Текст книги "Красный код (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Как участвовать? Вносите предложения любым доступным способом – письмом в комиссию, в печать, через выступление на собрании, через влиятельных лиц. Система оценит каждое предложение по двум критериям: соответствие историческому вектору и качество подачи.
Награды: пропорциональны влиянию вашего предложения. Идея, совпавшая с реальным ходом истории и «дошедшая» до верха, приносит трудодни. Идеи, отклонённые как «враждебные», награды не приносят и повышают Риск.
Событие идёт до принятия Конституции. Промежуточные итоги – по мере принятия предложения комиссией.
Фанфары ещё гремели, а под текстом уже разворачивалась она – шкала. Та самая морковка, ради которой, в общем, всё и затевалось.
НАГРАДНАЯ ШКАЛА СОБЫТИЯ (трудодни):
– предложение принято к сведению: 10–50
– предложение опубликовано в печати: 100–300
– предложение отмечено как «созвучное линии»: 500–1 500
– предложение повлияло на формулировку статьи: 3 000–8 000
– ДЖЕКПОТ: идея вошла в текст Конституции – до 10 000 трудодней
Я перечитал последнюю строчку дважды. Потом ещё раз.
Десять тысяч трудодней. По курсу – миллион цифровых рублей!
Жаба не выпрыгнула. Жаба тихо сползла с плеча и села рядом на кафель, поражённая и качающая головой. У меня в кошельке лежало семь трудодней. Семь. А тут светила цифра, от которой в глазах рябило.
И я приблизительно знал ответы. Право на труд, право на отдых, всеобщее равное избирательное, тайное голосование, «социализм в основном построен»…
Вот оно. Вот как я расплачусь с долгом за мамин имплант. Не червонцами, зарытыми под Кремлём, куда еще доберись. А головой.
Тут надо тихо и умно. Потому что десять тысяч трудодней на дороге не валяются – а значит, и внимание к тому, кто их возьмёт, будет соответствующее…
Фанфары стихли. Пуш свернулся, оставив тусклую иконку события в углу.
Я же сидел в темноте, голый, на холодном краю, и в голове уже вовсю крутились шестерёнки – с чего начать, как подать, через кого…
Насколько я помнил, новой конституцией Сталин решал сразу несколько задач. Так сказать, одним выстрелом, пяток зайцев.
Во-первых, легитимация личной власти и отказ от «временного» статуса. Конституция 1924 года создавалась как документ переходного периода диктатуры пролетариата. К 1935 году Сталин практически разгромил всю внутрипартийную оппозицию – троцкистов, бухаринцев и так далее – и ему требовалась новая правовая база, фиксирующая не «диктатуру класса», а его личное государство. Конституцией Сталин заменил классовую легитимность на общенародную. Текст объявил о построении «социализма в основном», что автоматически превращало вождя победившего народа в фигуру надклассовую, общенациональную. Это позволило юридически исключить любую альтернативу и сделать критику режима преступлением не против партии, а против «всего народа».
Во-вторых, Сталина бесила система выборов. Съезды Советов, избиравшиеся по производственно-территориальному принципу с многоступенчатыми выборами, были опасны: там еще могли возникать очаги дискуссий, новая оппозиция. Переход к прямым выборам в Верховный Совет (при безальтернативном голосовании) создал видимость плебисцитарной демократии, но уничтожил последние формальные площадки для внутриэлитного торга. Мандат депутата теперь выдавал не трудовой коллектив, который еще можно было сагитировать, а личная преданность вождю. Партийные органы окончательно подмяли под себя государственные, а съезды партии перестали быть местом дискуссий.
Плохо это? Наверное. На в условиях надвигающейся мировой войны – это была не слишком высокая цена. Сплоченность государства – залог победы. Пусть и таким кривым способом.
В третьих, важную роль играл внешнеполитический камуфляж.
На фоне роста нацистской угрозы, Сталину был нужен «респектабельный фасад» для переговоров с западными демократиями (Франция, Чехословакия, позже – Англия и США). Коминтерновский лозунг «мировой революции» и откровенная диктатура отпугивали потенциальных союзников.
Самая демократическая конституция в Европе (по тексту) стала весомым аргументом в руках советской дипломатии и западных «попутчиков». Это позволило представить СССР как обычное демократическое государство, что облегчило вступление в Лигу Наций и заключение договоров с Францией и Чехословакией в 1935 году, а позже – сближение с западными державами перед войной. Да, эти договоры в итоге ничего не гарантировали и в дальнейшем случился «мюнхенский» сговор, пришлось идти на соглашение с Германией. Но время было выиграно.
Наконец, важный фактор – юридическое обоснование будущих территориальных аннексей, в первую очередь в Прибалтике.
Статья 17 (право союзных республик на выход из СССР) изначально писалась как инструмент не дезинтеграции, а будущей экспансии. Схема проста. Перед аннексией или уже после, формировалось «народное правительство» страны, которое объявляло о желании реализовать конституционное право и просилось в СССР. Сталин получил формальное основание для аншлюса, представив его не как захват, а как «воссоединение народов» по их собственному желанию в рамках советской конституционной нормы.
Вот это и надо аккуратно все подать в предложениях. А дальше просто ждать.
За стеной, на кухне, ожило радио. Заиграл «Интернационал», жителям дома пора было просыпаться на работу. И мне тоже надо было поработать – написать предложения по Конституции и выслать их в комиссию. Глядишь, заработаю трудодней…
Глава 15
Гимн отгремел. И бодрый, хорошо поставленный дикторский голос – тот особый голос советского радио, в котором всегда праздник, даже когда беда, – заговорил:
«…Доброе утро, товарищи! Московское время – шесть часов. Начинаем утренний выпуск. Вся страна с огромным воодушевлением встретила решение партии и правительства о разработке новой Конституции Союза Советских Социалистических Республик. В трудовых коллективах, на заводах и фабриках, в колхозах и учреждениях проходят собрания, на которых трудящиеся горячо обсуждают предстоящую работу над Основным законом. Народ единодушно откликнулся на инициативу партии: только в первый день в редакции газет и в конституционную комиссию поступили тысячи писем и телеграмм от рабочих, колхозников, служащих…»
Я слушал – и не верил ушам. Вот оно. То же самое, что минуту назад гремело у меня в голове фанфарами, – только снаружи, наяву, дикторским голосом, для всех. Событие в игре и жизнь в игре сошлись в одну точку: там, в интерфейсе, – «внутриигровое событие», а тут, по радио, – «народ единодушно откликнулся». Один и тот же эвент, с двух сторон экрана. И где тут игра, а где реальность – я, ей-богу, уже не совсем понимал.
«…Тысячи писем в первый же день, – надрывался диктор радостно. – И это только начало великого всенародного…»
За стеной завозились. Скрипнула кровать. Сонный, тёплый голос Ольги, чуть хриплый со сна:
– Витя? Ты где?
Витя, который Иван, который Леха, подтянул трусы, вышел из уборной. Ольга сидела на постели, кутаясь в одеяло, рыжие волосы во все стороны, щека примята подушкой, – тёплая, домашняя, ещё не проснувшаяся до конца, и такая, что у меня опять что-то сжалось в груди, сладко так.
– Тут я, – сказал я. – Радио вон слушаю.
– Завтракать будем? – Она зевнула, потянулась. Одеяло сползло вниз, обнажив обширную грудь с крупными, розовыми сосками – Ой!
Ольга закрыла бюст рукой, сильно покраснела, как умеют вспыхивать рыжие. От корней волос, все лицо, плюс изумительная шея.
– Расслабься! Не смотрю
И разумеется, я посмотрел. Просто в зеркало трюмо.
Ольга перехватила мой взгляд, погрозила мне пальцем. Потом встала, накинула сорочку и мы прошли на кухню. По дороге я поразглядывал пятую точку подруги под тонкой тканью. Впечатляла! Вся фигура была у нее просто закачаешься. Ольга дотянулась до тарелки на стене и крутнула регулятор. Диктор осёкся на полуслове про «великое всенародное», и в квартире стало тихо.
– Да, будем завтракать, – сказал я – Я прямо чувствую себя нахлебником!
Завтракали не спеша. Ольга поставила чай, нарезала чёрный хлеб, достала масло и остатки вчерашней колбасы; за окном серело позднее зимнее утро. Она была домашняя, разморённая, то и дело поглядывала на меня – украдкой, с тем новым, чуть смущённым интересом, какой бывает у людей наутро после.
– У меня, кстати, отгулы, – сказала она, грея ладони о чашку. – Сутки отдежурила – двое дома. До послезавтра я вся твоя. В смысле… – она порозовела, – в смысле, никуда не иду.
Она протянула руку через стол и провела ладонью по моей щеке, по подбородку, заросшему за эти дни жёсткой щетиной.
– Колючий. Решил бороду отпустить?
– Решил, – сказал я. – Буду прятаться. Борода, усы – уже не тот гражданин с ориентировки. Через недельку сам себя не узнаю.
– Тебе пойдёт, – она склонила голову, разглядывая. – И очки ещё можно. У меня где-то были, простые, для чтения… Совсем другой человек будешь. – И вдруг, без перехода, тихо: – Витя. Я ведь за тебя боюсь. Ты хоть понимаешь?
– Понимаю.
– Нет, ты послушай. – Она поставила чашку, и пальцы у неё чуть дрожали. – А если за мной придут? По Вериному делу? Придут с обыском – а ты тут. Раненый, с пистолетом. Ты понимаешь, что тогда со мной? И с тобой?
Я понимал. Ещё как. Подставляю ее я здорово.
– Это риск, – сказал я честно. – «Клубок» сейчас такой, что дёрни за одну ниточку – и может размотаться так, что никому мало не покажется. – Я помолчал. – Может, мне и правда пора уходить. Чтобы тебя не подставлять.
Она не ответила – только сжала губы. А я мысленно потянулся к иконке события… нет, не события. К Тиму.
«Дай статус дела. „Клубок“. Насколько сейчас реальна угроза Ольге».
– Запрос принят. Аналитическая сводка по делу. Стоимость – четыре трудодня.
Четыре. Из семи. Я аж поморщился. Тушите свет, граждане, – ещё пара таких запросов, и я банкрот, буду милостыню на паперти просить.
«Плачу», – обречённо согласился я.
Кошелёк: 7 → 3. И развернулась сводка:
Статус дела «Клубок» (оперативная обстановка).
Фаза: массовые аресты, «слуховой» этап. Следственный аппарат перегружен: задержанных больше, чем следствие способно оперативно обработать. Кремлёвская обслуга, библиотека, комендатура, телефонная станция – сотни фигурантов и свидетелей. Приоритет отдан «крупным» линиям (комендатура, связь Каменева).
Холодкова В.: в разработке, показания получены, но пока не «расписаны» вглубь по контактам – руки не доходят.
Строева О. А.: в списках свидетелей второй очереди. Вероятность вызова на текущий момент – низкая (следствие зашивается). Динамика: нарастающая. По мере «расшивки» показаний Холодковой – вызов станет вероятен. Горизонт: ближайшие дни.
Особое обстоятельство: Строева – штатный сотрудник ЛСУК. Вызов/задержание сотрудника Лечсанупра требует уведомления главврача и куратора управления от НКВД. Наиболее вероятный сценарий вызова – через место службы, официально.
Я выдохнул. Уже легче.
– Ну вот что, – сказал я Ольге. – Пока не так страшно, как кажется. Следствие скорее всего уже захлебнулось: нахватали столько, что не успевают разгребать. Ты – свидетель второй очереди, вызов пока маловероятен. – Я поднял палец. – Пока. Дальше будет хуже, но у нас есть время. Немного, но есть.
– Откуда ты это всё зна… – начала она и махнула рукой. – Не спрашиваю. По службе?
– Да. И ещё, – я качнул головой. – Ты не уборщица, за которой можно тихо приехать ночью. Ты спецсотрудница ЛСУК. Тебя так просто, из-под полы, не заберут – нужно уведомить главврача и вашего куратора от органов. Значит, если за тобой придут – придут официально, на работу, днём, с бумагой. Дома, ночью, без предупреждения – почти наверняка нет.
– Я верю тебе! – Оля закусила губу, поправила прядь волос. Опять покраснела.
– Давай на всякий случай ещё раз прогоним репетицию допроса, – сказал я. – Просто чтобы у тебя от зубов отскакивало. Готова?
Мы прогнали. Коротко, я называл ловушку – она отбивала формулой. «Подтверждаете, что Холодкова передавала клевету?» – «Такого разговора не помню». «Дежурство было?» – «Было, по графику, о чём говорили – не помню». «А по-хорошему, вы же ей не навредите…» – «Не помню такого разговора». Отскакивало. Она отвечала уже на автомате, ровно, скучно, правильно – выучила. Система, к слову, за этот прогон не дала ни трудодня, ни ачивки – видно, повтор не в счёт, плати новизной. Жадина.
– Молодец, – сказал я, когда мы закончили. – Вот так и держись. Скучно, ровно, как заезженная пластинка.
– Как пластинка, – эхом повторила она.
И замолчала. И я замолчал. Потому что «допрос» кончился, а мы всё сидели близко, друг к другу вполоборота, и я вдруг остро почувствовал, что она – вот, рядом, в ночнушке, распахнутом у горла, с ещё сонным теплом, и что вчерашнее – не сон и не разовое, а вот оно, продолжается, стоит только протянуть руку.
И я протянул. Положил ладонь ей на колено – поверх сорочки, тёплое сквозь тонкую ткань. Она вздрогнула, но не отстранилась – только посмотрела на меня, и глаза потемнели. Я повёл рукой выше, медленно, вдоль бедра, задирая подол, и сорочка поползла, сминаясь.
– Витя… – выдохнула она, и щёки залились краской, и она поймала мою руку своей – не останавливая, а будто не веря. – Погоди… сейчас же утро, светло…
– Ну и пусть, – сказал я и потянул сорочку вверх, через голову.
Она подняла руки – покорно и стыдливо разом, – и тонкая ткань соскользнула, и Ольга осталась передо мной в утреннем сером свете, пряча взгляд, прикрываясь ладонью, – и оттого ещё желаннее…
* * *
Следующие два дня выпали из времени.
Мы отсыпались, любились до одури… Ну и отъедались. Ольгина квартира, как выяснилось, была рогом изобилия посреди голодноватой Москвы: холодный шкаф между рам был полон, кремлевские врачи неплохо так снабжались. По высшей категории. Мы валялись, болтали ни о чём, снова любили друг друга – уже без вчерашней стеснительной оглядки, всё смелее, всё бесстыдней. Ольга оттаяла, разрумянилась, смеялась чаще; я ловил себя на том, что и сам смеюсь, и что мне тут, чёрт побери, хорошо – по-настоящему, не как тестеру, а как человеку.
Здоровье в углу зрения тихо ползло вверх: 4… 5… к концу второго дня – 6. Рана затягивалась, плечо слушалось почти как родное. Регенерация: ускоренная (покой, питание, уход). Уход, ага. Хороший тут уход, ведомственный.
На третье утро Ольга засобиралась.
– Продукты кончаются, – сказала она, закалывая волосы перед зеркалом. – Ты меня, обжора, за два дня объел подчистую. – Она улыбнулась мне в отражении. – Схожу в распределитель, потом на рынок забегу. К обеду вернусь. Сиди тихо, не геройствуй, к окну не подходи.
– Слушаюсь, товарищ старший врач. А на работу тебе когда?
– Вечером на сутки заступаю.
Она ушла, щёлкнув замком, а я, оставшись один, сел за дело.
Пора было отрабатывать морковку. Рыжую такую, с третьим размером груди. Я разложил на столе бумагу, обмакнул перо и сразу поставил кляксу. Тут надо приноровится. Чернила, промокашка… И почерк! Свой оставлять нельзя ни в коем случае: письмо – это улика, а графологи и сейчас не лаптем щи хлебают. Значит – маскировать. Я переложил ручку в левую, непривычную руку и стал выводить буквы медленно, коряво, печатными квадратными литерами, как выводит малограмотный человек, старательно и с нажимом. Вышло уродливо, зато неузнаваемо – и, что важно, правильно по легенде: так и должен писать тот, от чьего имени я решил сочинять.
А сочинять я решил от имени крестьянина. Колхозника-передовика, ударника из какого-нибудь дальнего края – Рязанщины, положим. Таким письмам сейчас цена особая: рабоче-крестьянское государство, глас народа из глубинки, мозолистая рука тянется к Основному закону. Письмо профессора затеряется среди тысяч, а вот когда простой колхозник, коряво и от души, предлагает мудрые вещи – это же готовая передовица, это они сами наверх понесут, умиляясь и восторгаясь. Форма важна не меньше содержания. Иногда важнее.
«Пишет вам колхозник-ударник артели „Красный пахарь“ Рязанской области…» – квадратные буквы ложились одна к одной, кривоватые, старательные. Я вживался в роль: писал простыми словами, с оборотами попроще, но идеи вкладывал те самые – выверенные, точные, ложащиеся в вектор, как патрон в патронник. Что социализм у нас, товарищи, в основном построен, эксплуататора нету, и надо это в законе прописать. Что выбирать в Советы надо всем поровну и прямо, тайным голосованием, потому как народ дорос и достоин доверия. Что труд у нас право и честь, и отдых тоже право… Вписал и про право наций на самоопределений (привет балтийским лимитрофам) и про то, что земли, занимаемые колхозами, надо бы закрепить за ними в бесплатное и бессрочное пользование, то есть навечно. Я вёл эти мысли крестьянской рукой, оборачивая мудрёное в простое, и чувствовал, как оно складывается – ладно, убедительно, в самую точку.
Интерфейс мигнул, когда я ставил последнюю кривую точку:
Достижение: «Каллиграф». Освоено изменение почерка / стилизация письма. Уровень 1. +2 трудодня.
Поздравляем! Общий уровень повышен. Иван («Алекс»): уровень 3.
Уровень три. Я хмыкнул. Растём. За побеги, кастеты и подделки – растём быстро, за это в «Красном коде» не скупятся. Кошелёк потолстел на пару трудодней, и жаба одобрительно квакнула из-за плинтуса.
Я перечитал письмо, сложил его вчетверо, упаковал в конверт, пачка которых вместе с марками лежала у Ольги на трюмо.
Глава 16
Строева вернулась – раскрасневшаяся с мороза, запорошённая, с двумя тяжёлыми кошёлками, от которых пахло стужей и снедью.
– Помогай, нахлебник, – весело скомандовала она, и я кинулся разбирать.
Кошёлки были – загляденье. Из распределителя она принесла всё то, чего простая Москва не видала месяцами: кусок хорошей телятины и говядину на бульон, крынку жёлтого сливочного масла, десяток яиц, обёрнутых в бумагу, белую пшеничную муку, настоящий грузинский чай в жестяной коробке, кулёк сахару, плитку шоколада – «это нам к чаю, я заслужила» – и, роскошь из роскошей, три мандарина, круглых, тяжёлых, невозможно ярких на фоне серой зимы. А с рынка, со Смоленского, куда забежала следом, – то, что в казённом снабжении не сыщешь: горшочек густой сметаны, в которой ложка стояла, творог, мороженую птицу и связку сушёных грибов на суп.
– На рынке, конечно, дерут, – приговаривала она, разбирая, – но сметана там… сам попробуешь. Наши все на Смоленский бегают, что бы там ни говорили про частника. Качество – не чета магазинному.
Я держал в руках мандарин – холодный, тугой, пахнущий Новым годом из другой жизни, – и думал, что вот эта женщина, которая только что притащила мне с мороза телятину и сметану, должна будет пойти и вбросить фейковое письмо в почтовый ящик. А что если ее отследят как-то? Может самому? Нет, пока рано, подожду, пока накал росыскных мероприятия не спадет.
– Ты чего застыл? – Ольга отобрала у меня мандарин. – Мой руки, обедать будем.
* * *
Утром меня разбудило уведомление – тихое, деликатное звяканье прямо в голове.
Событие «Основной закон»: ваше предложение зарегистрировано. Форма подачи: письмо в конституционную комиссию. Участие подтверждено. Статус: на рассмотрении в общем потоке. Ожидайте оценки по мере обсуждения.
Ольга, значит, кинула. Молодец. Я мысленно поблагодарил её и потянулся под одеялом. Место рядом было пустым – она ушла на дежурство еще ночью. Теперь колесо закрутилось: где-то там, в потоке из тысяч писем, лежало моё, с квадратными буквами и «крестьянской мудростью» из будущего. Оставалось ждать.
Я поднялся, позёвывая, побрёл умываться. Плечо почти не ныло – здоровье держалось на шести, тело слушалось. В ванной, ополаскиваясь холодной водой (титан топить ради умывания я поленился), заметил свою одежду – и замер. Всё было перестирано. Рубаха, бельё – чистые, отглаженные, сложенные стопкой. А полушубок висел на крючке, и то место на рукаве, где пуля вырвала клок, было аккуратно, мелким стежком, заштопано, а бурое пятно застирано так, что почти сошло.
У меня что-то сжалось в груди. Вот так, стежок за стежком, Ольга пришивала себя ко мне. Уйти от нее будет теперь сложно.
Длинный, резкий звонок в дверь разрезал тишину.
Я подпрыгнул. Сердце ухнуло в пятки, одним движением метнулся к дивану, выхватил из-под подушки ТТ, передёрнул… нет, тихо, тихо. Прижался к стене у двери, выждал. Звонок повторился – настойчивый, долгий. Я подкрался к глазку, глянул.
На площадке стояла тётка. Немолодая, простоволосая, в накинутом поверх ночной рубахи фланелевом халате, с папильотками в волосах. Соседка? Над ней услужливо всплыло:
ЗИНАИДА ПРОКОФЬЕВНА. Уровень 2. [соседка по площадке] · [склонность: любопытство, склочность]
– Оль, а Оль! – Она забарабанила снова, приложила ухо к двери. – Дома ты? Я ж слышу, вода шумела! Оль, займи соли, а? До магазину бежать неохота, я тебе завтра отдам!
Я застыл, вжавшись в стену, не дыша, с пистолетом в опущенной руке. Только не шевелиться. Только не скрипнуть половицей. Соседка – это глаза и уши, это первейший осведомитель в любом доме; учует, что у одинокой Ольги кто-то есть, – и пойдёт чесать языком по всему подъезду, а там и до участкового недалеко. А то и сразу, минуя языки, наберёт куда надо: гражданка, тут у соседки мужчина прячется, подозрительный…
– От же ж, – донеслось из-за двери. – Померещилось, что ль. – Зинаида Прокофьевна потопталась, подёргала ручку – заперто, – фыркнула обиженно: – Ходят тут, воду льют, а соли не допросишься. Тьфу. – И, шаркая тапками, убралась к себе.
Я выдохнул только когда за ней хлопнула дверь. Разжал побелевшие пальцы на рукояти. Вот тебе и тихая жизнь. Один длинный звонок – и полная боевая, с пистолетом и адреналиновым штормом. Так и поседеть недолго в неполные девятнадцать.
Есть захотелось зверски – на нервах. Я разбил на сковородку три яйца, кинул хлеба на масле, сжарил глазунью и умял её прямо со сковороды, запивая вчерашним чаем. И, жуя, думал.
Думать было о чём. Денег – ноль. Точнее, трудодней в кошельке кот наплакал, а когда по эвенту капнет – и капнет ли вообще – бабушка надвое сказала. Сотни игроков по всей стране сейчас строчат письма в ту же комиссию; вдруг кто-то из них влезет с теми же идеями раньше меня, перехватит награду, а мне – шиш, «предложение неоригинально»? На эвент надежда была, но зыбкая. А жить, лечиться, прятаться – надо сейчас.
Оставался квест. «Наследство». Червонцы, зарытые отцом под Тайницкой башней. Золото, которое лежит и ждёт, – в пятнадцати минутах ходьбы и в миллионе вёрст недосягаемости. Соваться к Кремлю с моим лицом на каждой ориентировке – самоубийство. Значит, первым делом – физиономия. Меня должны перестать узнавать.
Я пошёл к зеркалу разбираться с внешностью.
Щетина за эти дни оформилась, мощно так вылезла – уже неплохо. Я порылся в комоде, нашёл Ольгины очки для чтения – простые, в тонкой оправе. Нацепил. Хмыкнул. Из зеркала на меня смотрел кто-то другой – заросший, очкастый, старше своих лет, похожий на студента-заочника или мелкого совслужащего. Уже не мальчишка из ориентировки. А если ещё и волосы… Парень в розыске – темноволосый, с шевелюрой. Обрить бы под ёжик – вообще другой человек.
В парикмахерскую нельзя – там разговоры, там мастер запомнит, там на стене та самая ориентировка висит, поди. Значит, сам.
Под раковиной, в жестянке с всякой всячиной, нашлась ручная машинка для стрижки – старая, с винтиком, из тех, что дёргают волосы не хуже, чем стригут. Видно, осталась от мужа. Я пристроил у зеркала второе, ручное, зеркальце, изловчился – и пошёл кромсать себя сам, одной здоровой рукой, вслепую с затылка.
Вышло – страшно смотреть. Машинка драла, застревала, оставляла проплешины и лесенки; затылок я вообще не видел и стриг наугад. Через десять минут из зеркала пялился на меня форменный оборванец после тифа: клочья, ступеньки, где-то под ноль, где-то торчком. Я плюнул – не было печали, купила баба порося…
– Ладно, – сказал я вслух себе. – Ольга с дежурства вернётся – подровняет. Ей не привыкать, врач.
И только я это подумал – про Ольгу, про дежурство, – как в голове звякнуло. Пуш.
Задание «Выпасть из Клубка» – ВЫПОЛНЕНО. Свидетель О. Строева вызвана на допрос и отпущена без изменения статуса. Показания даны в рамках подготовленной линии. Перевода в статус обвиняемой не последовало. Оценка исполнения: высокая. Награда: 40 трудодней. Достижение: «Суфлёр» (+5 трудодней).
Я сел на край ванны, сжимая машинку, и перечитал.
Вызвана. Отпущена. Без изменения статуса.
Значит загребли ее. Пока я тут стриг себя наголо и прятался от соседки с солью, Ольгу сегодня вызвали на допрос. И её отпустили!
Значит, всё позади – на этот раз. Значит, она едет домой.
Ко мне.
* * *
Ольга вернулась под вечер – я услышал замок и рванулся навстречу, и она вошла, и остановилась на пороге, и уставилась на меня.
– Господи, – сказала она. – Что ты с собой сделал⁈
Я и забыл про свою стрижку. Провёл рукой по обкромсанному затылку.
– Маскировался.
– Это не маскировка, это как будто тебя корова языком… – Она покачала головой, тяжело села на стул в прихожей, стянула с головы платок.
– Всю колотит!
– Допрашивали?
– Да, прямо с утра вызвали, через главврача, как ты и сказал.
Я подошел ближе, Ольга уткнулась мне в рубашку, обняла. Впрочем, не заплакала, только тяжело вздохнула. Раз, другой
– Ты держись, ты уже дома, – сказал я, гладя её по волосам. – Рассказывай.
Я помог ей раздется, усадил её на кухне, налил чаю. И она рассказала.
Всё было почти так, как я ей нарисовал, – и оттого, сказала она, было чуть-чуть не так страшно: она узнавала ходы. Её продержали в приёмной три часа – просто на стуле, ни воды, ни слова, чтобы извелась. Потом кабинет, следователь – немолодой, вежливый, усталый. Сначала долго, нудно, про анкету: где родилась, кто отец, кто муж, где работала, – она отвечала ровно, как я учил, по фактам, коротко. Потом пошло про Веру. «Холодкова показала, что делилась с вами известными ей сведениями о смерти супруги товарища Сталина. Подтверждаете?»
– И я, – Ольга подняла на меня глаза, – я сказала, как ты велел. Что мы с Верой знакомы, работаем вместе, общались, а вот такого разговора – не помню. Вера много говорит, обо всём подряд, за чаем. Если бы при мне звучало подобное – я бы прекратила.
– И что он?
– А он… – Она поёжилась. – Он начал по-доброму. Ласково так: «Ольга Андреевна, ну что вы, мы же понимаем, вы человек проверенный, вдова героя, вам эта Холодкова никто, подтвердите – и идите домой, к вам никаких претензий, ей вы уже не навредите»… И знаешь, меня повело. Я чуть было… У меня уже вертелось на языке – ну да, что-то она такое болтала, я не вслушивалась. И тут я прямо тебя услышала. Твой голос. И я – как заново: не помню такого разговора. И ещё раз. И ещё. Как пластинка.
– Умница, – тихо сказал я. – Это самый опасный был момент. Добрый следователь.
– Он раза четыре заходил, – кивнула она. – То ласково, то вдруг стукнет ладонью, накричит: «Вы понимаете, где находитесь? Вы соучастница!» Я аж подпрыгнула. А потом опять по-доброму. И протокол этот… – Она сжала губы. – Он написал: «Строева не отрицает, что Холодкова высказывала при ней измышления». Дал подписать. А я вспомнила, как ты меня носом тыкал, – прочитала. И говорю: я такого не показывала, я показывала, что не помню, впишите как есть. Он поморщился, но переписал. Я каждую строчку прочла, три раза. Где «не отрицает» – требовала «не подтверждает».
Она перевела дух.
– Продержал часов пять. Под конец уже сам устал, махнул рукой: подписку о невыезде – и свободна пока. «Пока», – сказал. И отпустил.
– Бил? – спросил я тихо. Я должен был знать.
– Нет. – Она мотнула головой. – Нет, что ты. Кричал, пугал, стращал лагерем… Но пальцем не тронул. Я же свидетель, да ещё из управления.
Она замолчала, глядя в чашку. А я сидел рядом, обнимал её за плечо – и внутри у меня медленно, холодно затягивался узел.
Она отбилась. Сегодня. Но я-то знал цену этому «пока». Кремлёвское дело только разгонялось – оно будет катиться ещё месяцы, обрастать арестами, показаниями, оговорами. Вера на своих допросах ещё не раз назовёт Ольгу – под нажимом, от страха, от измора. Подписка о невыезде – это флажок «на контроле». Один раз пронесло, но нить не оборвана, она только надрезана. Рано или поздно её выдернут снова – и в следующий раз следователь может попасться не усталый и вежливый, а голодный до новых званий.
Наша защита сработала, но теперь нужна новая оборонная стратегия. Ольгу надо было вывести из-под удара насовсем. Сделать так, чтобы её стало нельзя трогать.
И тут меня осенило.
Дело государственной важности! То, над чем трясётся сама власть, что на личном контроле у верхов. Человека, занятого таким делом, не таскают на допросы по пустякам – за него держатся, его берегут, у него «бронь». Дай Ольге такое дело – и никакой следователь её не достанут: не разрешат.
Какое дело? Что может кремлёвский врач принести государству такого, чтобы за неё стали трястись на самом верху?
А я уж знал – что. Я же из будущего, чёрт побери. Я знал вещь, которая через несколько лет спасёт миллионы жизней и станет стратегическим ресурсом, важнее танков. Вещь, которой здесь ещё нет. Лекарство, которое остановит смерть от заражения крови, от пневмонии, от ран, – то самое, которого не хватило её отцу в тифозном бараке.
Антибиотики. Пенициллин.
Вот оно. Дать Ольге пенициллин – не спрятать её, а поднять так высоко, чтобы снизу было не достать.
Я дождался, пока она уснёт – вымотанная, наконец успокоившаяся у меня под боком, – тихо выбрался обратно на кухню и вызвал Тима.
«Справку. Полную. Пенициллин: что это, кто открыл, как получить. От начала до готового лекарства. Максимально подробно, практически – чтобы можно было воспроизвести».
– Запрос обширный. Категория: опережающие технологии. Стоимость по объёму и глубине – двенадцать трудодней.
Дорого. Но теперь у меня было чем платить – спасибо квесту.
«Плачу».
И развернулась справка – длинная, обстоятельная, я читал, затаив дыхание:
СПРАВКА. Пенициллин: история, биология, технология получения.
СУТЬ. Пенициллин – вещество, вырабатываемое плесневым грибком рода Penicillium, способное убивать бактерии (стрептококки, стафилококки, пневмококки, возбудителей раневых инфекций, сепсиса). Первый в истории антибиотик.
ХРОНОЛОГИЯ:
– 1928, Лондон: Александр Флеминг случайно замечает, что плесень Penicillium notatum, попавшая на чашку с культурой стафилококка, растворяет вокруг себя колонии бактерий. Публикует наблюдение (1929), но выделить и стабилизировать вещество не может; открытие лежит без движения почти десять лет.
– 1938–1940, Оксфорд: Говард Флори и Эрнст Чейн возвращаются к работе Флеминга, выделяют и очищают пенициллин, доказывают лечебное действие на мышах, затем на людях.
