Текст книги "Красный код (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Трое. Двое воров и пассажир. И все трое кончались у меня на глазах.
Вор с проломленной головой ещё сипло, редко дышал, и по телу его пробегала мелкая судорога, но это было уже не жизнь, а её вытекание. Второй не дышал вовсе. А «барин» лежал на полке, запрокинув голову, и хрипел – коротко, булькающе, с каждым разом реже, и на губах его пузырилась тёмная пена, и нож стоял в груди, как поставленный. Он смотрел в потолок мутнеющими глазами и уже никого не видел. Похоже ему пробили легкие.
«Тим, что делать?»
«Медицинская справка, два трудодня. Подтверждаете?» – отозвался Ии. Вот же сука!
Подтверждать уже не было смысла, пассажир тоже кончился. Глаза остекленеле, он перестал дышать.
И тут поезд тронулся. Я еле успел схватиться за поручень, чуть не упал на трупы.
Что теперь делать⁈
Заперт в купе. Три трупа, кровь на руках, на рукояти, на полу. За стенкой спят люди.
И тут, будто дождавшись, пока всё стихнет, в углу зрения проступило – холодно, без всякого сочувствия:
Задание «Чужая беда» – ПРОВАЛЕНО.
Цель (не допустить гибели пассажира) не выполнена: объект защиты мёртв.
Награда за задание: отсутствует.
Получен дебаф: «Нервное истощение» (12 часа).
– Сила −1
– Скорость −1
– Интеллект −1
– Регенерация замедлена.
Причина: сильный стресс, всплеск и спад адреналина, переутомление.
Я прямо на шкуре почувствовал этот дебаф. В глазах помутнело, мысли потекли вяло, почувствовал упадок сил.
Спасибо, обрадовали разрабы…. Мало того что не спас никого и уложил двоих, так ещё и по всем статам просадка – руки-ноги ватные, соображаю через раз.
Некстати. Всё было некстати.
Что же теперь делать?
* * *
Не знаю, сколько я простоял так, привалившись к запертой двери, – минуту, две. Тело колотило крупной дрожью, ноги держали еле-еле, в глазах плыло. Нервное истощение, минус к силе, минус к скорости, минус к соображению – система не соврала, я и правда был выжатой тряпкой. Но выжатая тряпка в запертом купе с тремя мертвецами – это не тот, кем можно оставаться.
Соберись, Лёха. Соберись и работай.
Я разжал сведённые пальцы, отлепил от рукояти ТТ ладонь, сунул пистолет за пояс. Выдохнул. И принялся за дело – то самое, от которого ещё три недели назад меня бы вывернуло наизнанку, а теперь я просто делал его, потому что надо было выжить.
Сначала – воры. Я обшарил обоих быстро и у них нашлось то, что и должно найтись у поездной шпаны. Паспорта – два, мятые, замусоленные; я мельком глянул фамилии, ничего мне не говорящие, и сунул в карман, пригодятся, документы в этом мире дороже золота. Деньги – приличная пачка мятых купюр, двести сорок три рубля с мелочью. Одна финка – вторая торчала в груди пассажира – узкие, острые, в крови. Папиросы и треугольный железнодорожный ключ – тот самый, которым отпирают вагонные двери и служебные ходы, вещь для поездного вора незаменимая, а теперь и для меня тоже весьма полезная. Ещё какой-то инструмент – отмычки, свёрнутая проволока, кастетик. Всё в карман, всё сгодится.
Потом я, морщась и сжав зубы, вытащил финку из груди пассажира, тщательно протер платком, который нашел в кармане одного из воров. Второй нож тоже. И, вытирая, задумался, глядя на два тела с проломленными висками.
Взгляд упал на бутылку. Початая водка, та самая, что проводник из-под полы продал пассажиру, – стояла на столике и там была еще половина. И меня осенило.
Я поднял бутылку, разжал одному вору зубы и влил ему в горло. То же со вторым – плеснул на лицо, на грудь, чтоб разило. Пьяные. Я сброшу их с поезда на ходу, где-нибудь на насыпи, на повороте, и картина сложится сама: перепились, вывалились на ходу, расшиблись о насыпь. Проломленные головы? А вот об эти самые камни и проломили, падая с несущегося поезда. Пока патологоанатом в какой-нибудь глуши будет разбираться, где удар рукоятью, а где – о щебёнку на скорости, если вообще станет разбираться над двумя безвестными пьянчугами без свидетелей… Нет, шпана исчезнет чисто. Двое пьяных выпали из поезда – эка невидаль.
С ворами было решено. Теперь мертвый пассажир.
Я повернулся к нему, стал разбирать его вещи, и с каждой находкой картинка складывалась всё яснее – и всё интереснее.
Документы – во внутреннем кармане пиджака, что висел у входа в купе и ещё пачка в портфеле. Я разложил их на полке под тусклой лампой. Большой запечатанный конверт. Командирское удостоверение. Предписание. Командировочные, проездные, выписка.
Передо мной, строчка за строчкой, вставал человек, которого я убил просто потому, что стормозил и сразу не пошел за налетчиками.
Ковалёв Николай Петрович, двадцать пять лет. Командир взвода – краском. Предписание – Ковалёв Н. П. направлялся к новому месту службы: в распоряжение штаба 51-й стрелковой Перекопской дивизии, Украинский военный округ. Краском только что окончил командные курсы – специальные, судя по грифам и формулировкам. И ехал принимать под начало взвод. Не простой – я вчитался в бумаги и присвистнул про себя: сапёрно-маскировочный. Сапёры, ага. Знаем мы этих сапёров у самой границы.
Я открыл чемодан. Кожаный, добротный – тот самый, из-за которого воры и позарились. А внутри – форма, командирская, аккуратно сложенная. Гимнастерка с двумя кубарями. Пара крепких сапог, ремни, уставные бриджи-галифе. Плюс шинель, буденовка. И оружие – наган в кобуре, к нему бумаги на ствол с номером. Всё, что нужно командиру, прибывающему к новому месту службы. Всё, что нужно, чтобы… стать им.
Я еще раз посмотрел удостоверение личности. На обложке – герб и надпись: «Народный комиссариат обороны Союза ССР». На развороте, слева, там где должна быть фотография, записаны приметы. Рост – средний, телосложение – крепкое, волосы – темные, глаза – карие, лицо – овальное, славянского типа. Особые приметы – отсутствуют.
Справа была надпись Представитель сего Ковалёв Николай Петрович состоит на действительной военной службе в… и дальше шла непонятная аббревиатура уч.б. №124 Разведупра. Печать, подпись, дата – 12.12.34
Чью подпись не разобрать – расшифровка нач.уч.б. Акубов В. Н.
Я еще раз перечитал описание внешности, посмотрел на себя в зеркало на двери. Это же вылитый я!
Едва мысленно примерил на себя чужое имя и чужую судьбу, как в углу зрения вспыхнуло – торжественно, весомо, не так, как обычные плашки:
Обнаружена возможность: присвоение личности. Инициировано задание: «Личина».
Тип: сюжетообразующий, длительный.
Условие: принять личность командира РККА Ковалёва Н. П. Прибыть к месту службы (51-я стрелковая Перекопская дивизия), легализоваться, не быть разоблачённым.
Особые требования: соответствовать роли (воинские навыки, устав, поведение). Разоблачение = провал = высшая мера.
Награда: доступ к воинской ветке развития, новая социальная роль (командир)
Скрытые угрозы: [прошлое Ковалёва], [▓▓▓▓].
Риск: критический, постоянный.
Принять / Отклонить.
Я смотрел на эту плашку, на «принять / отклонить», и чуть не засмеялся. Какое там «отклонить». Отклонишь – и что, поедешь дальше в собачьем ящике, беглым Иваном с плашкой «разыскивается» на голове? Нет уж. Игра предлагала мне не выбор, а спасательный круг, обмотанный колючей проволокой: стань краскомом, влезь в его шкуру, поезжай к самой границе – там будет весело!
Глава 25
Принять!
Игра запустила мне гимн СССР – старый, Интернационал, после чего по глазам поплыло:
Задание «Личина» принято.
Присвоена временная роль: командир РККА. Личность – Ковалёв Николай Петрович.
Для облегчения вживания начислен стартовый пакет роли:
– Открыт навык «Строевая выучка» (ур. 1): базовое знание устава, субординации, армейского обихода. Позволяет не выдать себя в простейших ситуациях (обращение, приветствие, доклад).
Внимание! Пакет лишь маскирует незнание, но не заменяет его. Соответствие роли проверяется постоянно. Изучение – только практикой.
Гимн отгремел, и я невольно усмехнулся. Ну спасибо, удружили. «Строевая выучка», первый уровень – то есть не опозорюсь, если кто-то гаркнет мне «смирно», буду хоть знать, какой ногой топнуть и как честь отдать.
Поезд явно ускорился, качать на стыках стало сильнее, в повороты мы входили быстрее чем раньше. Я сидел в запертом купе с тремя трупами, ждал подходящего места – избавиться от тел. Дебаф давил: руки ватные, в голове муть, каждое движение давалось с трудом, будто я ворочал не своё тело, а куль с песком. Но выбора не было. Мёртвые не станут ждать, пока я отлежусь. В смысле, они конечно, подождут, но вот наступит утро, пассажиры и проводник проснутся…
Первыми «на выход» пошли воры.
Я выволок их по одному в тамбур – тяжёлых, обмякших, – и это оказалось куда труднее, чем я думал: мёртвое тело не помогает тебе, оно виснет, цепляется, наливается свинцом. Я отпер дверь треугольным ключом – тем самым, воровским, – и в лицо ударил холодный ночной ветер, полетел снег, загрохотало железо под ногами, замелькала внизу чёрная насыпь. Поезд как раз входил в поворот, замедляясь. Я дождался, пока пойдёт откос покруче, подтащил первого к проёму, перевалил через порог – и толкнул. Тело мелькнуло и пропало в темноте, покатилось вниз, в снег, под насыпь. Второго – следом, так же, без единого слова.
И вот тут игра меня достала.
Надругательство над телами умерших!
Получен дебаф: «Мертвецы за спиной» (12 часов).
– Все характеристики −1 (сверх действующих штрафов).
– Тревожность повышена, сон нарушен.
Причина: тела оставлены без погребения, сброшены с поезда.
Я привалился к стенке тамбура, тяжело дыша. Спасибо, удружили. Мало мне «нервного истощения» – теперь ещё и это, минус единица, поверх уже урезанного. Сколько дадут за командира? Или он идет «в общий зачет?».
Я с трудом вернулся в купе, задвинул дверь.
С командиром было тяжелее всего – и физически, и морально. Воры были мне никто, шпана, сами напросились. А Ковалёв… краскома я хотя бы попытался спасти, и его мне было жаль по-настоящему. Я решил не сбрасывать его под насыпь, как тех, – в грязь, под откос. Ему я приготовил другое. Реку. Ведь хоронили же раньше в воде военачальников. Ладьи у меня нет, выстрелить из лука горящей стрелой тоже не получится. Ну хоть так…
С огромным трудом, спотыкаясь, вытащил тело в тамбур. Дебаф высасывал силы, руки дрожали, спину ломило, а Ковалёв был крепкий, ладный мужик, тяжелее меня. Небо за окном стало сереть, я стоял ждал какой-нибудь речки. И впереди загудело, изменился звук колёс – мост. Длинный, а внизу, в предрассветной мгле, – широкая тёмная вода, уже не схваченная льдом на стрежне, дышащая паром.
Я снова отпер дверь. Ветер, грохот, пролёты ферм мелькают…
– Прости, командир, – сказал я вслух, и голос сорвался. – Прости. Не по злобе. Так вышло. Пусть тебе там будет…
Земля пухом? Звучит глупо. Царствие небесное? Так я неверующий.
Я столкнул тело.
Оно ударилось о ферму и ушло вниз, в серую воду, почти без всплеска – мост был высок, – мелькнуло и пропало, поглощённое рекой. И в тот же миг игра ударила снова, жёстко, без пощады:
Дебаф «Мертвецы за спиной» усилен.
– Снято 5 единиц Здоровья (осквернение мёртвого тяжелее осквернения многих).
– Добавлен эффект «Печать Каина» (12 часов): окружающие бессознательно сторонятся вас. Незнакомцы испытывают смутную тревогу и неприязнь рядом с вами, хуже идут на контакт, охотнее замечают и запоминают. Социальные взаимодействия затруднены, шанс, что на вас напишут донос повышен в 2 раза.
Меня качнуло – то ли от ветра, то ли от этих слов. Я с трудом закрыл дверь, привалился к ней спиной и постоял так, приходя в себя, глотая холодный воздух. Что-то во мне и правда сдвинулось за эту ночь. Я не стал об этом думать, просто не мог сейчас.
Обратно до купе я добирался как пьяный – держась за стены, за поручни, переставляя ноги через силу. Ввалился, запер дверь. В купе пахло кровью и водкой. Я нашёл тряпку, смочил водой из графина и принялся оттирать – с пола, с полки, с рук. Отмывал долго, тупо, механически, пока бурые пятна не сошли, пока руки не перестали быть липкими. Потом рухнул на полку, не раздеваясь, и провалился – не в сон даже, а в тяжёлое, муторное забытьё, где кто-то стоял за спиной и осуждающе смотрел.
Разбудил меня стук.
– Командир! Это проводник. Харьков! – голос за дверью, бодрый, утренний. – Стоим двадцать минут. Не надо ли чего? Чайку, покушать?
Я вздрогнул, еле смог сесть – дебаф еще действовал… За окном – станция, дневной свет, суета перрона, крики, лязг. Харьков. Полпути до Одессы проехали. Открывать нельзя, проводник меня опознает! Точнее не опознает – краскома то он видел.
– Нет, – отозвался я, не открывая, стараясь, чтобы голос звучал глухо, даже приложил ко рту платок. – Ничего не надо. Спасибо. Отдыхаю.
– Как знаете, – проводник потоптался и ушёл.
И я продолжал валяться на полке. Потом собрался, нашел в чемодане Ковалева тормозок с едой. Сало, черствый хлеб. Поел. Выждав пока вагон затихнет, быстро сгонял в туалет – дыра в полу, вот и весь сервис. Завалился обратно спать.
Ещё сутки, пока поезд тащился дальше на юг, – лежал в своём купе пластом, отгородившись от мира запертой дверью, отходя от той ночи. Дебафы висели гроздью, тянули силы, и я почти не вставал.
Чтобы хоть чем-то занять голову и не сойти с ума наедине с собой, я решил заняться делом. Мне ехать к военным, принимать взвод, о котором я не знал ровным счётом ничего. Пора было разобраться, во что я влезаю. Я собрался с силами и вызвал Тима.
«Справку. Сапёрно-маскировочные взводы РККА. Что это, зачем, чем занимаются, кому подчиняются».
«Запрос принят. Категория: военное дело, специальные подразделения. Стоимость – шесть трудодней».
«Плачу».
И Тим развернул передо мной то, от чего я, даже разбитый и обессиленный, присвистнул про себя.
'СПРАВКА. Сапёрно-маскировочные взводы РККА.
Под безобидным названием «сапёрно-маскировочный взвод» в 1933–1934 годах в Красной Армии созданы первые штатные подразделения армейского специального назначения – разведывательно-диверсионные. Прообраз того, что позже назовут спецназом.
Происхождение. Формировались согласно директиве по западным приграничным округам. Разворачивались вдоль всей западной границы – от Финского залива до Чёрного моря, а также на Дальнем Востоке. Численность – по сорок человек. Взвод придавался стрелковой дивизии, но по существу это не сапёры: название маскировочное, для прикрытия истинных задач.
Подчинение. Административно – при сапёрном батальоне дивизии. Фактически – в оперативном подчинении начальника разведки дивизии (разведывательного отдела штаба). То есть подразделение разведки, спрятанное в инженерных частях.
Задачи. В случае войны – действия в тылу противника: разведка, диверсии на коммуникациях, подрыв мостов, железных дорог, узлов связи, складов; создание и обеспечение партизанских баз; нарушение управления и снабжения врага. В мирное время – подготовка к этому: изучение приграничной территории противника, отработка скрытых переходов границы, минно-подрывное дело, маскировка, выживание, стрельба, рукопашный бой, топография, иногда языки сопредельной стороны.
Отбор жёсткий: физически крепкие, выносливые, психологически устойчивые, с чистой анкетой, преимущественно члены партии и комсомольцы. Командиры проходят специальную подготовку на закрытых курсах при разведуправлении.
Оснащение. Стрелковое оружие, взрывчатка, средства связи (в том числе радио), маскировочное снаряжение. Взвод – самостоятельная боевая единица, способная действовать автономно, малыми группами, в отрыве от основных войск.
Примечание. Направление считается перспективным и засекреченным. Существование таких подразделений не афишируется.
Дальнейшая судьба: расформированы в ходе репрессий 1937–1938 гг., значительная часть личного состава и командиров арестована'.
Я дочитал – и, несмотря на дебафы, на слабость, на муть в голове, почувствовал, как во мне шевельнулось что-то похожее на азарт. Вот, значит, во что я влезаю. Не пехотный взвод с трёхлинейками, а зародыш спецназа. Разведка, диверсии, взрывчатка, радио – радио! – переходы через границу, работа в тылу врага. Ковалёв ехал командовать без пяти минут диверсантами у самой румынской границы. Да тут одних квестов и ачивок отсыпят столько, что уровень у меня будет минимум «бог».
И последняя строчка, наполовину закрытая, кольнула холодком: «расформированы в ходе репрессий тридцать седьмого – тридцать восьмого, личный состав арестован». Я въезжал в подразделение, которому через два года объявят приговор. Придется надевать шинель человека, чью должность вскоре назовут изменнической.
Впрочем, до тридцать седьмого мне ещё дожить надо было. А пока – доехать, не спалиться и принять этот необычный взвод.
Я свернул справку, закрыл глаза и под мерный стук колёс, тащивших меня всё дальше на юг, всё дальше от того, кем я был, снова провалился в тяжёлую дрёму.
* * *
Проснулся я оттого, что в купе было светло и тепло, а поезд начал притормаживать. Впервые за эти сутки я почувствовал себя не выжатой тряпкой, а живым человеком – дебафы отпустили, отвисели своё, и тело, хоть и ослабшее от голода, снова слушалось. Я сел, глянул в статы: «Нервное истощение» и «Мертвецы за спиной» пропали, из неприятного осталась только «Печать Каина», но и ей срок капал к концу. Здоровье просело до дна, кишки подводило от голода, но голова была ясная. Уже хорошо.
Я отодвинул занавеску – и не узнал мира за окном.
Снега не было. Совсем. За те сутки, что я провалялся пластом, поезд утащил меня из зимы в весну – из подмосковных сугробов на украинский юг, где февраль был уже не февраль, а натуральная весна. За окном тянулась чёрная, оттаявшая, парящая на солнце земля, голые ещё сады, беленые мазанки под камышовыми крышами, лужи, отражающие блёклое, но настоящее весеннее небо. Где-то на путях орали грачи. Пахло – я приоткрыл форточку – сырой землёй, дымом, югом. Одесса. Или уже совсем близко.
А мне пора было окончательно становиться Ковалёвым.
Я активировал «Строевую выучку» – и в голове тихо, без ощущений почти, улеглось что-то новое: как положено носить форму, как заправляться, куда что цеплять, как держаться. Не знание даже, а навык, вбитый будто в мышцы. Спасибо, разрабы, хоть тут не дали опозориться на пуговицах. Я достал из чемодана Ковалёвскую форму и стал обряжаться – впервые в жизни в военное, да ещё чужое.
Гимнастёрка село как влитая – мы с покойным и правда были одной стати. Намотал портянки вполне профессионально, в одно слитное движение. Галифе, сапоги – крепкие, разношенные по чужой ноге, но терпимо. Ремень, портупея. Два кубаря в петлицах – командир взвода. Я запихнул своё старое, гражданское, в тот же чемодан, глянул в зеркало на двери.
Оттуда на меня смотрел командир. Молодой краском, ладный, подтянутый, – если бы не бледное, осунувшееся лицо и не эта дурацкая бородка. Ее надо было убирать, и немедленно. Ковалёв на приметах – «лицо славянского типа, особых примет нет», гладко бритый военный, а не заросший беглец. Борода меня прятала в Москве, а тут, в форме, она наоборот выдавала: командиры бород не носят. Первым делом – к цирюльнику.
По коридору прошел проводник, стуча по дверям ключом – Прибываем, сдаем бельишко!
Оставалась одна тонкость – выйти. Проводник видел настоящего Ковалёва, знал его в лицо; столкнись я с ним на перроне при свете дня – и всё, легенда рухнет на первом же шаге. Значит, придется опять хитрить.
Глава 26
Я дождался, пока поезд остановится окончательно и по вагону пойдёт суета высадки, надел шинель, взял чемодан, вышел в противоположный тамбур – не тот, где дежурил проводник, – и треугольным ключом отпер наружную дверь на нерабочую сторону, к путям. Спрыгнул на щебёнку между составами, притворил дверь за собой. Огляделся – никого, только пути, вагоны, вдалеке маневровый пыхтит. Я поправил буденовку и, стараясь держаться уверенно, как человек, которому положено тут ходить, зашагал вдоль состава к вокзалу.
Вышел я к нему сбоку, смешался с потоком прибывших – и снова, как когда-то в Москве, растворился в толпе, только теперь не бродягой, а командиром РККА, на которого встречные косились уважительно и уступали дорогу. Странное, непривычное ощущение – быть не дичью, а человеком при форме и власти.
Голод скрутил так, что перед глазами плыло. Первым делом – поесть, иначе свалюсь прямо тут, посреди вокзала, и никакая легенда не спасёт. Я нашёл вокзальный буфет – светлый, шумный, с мраморными столиками и стеклянной витриной, за которой лежало такое, от чего у меня, не евшего двое суток, свело челюсти. Я взял всего и сразу: горячий, исходящий паром борщ с пампушками, тарелку с котлетой и жареной картошкой, ломоть белого хлеба, стакан компота и, не удержавшись, пирожное – кремовое, роскошное, с пудрой.
За стойкой стояла молоденькая продавщица – круглолицая, с ямочками, в белом переднике, – и, пока пробивала мне всё это, поглядывала на меня с откровенным, весёлым интересом.
– Далеко едете, товарищ командир? – спросила она, подавая борщ, и стрельнула глазами.
– К месту службы, – ответил я, и голос со сна и голода вышел хриплым – Прибыл вот.
– К нам, в Одессу? – обрадовалась она. – Ой, хорошо у нас, вот увидите. Море, каштаны скоро зацветут… – Она чуть склонила голову. – А вы кушайте, кушайте, а то бледный какой. С дороги, видать, наголодались. Добавки захотите – вы скажите, я положу.
– Спасибо, – я улыбнулся ей, впервые за долгое время просто по-человечески. – Уж наголодался, не то слово.
Я ел так, что за ушами трещало, – жадно, торопливо, чувствуя, как с каждой ложкой возвращается жизнь, как перестаёт плыть перед глазами, как теплеет внутри. Борщ был обжигающий, наваристый, пампушки с чесноком таяли во рту, котлета сочная, картошка золотая. Шкала здоровья поползла вверх, да и настроение улучшилось.
Продавщица подкладывала мне хлеба, подливала компоту, щебетала что-то про город, про погоду, про то, что Оперный театр и Воронцовский маяк – я кивал, и мне было почти хорошо. Впервые за целую вечность кто-то говорил со мной без задней мысли, просто потому, что я молодой военный, а она – хорошенькая буфетчица, и весна.
Наевшись до отвала, я поблагодарил её, оставил щедрые чаевые с воровских рублей – она зарделась и помахала мне вслед, – и вышел с вокзала уже другим человеком: сытым, отогревшимся, почти живым.
Теперь – бородка.
Парикмахерскую я нашёл неподалёку, в переулке рядом с вокзалом, – маленькую, старую, с потёртыми креслами и запахом одеколона, мыла и горячих полотенец. Хозяйничал в ней старик – сухонький, седоусый, с прямой, несмотря на годы, спиной и внимательными, выцветшими глазами. Он усадил меня в кресло, накинул простыню, оглядел мою заросшую физиономию профессионально-неодобрительно.
– Подстричься и побриться – дал команду я, устраиваясь поудобнее.
– Запустили себя, товарищ командир, – сказал он с лёгким укором, взбивая пену в чашке. – Бородищу отрастили. Военному человеку не к лицу. Сейчас поправим.
Он работал ловко, споро – намылил, взялся за опасную бритву, повёл ею по щеке уверенно, привычно, как человек, делавший это тысячи раз. Руки у него, несмотря на возраст, не дрожали.
– Хорошо бреете, отец, – сказал я. – Рука твёрдая.
– А как же, – он усмехнулся в усы. – Я, товарищ командир, полвека с бритвой. Господ офицеров брил в своё время. – Он повёл бритвой под подбородком. – Я ведь и сам служил. Ещё ту, германскую, прошёл, всю, от звонка до звонка. Начинал денщиком, закончи фельдфебелем.
– Империалистическую?
– Её, родимую. – Он отёр бритву о полотенце. – Четырнадцатый, пятнадцатый… под Перемышлем был, в Карпатах мёрз. Всё было. – Он покачал головой. – Насмотрелся я, товарищ командир, на войну эту. Врагу не пожелаешь. Молодые вон вы все, бравые, а я гляжу на форму – и вспоминаю. Только у нас погоны были, а у вас вот кубики. Другое время.
– Другое, – согласился я, и что-то кольнуло: старик прошёл ту войну, а я знал про войну, которая ещё впереди и будет во сто крат страшнее. – А не страшно было, отец?
– Страшно, – просто сказал он. – Всем страшно, кто не дурак. Только человек ко всему привыкает, товарищ командир. И к страшному привыкает. Это-то и худо. – Он закончил с подбородком, взялся подравнивать виски, потом сбрызнул меня Шипром. – Ну вот. Другое дело.
Он снял простыню, обмахнул мне шею, поднёс зеркало. Из него смотрел на меня чужой и знакомый разом человек – гладко выбритый, помолодевший, подтянутый молодой командир. Ни следа бороды, ни следа беглого Ивана. Ковалёв. Вылитый Ковалёв с приметами в удостоверении.
– Спасибо, отец, – я расплатился и сунул ему сверх щедро, от души. – Держи.
– Благодарствую, товарищ командир, – старик поклонился с достоинством старого служаки, спрятал деньги. – Дай вам бог. Служите хорошо.
Я поднялся, надел буденовку, оглядел себя ещё раз. Всё. Готов. И, уже у двери, обернулся:
– Отец, а не подскажешь – где тут штаб Перекопской дивизии? Прибыл вот, а города не знаю.
– Перекопской? – старик кивнул. – Как же, знаю, все знают. Это вам, товарищ командир, отсюда прямо, до бульвара, а там налево возьмёте и всё вдоль, мимо собора, квартала три-четыре. Большое такое здание, с флагом, часовой у входа – не пройдёте мимо. Всякий покажет, коли заплутаете.
– Спасибо.
– На здоровье. Служите, – сказал старик мне вслед.
До штаба старик указал дорогу через центр, и я не стал спешить – впервые за много дней у меня было несколько минут, когда за мной никто не гнался, и я потратил их на то, чтобы просто посмотреть город. Одесса оглушила меня после голодной, настороженной Москвы – южная, светлая, размашистая, уже по-весеннему тёплая. Широкие улицы сбегали вниз, к порту, платаны стояли ещё голые, но воздух был мягкий, пах морем, кофе. Пёстрый, говорливый народ тёк по тротуарам, с тем особым одесским говором, что я знал по книжкам и фильмам, – и никто тут не втягивал голову в плечи, не косился через плечо, как в столице. Юг жил вольнее.
Я вышел к бульвару – тому самому, что теперь звался бульваром Фельдмана, – и остановился. Внизу, за парапетом, лежало море. Настоящее, огромное, синее до горизонта, сверкающее под весенним солнцем, – оно распахнулось передо мной во всю ширь, дышало, катило барашки к порту, где дымили пароходы и кричали чайки. А от бульвара вниз, к самой воде, сбегала она – широкая каменная лестница, та самая, по которой в фильме катилась коляска и падали расстрелянные. Для меня она была Потёмкинской, из Эйзенштейна, – а здесь её называли как-то иначе, по-своему, люди неспешно поднимались и спускались по ступеням, грелись на солнце. Рядом, на полукруглой площадке, стоял бронзовый Дюк – Ришелье, – протягивал руку к морю, спокойный, зелёный от времени.
И девушки. Господи, сколько тут было девушек – весенних, оживших после зимы, в лёгких растегнутых пальто, простоволосых, смеющихся, с той южной яркой красотой, что кружит голову. Они шли под руку, стреляли глазами, звонко переговаривались, и на меня, молодого командира при форме, поглядывали с откровенным одесским любопытством, а одна, чернявая, в красном берете, поймав мой взгляд, засмеялась и что-то шепнула подружке. Я поймал себя на том, что улыбаюсь – впервые за долгое-долгое время бездумно, легко.
* * *
Часовой, молоденький красноармеец с винтовкой, при моём приближении к входу штаба подобрался, но не остановил – тлько скользнул взглядом по кубарям. Я на всякий случай козырнул, «Строевая выучка» сработала сама, на автомате. Внутри, в полутёмном вестибюле, за столом сидел дежурный, и вот тут уже пришлось предъявляться.
– Командир Ковалёв, – сказал я, доставая предписание и удостоверение. – Прибыл к новому месту службы, в распоряжение штаба дивизии. По направлению из учебной базы.
Дежурный глянул предписание, сверился с какой-то книгой, снял трубку, куда-то позвонил, назвал мою фамилию. Я стоял, держа лицо, а внутри всё подобралось: вот он, первый настоящий экзамен. Сейчас или пронесёт, или…
– В разведотдел, – сказал дежурный, вешая трубку. – Второй этаж, налево, комната двенадцать. К товарищу Гуляеву. Он теперь… – дежурный чуть замялся, – он за начальника сейчас. Идите, ждут.
«Он теперь за начальника». Я отметил эту заминку, поднимаясь по лестнице. Что-то тут было не так, что-то недоговорённое, – и это «теперь» повисло в воздухе неспроста.
Разведотдел встретил меня суетой, какой не ждёшь от штабного тыла. В коридоре и в комнатах – беготня, хлопанье дверей, кто-то с папками, кто-то выносит ящики, на лицах у командиров – не деловая озабоченность, а что-то другое, тревожное, пришибленное, знакомое мне ещё по Москве. Так суетятся не когда много работы, а когда разворошён муравейник, когда наверху что-то стряслось и все чего-то ждут нехорошего.
Комната двенадцать. Я постучал, вошёл.
За столом, заваленным папками, сидел командир – немолодой уже, за сорок, с усами, усталым, помятым лицом, с двумя шпалами в петлицах, в расстёгнутом вороте. Над головой висела плашка с 5 уровнем. Не густо. Он поднял на меня глаза – красные, невыспавшиеся, – и первое, что сделал, оглядев меня с ног до головы, – нахмурился.
– Это что такое? – сказал он вместо приветствия, кивнув на мою голову. – Вы почему в будёновке, командир? Где фуражка? К новому месту службы прибываете, представляться, а вы как с гражданской войны, чучело чучелом. Непорядок.
– Виноват, товарищ командир, – я вытянулся, лихорадочно сдергивая головной убор.
И это был правильный ответ. Усатый смягчился:
– Садитесь – проворчал он, но уже без запала, махнул рукой. – Гуляев. Павел Александрович. Врио начальника разведотдела дивизии. Врио, – повторил он с нажимом и невесёлой усмешкой. – Временно исполняющий. Понимаете, да?
– Не совсем, товарищ командир.
Гуляев посмотрел на меня, потом на дверь – прикрыта ли, – и понизил голос.
– А того, кто должен был вас принимать, – начальника разведотдела дивизии, – нету больше. Взяли неделю назад. И его, и ещё двоих из отдела. – Он потёр лицо ладонью. – Вскрыли, понимаешь, группу. Троцкистскую. Прямо у нас, в разведке дивизии. Кто б мог подумать… – Он осёкся, будто сказал лишнее, и глянул на меня остро. – Вы это к чему знать должны? К тому, что я только вникаю в дела, а тут ещё вы со своим маскировочным взводом мне на голову. Давайте документы.
Я подал ему предписание, удостоверение, выписку. И – помедлив секунду – большой запечатанный конверт, тот самый, из чемодана Ковалёва. Похоже с личным делом.
Гуляев сломал печать, вытряхнул бумаги, стал читать – быстро, привычно, вслух проборматывая, как читают документ, который надо занести в голову.
– Так… Ковалёв Николай Петрович, тысяча девятьсот десятого года… из крестьян, Тамбовская губерния, отец – батрак, мать – крестьянка, оба умерли… сирота, стало быть. – Он посмотрел на меня сочувственно. – Комсомолец с двадцать шестого, холост… Служба – призван, срочная, потом сверхсрочно остался, направили на командирские курсы… – Он вёл пальцем по строчкам. – Ага, учебная база Разведупра, спецподготовка. Так, что тут у нас… радиодело – есть, подрывное дело, взрывник – есть, маскировка, скрытое передвижение… вождение автотранспорта. Ого, дзюдо у самого Ощепкова в ЦДКА⁈ Ишь ты… – Он поднял на меня глаза, и в них впервые мелькнуло что-то вроде уважения. – Полный набор. Радист, взрывник, шофёр, дзюдоист. Универсал. Такого нам как раз и надо во взвод, обеими руками. – Он отложил бумаги. – Повезло вам, Ковалёв. В другое время я бы вас мурыжил, проверял, притирался. А сейчас – не до того. Люди нужны, взвод сформировали, а он без командира! Так что принимаю без разговоров.
