений.
– Сваими силами – коротко ответил вождь, читая письмо. Он набил трубку табаком, закурил – НКВД привлекать не будем.
Бровь Сталина поползла вверх, на лице обозначилось удивление. Он замер на какой-то строке – я знал, на какой: про Германию, про март, про воинскую повинность, – и перечитал её ещё раз. И ещё. Глаза его расширились, что-то дрогнуло в рябом лице – не страх, нет, а острое, хищное внимание. Он дочитал до конца. Взял блокнот, повертел, раскрыл, полистал колонки цифр. Взял наставление, пробежал глазами – и я видел, как он понял, что это, как оценил.
– Что там, товарищ Сталин? – не выдержал Власик. – Угрозы? От кого письмо?
Тот не ответил. Он ещё раз, задумчиво, провёл пальцем по строчкам блокнота, отложил, побарабанил по сукну. В кабинете стояла такая тишина, что слышно было, как капает февральская капель за окном.
– Значит, так, – сказал он наконец, тихо, и все подобрались. – Дапраси всех сам, НКВД не сообщаем. Ни Ягоду, ныкого. Это нэ их дело. Это маё дело.
– Понял, – сказал Власик.
– Ыдите. Всэ. – Сталин собрал листы, блокнот, наставление в стопку, аккуратно, и положил перед собой, накрыл ладонью. – Мне надо всё абдумать.
Они выходили – секретарь на ватных ногах, Поскрёбышев с папками, Власик, оглядываясь, а Сталин остался один, за столом, под лампой, с моим письмом под ладонью, и сидел неподвижно, глядя в тёмное окно, и дым плыл над ним слоями.
Тут я проснулся, вытер вспотевшее лицо рукой. С такими снами я вообще смогу отдыхать ночью?
* * *
К Торгсину я собрался через день, засветло. Тянуть было нельзя: мать с Лёвкой могли выслать в Астрахань со дня на день, а я хотел успеть передать им денег – хоть бонами, хоть как.
Ольга собирала меня, как на войну, и волновалась так, что у неё чашка звякала о блюдце.
– Может, не надо? – говорила она в третий раз, поправляя мне воротник, хотя воротник был в порядке. – Витя, ну куда ты пойдёшь, среди бела дня, по городу… А если проверка? А если узнают?
– Не узнают. – Я повернулся к зеркалу. Из него смотрел заросший бородкой очкастый гражданин – за две с лишним недели борода оформилась в честную, окладистую, старящую меня лет на пять. С ориентировкой у меня общего осталось всего ничего. – У меня встреча с информатором, нужно узнать расклад в управлении. Я тут вечно не просижу.
– А всё равно… сердце не на месте, – смотрела на меня своими серо-зелёными, и в них плескалась тревога. – Не ходил бы ты.
«Баба сердцем чует», всплыло у меня из «Место встречи изменить нельзя». Смейся не смейся, а есть в этом что-то. Женщины будто заранее знают, когда беда. Я отогнал мысль – не хватало ещё самому себя накручивать перед делом.
А накручиваться было с чего. Я скосил глаза на статы – и в углу зрения ровным недобрым огнём горело: Риск – 5 из 5. Опять максимум. Пока сидел у Ольги, отлёживался, не высовывался – риск сполз было к четверке, был даже на тройке перед визитом в Кремль. Система чуяла то же, что и Ольга: сегодня опасно.
Перед выходом я по привычке ткнул в конвертик – проверить почту. Пусто. Ни ответа от куратора, ни весточки. А ведь сроки-то подходили. Аркадий Петрович обещал «выпасть на выходные» – по игровому это давно прошло, неделя с лишним минула, а от него ни слуху ни духу. И на два моих репорта про странные сны – тишина. И на вопрос про «беременность неписи» – молчок. Непорядок.
Раз уж всё равно проверял – черкнул ему ещё раз. Наговорил в подъезде коротко: странные сны продолжаются, игра подкидывает загадки. И, раз пошла такая пьянка, вставил и от себя, как тестер: «Аркадий Петрович, а сделайте вы r навыкам откат после применения, кулдаун какой-нибудь, а то жмёшь – а оно то работает, то нет, непонятно. И вообще, отзовитесь уже, а то я тут будто в пустоту пишу!» Отправил. Может, хоть это их растормошит.
И пошёл.
Торгсин на Смоленской я нашёл задав пару вопросов на улице. И пропустить магазин было невозможно – вокруг клубилась толпа. Ещё за квартал стало людно: сюда стекался особый народ – не за хлебом по карточкам, а те, кому было что сдавать. Я не полез сразу. Учёный уже, встал поодаль, у стены дома напротив, открыл купленную по дороге вчерашнюю «Вечерку», ту самую, в которую предложил Сталину отправлять мне вопросы. Отгородился ею, периодически поглядывая и оценивая ситуацию.
Первая полоса дышала праздником. Только что отгремел съезд Советов – седьмой, всесоюзный, – и газета была ещё полна им: речи, овации, «бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию», резолюции. А поверх всего – главное, набранное крупно: страна приступает к работе над новой Конституцией. Создана комиссия. Во главе – товарищ Сталин. Основной закон победившего социализма, самый демократический в мире, всенародное обсуждение, письма трудящихся тысячами…
Я хмыкнул в газету. Тысячами. Одно из этих писем – моё. Колхозник-ударник «Красный пахарь» из Рязанской области, левой рукой, печатными буквами.
Рядом – колонка про изобилие. С Нового года отменили карточки на хлеб, на муку, на крупу – и газета ликовала: свободная торговля, полки полны, жить стало сытнее, веселее, богатеет советский человек, растёт благосостояние. Приводились цифры, рапорты, счастливые слова счастливых людей. Надои прут вверх, скоро соберем озимые и заживем… Я поднял глаза от газеты – вокруг шныряли в основном вполне себе мордатые, пузатые, ни одного худого и тощего. Впрочем, тут Торгсин, публика специфическая.
Дальше – про бдительность. Прошло два месяца, как убили товарища Кирова, и газета не давала об этом забыть: враг не дремлет, враг затаился, недобитые классовые осколки, троцкистско-зиновьевская сволочь, спрятались под личиной, – вычищать, выявлять, быть начеку. Те же слова, что учительница проговаривала пионерам у Мавзолея. Почти один в один.
Стройки. Газета захлёбывалась ими: Магнитка даёт чугун, Днепрогэс – ток, Уралмаш, Кузнецк, тракторные заводы, вторая пятилетка, «догнать и перегнать», выплавка, тонны, проценты, рапорты, встречные планы. Страна-стройка, страна-домна, кующая своё завтра.
А еще была колонка про московское метро. Вот-вот пустят первую линию: поезда уже ходят по трассе, обкатывают, эскалаторы – свои, советские. «Подземные дворцы», «мрамор и гранит для трудящихся», «не грязная кишка, как у буржуев, а сияющие залы для народа-хозяина». Скоро, совсем скоро москвич спустится под землю – в свет, в мрамор, в чудо.
На последней полосе – про культуру, про отдых. «Вечёрка» тем и хороша: под конец подпускала жизни, лёгкого. Про кино – зазывали на «Чапаева» – тот шёл уже который месяц, а всё с аншлагами, вся Москва пересматривала по третьему разу. А еще про утёсовский оркестр, танцы, каток в Парке культуры. Люди жили: влюблялись, ходили в кино, смеялись в темноте зала над Петькой и Анкой.
Внизу, петитом, шли частные объявления. Те самые, ради которых я, вообще-то, и косился теперь на «Вечёрку» с особым интересом: сюда, в этот раздел, я велел Сталину слать весточку Петру Чайкину. Я по привычке пробежал колонку глазами – нет ли уже? Рано, конечно, но вдруг?
Чайкина не было. Было другое.
Между «продаю пианино, недорого» и «меняю комнату на Арбате на две в любом районе» стояло, набранное тем же мелким, будничным шрифтом:
«Я, Иван Васильевич Верзилов, порываю всякую связь с моим отцом, разоблачённым как враг народа, отрекаюсь от него и прошу впредь не считать меня его сыном».
И ниже, через одно, ещё:
«Анна Коваленко отмежевывается от своего мужа, оказавшегося врагом народа, и снимает с себя его фамилию».
Меня будто окатило холодом. Вот так. Между пианино и комнатой на Арбате, тем же шрифтом, за те же копейки за строчку. Сын отрекается от отца. Жена – от мужа. И это было так буднично оформлено, так ровно вписано в колонку между бытовым хламом, что от этой самой будничности и делалось по-настоящему страшно.
Я подумал про своего отца – Синелобова, – который сейчас сидел на Лубянке и не признавался, держался, никого не топил. И про то, что где-то, может, в этой же газете, в другой день, могло бы стоять и «я, Иван Синелобов, отрекаюсь…». Не стояло. Иван не отрёкся – Иван сбежал.
Дочитав газету, я аккуратно сложил ее, выкинул в урну. Еще раз поразглядывал толпу. Она была пёстрая и нервная. Старушки в вытертых шубках, прижимающие к груди узелки, – несли последнее, фамильное серебро, колечки, крестики. Мужики с сумками. Тётки, зыркающие по сторонам – не отняли бы, не обсчитали бы. Спекулянтского вида типы, трущиеся у входа. И над каждым, стоило сосредоточиться, проступала плашка – я уже наловчился считывать их походя, не пялясь.
Единицы, двойки, тройки. Домохозяйки, служащие, работяги, спекулянты. Обычный люд, обычные уровни. Никто не выбивался.
Я смотрел внимательно – искал одно: агентов. Наблюдение. Тех, кто пасёт Торгсин, – а что пасёт, я не сомневался, справка Тима прямо предупреждала: место скопления золота под негласным присмотром. Я искал глазами, кто тут лишний. Кто стоит слишком долго без дела. Кто слишком уж «просто прохожий». У кого над головой – не рабочая тройка, а что-нибудь повыше, поопаснее. Или, хуже того, – несчитываемая плашка, затянутая «изморозью», как тогда, на обыске, у человека из Бюро. Вот этого я боялся больше всего: скрытый уровень означал бы серьёзную контору, наблюдателя не из простых.
