Текст книги "Красный код (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Поверх всего в углу зрения зажглось и побежало:
Стартовый бонус активирован: «Буст». Все характеристики ×2. Действует: 1 минуту. Секунд осталось. 60, 59…
Время замедлилось, растянулось, но цифры таяли – и это был весь мой запас. Шестьдесят секунд бога, а потом снова обычный пацан на лестнице с двумя конвойными.
Некогда думать. Только делать.
Я опустил руку в карман, надел кастет. Мощным ударом ноги в спину Гаврилова отправил того катиться вниз по лестнице и тут же, с разворота, зарядил «безымянному» в голову кастетом. Хруст, вскрик…
В углу зрения полыхнуло сразу гроздью:
Критический удар! Цель обездвижена… Внимание: атакован сотрудник Особого сектора… Объект получил урон… Достижение: '…
Я смёл эти строки в сторону, как паутину, не читая. Минута шла, летела, нового буста не будет. Внизу раздались крики, орал Гаврилов. К нему по лестнице катился окрававленный «сотрудник Особого сектора». Его шляпа летела вниз отдельно.
Куда дальше?!?
Вниз – нельзя. Внизу двор, машины, «воронок», отец, ещё чекисты. Внизу смерть.
Назад, в квартиру? Тупик. Мать, Лёвка, окна, явно не первый и не второй этажи. Крысоловка.
Значит – вверх, на крышу.
Я рванул наверх, через две ступени, через три, легко перепрыгивая по пол пролета. Ноги несли меня как на пружинах. С такими бустами бумеры-игроки будут счастливы, спасибо разрабам!
Мимо своей площадки, выше, выше – туда, где лестница упиралась в последний этаж и узкий пролёт к чердаку. Гулкий топот внизу, крики: «Стой! Стоять!», кто-то уже ломился следом. 49, 48…
Наверху – дверь на чердак. Низкая, дощатая, запертая на висячий замок с накладкой. Я не тормозя, с разбегу, всем корпусом впечатал в неё ногу – удар пришёлся рядом с замком, доски хрустнули, накладка вылетела с мясом, с гвоздями, дверь распахнулась внутрь, в темноту, пахнувшую пылью, голубиным помётом и морозом.
В глазах вспыхнуло:
Поздравляем! Вы достигли нового уровня! Иван. Уровень 2.
Некогда. Смахнул. Влетел в чердачную темень, перемахивая через балки, через какой-то хлам, на свет – впереди, в дальнем конце, серело слуховое окно, и за ним, в морозной мгле, лежала крыша.
43… 42…
Я вышиб раму плечом и вывалился наружу – на жестяной скат, под чёрное январское небо, в обжигающий ледяной воздух. Москва лежала внизу тёмной, спящей, в редких огнях. Ветер ударил в лицо, под ногами, заиндевелая, круто уходящая вниз, блестела в звёздном свете крыша. Все, тупик.
Глава 7
Я заметался по крыше.
Скат уходил вниз, к жестяному жёлобу, за ним – провал улицы, чёрный, глубокий, пять этажей пустоты. Я стоял на коньке, хватая ртом ледяной воздух, и мороз уже вцепился в голые руки, в лицо, полез под расстегнутый полушубок.
38… 37…
А сзади, из слухового окна чердака, уже лезли.
– Сто-о-ой! Стой, сука-а!
Сезин. Голос сорванный, злой. За ним – топот по чердаку, ещё двое или трое. Луч фонаря шарахнул по скату, по трубам, поймал меня, ослепил.
И тогда я увидел – не тупик. Через провал переулка, ниже метра на полтора, лежала соседняя крыша. Перепрыгну? А если разбежаться? Узкий переулок, метра три. Может, три с половиной.
С бустом – прыгну.
Я разбежался по коньку, по заиндевелой жести – «удвоенные» ноги держали, как кошачьи, – и прыгнул. Переулок распахнулся подо мной чёрной пропастью, ветер ударил в лицо, и время, растянутое бустом, дало мне прожить этот полёт весь, по сантиметру, – а потом жесть грохнула под подошвами, я упал на четвереньки, проехал по льду, зацепился за трубу. Живой.
Сзади заорали. Грохнул выстрел – первый. Пуля вжикнула где-то выше, с визгом срикошетила от кровли. Я не оглядывался. Вскочил и побежал по коньку, пригибаясь, а за спиной хлопало и вспыхивало: они лезли следом, они прыгали – кто-то из них тоже решился, я слышал грохот приземления, мат, топот. Сезин гнал их вперёд, как гончих.
Крыши Москвы стелились передо мной в звёздном свете – горбатые, обледенелые, в трубах, в голубятнях, соединённые в бесконечный лабиринт. Я бежал, прыгал через коньки, скатывался по скатам, тормозя каблуками о жёлоба. Пули свистели – они стреляли на бегу, не целясь, но их было много, и свист этот, тонкий, злой, каждый раз продирал до костей. Одна цокнула в трубу прямо перед лицом, брызнула кирпичной крошкой.
29… 28…
Очередной провал – переулок шире прежнего. Я прыгнул, долетел, покатился. Сзади – крик. Не мне: один из преследователей, прыгнув следом, не долетел или поскользнулся на кромке – короткий, страшный, обрывающийся вопль, потом глухой удар внизу. И тишина на секунду, и мат Сезина, и снова выстрелы, ещё злее.
Система вспыхнула гроздью:
Преследователь выбыл. Осталось: 3.
Достижение: '…
Внимание: уровень Риска повышен до…
Некогда! Смахнул, не читая. Плечом вперёд, через конек, вниз по скату, вверх по следующему.
И тут меня ударило.
В левое плечо – будто с размаху ткнули раскалённым ломом. Меня крутануло, ноги разъехались на льду, и я грохнулся на скат, поехал вниз, скребя ногтями по жести, зацепился за какой-то крюк. Боль пришла на полсекунды позже удара – вспыхнула, разлилась от плеча по всей левой стороне, горячая, мокрая. Подстрелили! Полное, сука, погружение! Меня подстрелили, по-настоящему, и болело реально. Все как обещал куратор, чтоб его…
В углу зрения тревожно замигало:
Здоровье: 7 → 5. Ранение: огнестрельное, левое плечо. Кровотечение: активно. Здоровье: 5 → 4…
Цифра таяла на глазах. Кровь уходила, и с ней уходили очки – те самые, в которые я вложил почти все трудодни. Я лежал на обледенелом скате, хватая воздух, и в глазах плыло.
Всё. Это конец. Заработал маме на имплант…
19… 18…
Буст догорал. А впереди – я видел, вывернув голову, – лежала последняя крыша этого квартала. Дальше дома обрывались: широкая улица, не переулок, а настоящая улица. Но до той крыши было далеко. Безнадёжно далеко для человека с дыркой в плече. Метров пять, если не все шесть.
Сзади скребли и топали. Ближе.
– Где он?
– Ищите!!
Надо справиться. Надо, Лёха, надо, вставай!
Я поднялся. Как – не знаю. Правой рукой оттолкнулся, левая висела, полушубок на плече набух тёмным. Разбег по коньку – каждый шаг отдавался в плечо белой вспышкой, – жёлоб, кромка,
8… 7…
Прыжок!
На последних цифрах буста тело выложило всё, что в нём оставалось удвоенного. Меня вынесло над улицей – гигантским, невозможным, нечеловеческим скачком, каким не прыгают даже в кино на фоне зеленого экрана. Подо мной проплыли фонарь, провода, сугробы, – я летел, и ветер выл в ушах, и на какую-то долю секунды мне стало всё равно, долечу или нет, до того это было огромно.
Долетел.
Жесть встретила меня грохотом, я вложился в перекат через правое плечо – левое взорвалось болью так, что в глазах побелело, – прокатился, врезался в дымоход и замер, обняв его правой рукой.
2… 1… Бонус «Буст» исчерпан.
И всё выключилось. Сила ушла из мышц разом, как вода из пробитого ведра. Осталось обычное, смертельно усталое, простреленное тело восемнадцати лет, дрожащее на морозе. Холод обжигал легкие, я сильно закашлялся.
А с той стороны улицы, на кромке оставленной мною крыши, бесновался Сезин.
– Сто-ой! Стоя-ать! Именем… – Он вскинул наган, щёлк. Ещё раз – щёлк. Сухо, пусто. Расстрелял всё. Он опустил руку и просто орал, срываясь, матом, весь чёрный на фоне неба.
И тут меня накрыло. Адреналин, кровопотеря, эйфория уцелевшего – не знаю, что это было, но я, лёжа за дымоходом, поднял правую руку и выставил ему через улицу средний палец. От души. С чувством.
А потом засмеялся. Хрипло, глупо, не в силах остановиться. Да это же непись! Искусственный персонаж, скрипт с наганом, набор данных – а я ему фак кажу через крышу, как живому, еще и ржу от адреналинового отката. Небось в капсуле меня трясет не по– детски…. И Сезин беснуется – как живой. Нет, ну какое же погружение, а! Какое погружение!
НКВДшник с той стороны дёрнулся от моего фака, как от пощёчины, развернулся и побежал к своему слуховому окну – понятно куда: вниз, через чердак, наперерез, по улице. Погоня не кончилась. Просто взяла паузу на пять этажей вниз, через улицу…
Смех оборвался сам. Я встал, побежал к надстройке крыши. Дверца была хлипкая, на щеколде изнутри; я кривясь от боли в плече, приложился кастетом – раз, второй, – щеколда отлетела, и я ввалился в тёплую чердачную темноту.
Здоровье: 4 → 3. Кровотечение: активно. Рекомендация: остановить кровь.
Внимание: получено…
Новое сообщение…
Достижение…
Некогда, некогда! Смахнул всё скопом. Перевязаться – потом, сначала оторваться. Вниз по чёрной лестнице, через две ступени, от боли скрипя зубами, – четвёртый, третий, второй, – вышиб плечом дверь чёрного хода и вывалился во двор-колодец, в сугроб, в ночь.
Куда дальше? Надо обмануть Сезина и преследователей! Обойти их навстречу!
Дальше – как в бреду. Подворотня. Двор. Ещё подворотня. Я петлял, забирая глубже в квартал, разминувшись с преследователями буквально в двух шагах. Юркнул в тёмный переулок и чуть не споткнулся о него.
Сначала я решил – пьяный. Тёмная фигура лежала посреди переулка, неловко, наискось, полузасыпанная снежной пылью. А потом я увидел, как он лежит. Так не лежат живые – даже мертвецки пьяные. Рука подвёрнута под спину под невозможным углом, нога согнута не туда, а вокруг головы снег был тёмный, спёкшийся, и темнота эта расползлась широко, подтаяв и снова прихватившись морозом. Вокруг головы – все красное. Кровь.
Тот самый нквдэшник. Который сорвался на прыжке и кричал – коротко, страшно, в никуда.
Я стоял над ним, и меня повело – не от раны. Лицо… на лицо я старался не смотреть, но всё равно увидел: молодое, чуб, глаза полуоткрыты, и снежинки на ресницах не таяли. Ему было лет двадцать пять. Непись, сказал я себе. Скрипт. Набор данных. Код и текстуры. Но текстуры не лежат в снегу с невозможно подвёрнутой рукой, и у них не бывает недоуменного, обиженного выражения лица – будто он до последней доли секунды не верил, что с ним, бессмертным, двадцатипятилетним, такое вообще может случиться. Или бывает? Меня вывернуло на снег. Желчью, не едой.
И тут интерфейс ожил:
Задание: «Трофей». Тип: срочное, разовое.
Условие: обыскать тело. Изъять оружие и полезное имущество до обнаружения тела патрулём.
Награда: вариативна.
Внимание: действие оставляет след.
Принять / Отклонить.
Вот же бляди! Даже на таком делают игровую механику. Я секунду смотрел на плашку. Мародёрство. Обыскивать мёртвого – того самого, что пять минут назад гнал меня по крышам и, может, именно его пуля сидела бы сейчас у меня не в плече, а в затылке, если б он не сорвался…
А потом я подумал про доктора, которого у меня нет. Про документы, которых у меня тоже нет. Про восемь миллионов причин дожить до утра.
Принять.
Я присел над телом – плечо взвыло – и заставил руки работать. Быстро, не думая, не глядя в лицо. Кобура на портупее – расстёгнута, пустая… нет, не пустая: он, видно, выхватил на бегу, и пистолет отлетел вместе с ним. Я пошарил в снегу рядом – вот он. Тяжёлый, плоский, ледяной пистолет. Не наган, как у остальных, – новенький ТТ, вороненый. Не последний, выходит, был человек в своей конторе. Я выщелкнул магазин – шесть штук. Дослал обратно.
Получено: пистолет ТТ обр. 1933 г. Состояние: отличное. Боезапас: 6.
Во внутреннем кармане гимнастёрки – удостоверение в холодном кожаном переплёте. Я не стал читать – некогда, свет плохой, – сунул за пазуху. Там же – тонкая пачка денег, перехваченная аптечной резинкой. Туда же. В кармане шинели – папиросы, спички… спички! – забрал. Зачем? Хрен знает. Больше ничего не успел.
Потому что в конце переулка взвился свисток.
Резкий, злой, милицейский – он ударил по ушам, как хлыст. Бородатый дворник, в тулупе, в фартуке поверх, с бляхой, с метлой в одной руке – он стоял шагах в десяти, у своей подворотни, и свистел, выпучив глаза, набирая воздуха для крика:
– Кара-ул! Уби-ли-и…
Я рванул с места в карьер. Прямо на него – потому что переулок был один, и выход из него был один, мимо дворника. Тот, не переставая свистеть, шатнулся мне наперерез, растопырился, замахнулся метлой – смелый, чёрт, – но я ударил его плечом, здоровым, всем разгоном, и он отлетел в сугроб, задрав валенки, а свисток, звякнув, укатился под ворота. Я проскочил перекресток, вылетел на улицу, свернул, ещё свернул…
Задание «Трофей» – выполнено. Награда: +6 трудодней. Кошелек 38 → 44
Внимание: вы опознаны свидетелем. Приметы уточнены. Риск: 5, максимальный!.
Да когда же они перестанут меня долбить этими сообщениями?!?
Я побежал дальше, глотая морозный воздух пополам со злостью. Опознан. Приметы уточнены… Зато за пазухой лежали ствол, деньги и чьи-то документы, а это, как ни крути, было больше, чем всё, что у меня имелось час назад.
Свисток за спиной верещал, не унимаясь, – дворник выбрался из сугроба и отрабатывал свою бляху. Я нырнул в очередной двор и растворился в лабиринте.
Глава 8
Дальше – как в бреду. Подворотня. Переулок. Ещё двор, бельевые верёвки в инее, поленница. Я петлял, как заяц, забирая всё глубже в лабиринт замоскворецких дворов, подальше от криков, от фар, от свистков, которые уже перекликались где-то за спиной. Мороз глушил боль, и за это ему спасибо. Московская зима форева!
Наконец я привалился за какой-то поленницей, в глухом чёрном углу между сараями, и прислушался.
Тихо. Только сердце стучит как бешеное. Ну и ветер по жестяным крышам где-то наверху мотыляет.
Оторвался!
Теперь можно уже в спокойном темпе.
Я петлял по кварталу ещё с полчаса, не меньше – короткими перебежками, от тени к тени, замирая при каждом звуке. Дворы, сараи, поленницы, снова дворы. Постепенно до меня стало доходить, где я.
Слева, за крышами, поднималась громада – серая, тяжёлая, во весь квартал, с тёмными рядами окон. Я её узнал. Дом на набережной – так его будут звать потом, при мне звали. Главное жилое здание правительства, махина для высших совслужащих и начальства, про неё я читал: половину жильцов этого дома скоро пересажают и перестреляют, из подъездов будут исчезать семьями – воронки будут не успевать приезжать. А по ту сторону реки, за чёрной полосой замёрзшей Москвы-реки, подсвеченные редкими огнями, стояли башни. Кремль. Совсем близко – рукой подать. Зубцы стены, тёмные ели, и где-то там, у реки, – Тайницкая, с отцовским золотом в замурованной галерее. Это мне ее получается надо будет ломать?
Выходит, мы жили в Замоскворечье, у самой Болотной. Я хмыкнул: квест «Наследство» лежал от меня в пятнадцати минутах ходьбы. И в миллионе лет недосягаемости.
Холод дожимал. Плечо дёргало, в ботинках хлюпало. Надо было под крышу, срочно.
Подъезд нашёлся сам – обычный чёрный ход бывшего доходного дома, дверь просто прикрыта. Не заперта, заходи кто хочет. Хрен бы я в своём времени так спрятался – там всё на кодовых замках, домофонах, магнитных ключах, консьержках и камерах. А тут – толкнул дверь и вошёл. Спасибо, товарищи, за доверие между людьми. Построим вместе светлое цифровое будущее!
По лестнице я поднялся на самый верх. Чердачная дверца – на честной щеколде, даже кастет не понадобился. Внутри было темно, пыльно и – главное – тепло: вдоль кирпичной стенки шла обмотанная тряпьём труба отопления, горячая. Я привалился к ней спиной, сполз на кучу какого-то ветоши и с минуту просто дышал.
Потом занялся плечом.
Стянул полушубок – левый рукав отяжелел, задубел от крови. Рубаха прилипла. Я отодрал её, зашипев, и прощупав рану – света-то нет!
Повезло. Дважды повезло. Пуля прошла навылет, через мякоть трицепса, – вырвало кусок мяса, края рваные, но кость цела и крупные жилы, похоже, тоже: рука двигалась, хоть и с болью. Полушубок, который сунули мне в квартире, погасил удар – овчина съела урон.
Я оторвал зубами и здоровой рукой полосу от подола рубахи, сложил обрывок втрое на рану и перетянул плечо как смог – туго, через подмышку, узлом у шеи. Заныло, зато вскоре перестало течь.
Здоровье: 3. Кровотечение: остановлено. Состояние: стабильно. Регенерация: замедленная (голод, холод, усталость).
Тройка из семи. Больше половины меня осталось на тех крышах. Но цифра застыла – и это было главное.
Где-то в темноте зашуршало. Потом ещё. Из-за балки выскользнула тень, за ней вторая – крысы. Наглые, здоровые, чердачные, они шли на запах крови деловито, как по заданию. Одна сунулась прямо к ноге – я пнул её, она отлетела, обиженно пискнув, и тут же пошла на второй заход. Я пнул снова. Так и сидели: я у тёплой трубы, они по периметру, ждали, когда я ослабну. Не дождётесь! Еще потрепыхаюсь. И попишу репорты админам. Но сначала…
Раз появилось время – пора разгрести то, что я весь вечер смахивал.
Я потянулся к мигающему уголку интерфейса, и лог развернулся – длинный, как простыня. Сообщения открывались в том же порядке, в каком я их сметал.
Критический удар! Цель обездвижена. Урон ×3 (внезапность, оружие: кастет).
Внимание: атакован сотрудник Особого сектора ЦК. Идентификация объекта: [данные закрыты]. Взаимодействие зафиксировано.
Достижение: «Дерзость города берёт». Впервые атакован противник со скрытым уровнем. Награда: +3 трудодня.
Достижение: «Первая кровь». Нанесён первый урон противнику. Награда: +1 трудодень.
Поздравляем! Вы достигли нового уровня! Иван. Уровень 2. Доступно очков характеристик: +2 (не распределены).
Преследователь выбыл. Осталось: 3.
Внимание: уровень Риска повышен. Риск: 4 → 5. Причины: нападение на конвой; нападение на сотрудника Особого сектора; побег из-под ареста; гибель сотрудника при преследовании. Статус: объявлен в розыск (Москва). Ориентировки телефонограммами: в течение 2 часов.
Ранение: огнестрельное. Здоровье 7 → 3. ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ, ВОЗМОЖНА СМЕРТЬ.
Задание «Сорваться» – ВЫПОЛНЕНО. Уйти от конвоя: успешно. Оценка исполнения: высокая (нейтрализованы двое, преследование сброшено). Награда: 20 трудодней. Бонус за дерзость исполнения: +5 трудодней.
Итого 44 трудодня! Я перечитал. За один вечер – больше, чем все мои подъёмные. Побег окупился, и окупился жирно: игра щедро платила за риск. Вот, значит, как тут зарабатывают по-настоящему – не нормы на заводе перевыполнять. Опасно жить выгодно. Запомним.
А ниже висело ещё одно, и от него я замер:
Открыта ветка умений: «ТЕНЬ». Условие открытия: успешный побег из-под ареста. Доступен выбор начального умения (1 из 3):
«Тихий шаг» – передвижение без шума, скрытность в движении. Пассивно снижает шанс обнаружения.
«Чуйка» – обострённое чувство опасности. Предупреждает о засаде, слежке, недобром взгляде за секунды до.
«Личина» – умение носить чужую роль: походка, говор, повадка. Основа выживания под чужим именем.
Выбор окончателен. Совет: выбирайте под свой стиль игры.
Я долго смотрел на эти три строчки. Рука сама тянулась ткнуть – «Чуйка», конечно, «Чуйка», с ней бы я ту пулю… Стоп. Я одёрнул себя. Выбор окончателен. А я ранен, голоден, на адреналиновом отходняке – не лучшее состояние для окончательных решений. И я ещё не знаю, как буду выживать дальше: тенью по подворотням («Тихий шаг»), звериным чутьём («Чуйка») или под чужими документами («Личина» – а ведь чужие документы уже маячили в моих планах…).
Подожду. Утро вечера мудренее. Я свернул выбор, не трогая, – пусть висит.
И последнее в логе. Конвертик – не пустой больше. Первое письмо.
Отправитель: куратор проекта. Тема: С прибытием!
'Алексей, добрый день! (Или что там у вас сейчас – ночь?)
Поздравляю с успешной загрузкой. Все показатели капсулы в норме, погружение прошло штатно, мю-ритмы стабильные – вы, если это слово тут уместно, отлично спите.
Напоминаю: вы не просто играете, вы работаете. Нам важно всё: впечатления, странности, баги, несоответствия эпохе, поведение персонажей, работа интерфейса. Не геройствуйте сверх меры – но и не отсиживайтесь: оплата, как вы помните, привязана к насыщенности сессии и ее длительности.
Пообщался с вашей мамой – очень милая женщина, волнуется за вас. Успокоил, как мог, выслал ей вашу фоточку в капсуле. Черкните ей пару строк, как сможете, я перешлю.
Репорты отсылайте обратным письмом на этот адрес. Поддерживаются текст и аудио: просто наговорите сообщение – система запишет и прикрепит сама. Хотя бы раз в игровую неделю, но лучше чаще.
Удачи, Алексей. Мы за вас болеем.
Аркадий Петрович'.
PS Скайнет утвердил курс трудодней. Он весьма высок. Один к ста! Один трудодень – сто цифровых рублей. Расчеты пока привязаны к окончанию игры, но в будущем возможны и внутриигровые переводы и конвертации.
«Мы за вас болеем». Я перечитал письмо дважды. Ровное, казённое – и ни слова о том, что я тут, вообще-то, уже продырявлен, объявлен в розыск и сижу на чердаке в компании крыс. Курсом хвастаются… Он и правда, хорош, считай больше четырех кусков поднял на прыжках по крышам…
Я ткнул «ответить», выбрал аудио и, придвинувшись к тёплой трубе, зашептал – вслух, в темноту, чувствуя себя одновременно идиотом и шпионом:
– Аркадий Петрович, здравствуйте. Это Алексей. Репорт номер один, полёт… ну, скажем так, нормальный. – Я хмыкнул и тут же скривился от боли в плече. – По порядку. Погружение – фантастика, у меня нет слов. Это не графика, это жизнь: запахи, холод, боль. Про боль отдельно: в меня стреляли, попали, и я вам официально заявляю – все по-настоящему. Понимаю, что механика, что тестировать надо, но вы там это… предупреждайте жирным шрифтом, что ли. Не каждый бумер такое переживёт, инфаркт схватит ваша целевая аудитория. Дисклеймер на каждой странице договора под подпись. Иначе засудят.
Крыса снова сунулась к ноге. Я отпихнул её ботинком.
– Дальше. Стартовая локация – жёсткая. Меня загрузило в семью, которую в первую же ночь пришли арестовывать. Если это у вас называется «случайная точка входа» – поправьте генератор, новичков так нельзя. Хотя динамика, конечно… динамика есть, не скучал ни минуты. Неписи – отвал башки. Опер, который меня конвоировал, распорядился дать мне пальто, потому что мороз. Скрипт, а заботливый. А потом гнал меня по крышам и орал матом так, что я чуть не поверил, что он живой. Вопросы у меня к другому: за одним персонажем уровень скрыт наглухо, каким-то «инеем». Это фича или баг? Отпишите.
Я помолчал, подбирая слова.
– Из ошибок: пока ничего серьезного не заметил, все очень аутентично. Курс обмена трудодней на рубли впечатляет, спасибо, что развиваете игру, не останавливайтесь. Интерфейс в остальном удобный, лог хороший, буст на первом квесте – моё почтение, передайте разрабам, что это лучшие шестьдесят секунд моей жизни.
Крысы шуршали. Плечо ныло. Я вдруг понял, что улыбаюсь.
– В общем, так, Аркадий Петрович. Жив, адаптируюсь, из сессии выходить не собираюсь. Постараюсь продержаться долго. Очень постараюсь…
Я осёкся – что-то меня понесло не туда. Стёр бы последнюю фразу, да пусть остаётся. Честный репорт – честнее некуда.
– Конец репорта. Отправляй.
Письмо свернулось в конвертик и утекло – туда, наружу, в настоящую реальность.
Второе письмо я отправил для матери. Тоже голосовухой. Жив, здоров (тут соврал), бодр. Играю за Советский союз, живу в Москве, тут прикольно! Впервые увидел изморозь на стеклах изнутри. В нашей современной жизни везде стеклопакеты, а в 30-х много чему удивляться приходится.
Наговорив про 30-е тоже осекся. Мама не дура, поймет про эпоху все. Остаток сообщения оказался скомканным, люблю, целую, победа будет за нами…
Закончив со всеми коммуникациями, я подтянул полушубок под голову, пнул наладившуюся было ко мне крысу и закрыл глаза. В сон провалился моментально.
Глава 9
Проснулся я от холода и голода разом – они вцепились с двух сторон, как те крысы. За слуховым окошком серело: поздний январский рассвет только продирался. Плечо задубело, повязка присохла – тронул и зашипел.
Здоровье: 3. Регенерация: замедленная (голод, холод).
Понял, понял. Организм требовал еды, тепла и покоя, а у меня не было ни первого, ни второго, ни третьего.
Думай, Лёха. Думай, пока тебя не начали искать всерьёз.
Домой, к матери? Нельзя. Там теперь наверняка засада. Приду – возьму и себя, и мать с Лёвкой утяну: скажут, укрывала беглеца. Хотя членов семьи изменников Родины вроде высылали из Москвы? Или арестовывали? Я уже потянулся запросить справку у ИИ, но остановился – на меня выпрыгнула большая зеленая жаба. Не транжирь денежки, Леша – сказала она, гнусно усмехнувшись – Они тебе для выживания понадобятся!
К родне метнуться? Но память Ивана у меня не сохранилась, ничего про семью я не знал. Впрочем и тут можно решить все справкой.
– Небесплатной! – прокричала мне на ухо жаба
Вокзал? Уехать из Москвы, раствориться… Я сам себе усмехнулся. На вокзалах – облавы, проверки документов у каждого подозрительного, а у меня документов – ноль, зато дырка в плече и полушубок в кровище. Меня выдернут из толпы на первом же перроне.
И главное – я ещё не понимал до конца, насколько всё плохо. В НКВД сейчас небось скандал: восемнадцатилетний пацан, сын арестованного, ушёл из-под конвоя, положив двоих. Такое не прощают и не забывают – это им как плевок в лицо. Но кого именно я положил? Вот что не давало покоя. «Сотрудник Особого сектора ЦК» – сказала система. Что это вообще за зверь такой – Особый сектор? Почему его уровень был скрыт? И что этот человек делал на рядовом, в общем-то, аресте?
Я покосился на кошелёк: 44 трудодня. Могу себе позволить. Я с большим усилием задавил жабу, нажал на Красный серп и молот. Тот отозвался сразу:
– Слушаю, Алекс.
«Справка. Особый сектор ЦК. Что это, кто это, и что за человек был на нашем аресте. Подробно».
– Запрос принят. Стоимость – один трудодень. Подтверждаешь?
«Подтверждаю».
Кошелёк: 44 → 43. И поплыли строки:
СПРАВКА. Запрос: Особый сектор ЦК ВКП(б). Функции, статус, интерес к делу.
Формально: Особый сектор ЦК – подразделение аппарата ЦК партии. Преемник Бюро Секретариата и Секретного отдела ЦК; текущее наименование носит с 1934 года. Задачи по документам: секретное делопроизводство, шифропереписка, обеспечение работы Политбюро и лично генерального секретаря. Руководитель – Поскрёбышев Александр Николаевич, личный помощник Сталина.
Фактически: личная спецслужба Сталина, выстроенная им с начала двадцатых внутри партийного аппарата и тщательно скрытая за канцелярской вывеской. Через Особый сектор проходит вся информация, предназначенная вождю; здесь хранятся закрытые досье на всех значимых деятелей партии, армии и госбезопасности – включая руководство самого НКВД. Сектор стоит НАД ведомствами: он наблюдает за наблюдающими. Собственная агентура внутри аппаратов, собственные каналы, оперативные сотрудники и подчинение – одному человеку. Неофициальные названия в узком кругу: «Бюро», «личная разведка Хозяина».
Отношение к текущему делу: «Кремлёвское дело» – операция особой важности, ведётся НКВД (Молчанов, Каган, Паукер), но под прямым контролем Сталина. От ЦК «Кремлёвское дело» курирует Ежов. Контроль осуществляется по двум линиям: официальной (протоколы допросов ложатся на стол вождю) и негласной – через представителя Особого сектора, прикреплённого к делу. Куратор от Бюро наблюдает за самим следствием: не тянут ли, не ведут ли собственную игру. НКВД о статусе наблюдателя осведомлён частично и тяготится им.
Вывод по объекту «человек в штатском»: с высокой вероятностью – тот самый прикреплённый наблюдатель Особого сектора при «Кремлёвском деле». Присутствие на аресте Синелобова – штатная проверка работы опергруппы. Скрытие уровня: лица данной категории не подлежат идентификации стандартными средствами.
Внимание. Нападение на сотрудника Особого сектора – событие экстраординарное. Информация о нём достигнет руководства сектора в течение часов. Ожидаемая реакция: розыск с привлечением ресурсов, превышающих обычный уголовный и даже ведомственный порядок. Рекомендация: исключить появление в людных местах, у родственников, на транспортных узлах.
Строки дотаяли, а я сидел, привалившись к остывающей за ночь трубе, и чувствовал, как по спине ползёт холод, не имеющий отношения к морозу.
Вот теперь картинка сложилась. Целиком.
Я не просто сбежал из-под конвоя. Я проломил кастетом голову человеку Сталина. Личному наблюдателю с самого верха, глазам Хозяина при деле государственной важности. Завтра – да какое завтра, уже сегодня – короткая записочка про меня ляжет на тот самый стол с зеленой скатертью. «Сын арестованного Синелобова при конвоировании напал на прикреплённого сотрудника Бюро, скрылся».
Вся Москва встанет на уши, начнутся облавы. Прочешут квартал за кварталом, поднимут дворников, управдомов, осведомителей в каждом дворе, пустят собак по следу – а следа у меня за спиной, между прочим, целая кровавая дорожка. Ориентировки уже, наверное, стучат на машинках: восемнадцать лет, худощавый, ранен в левое плечо, полушубок со следами крови.
Прятаться. Немедленно, глубоко, надолго. Но – где?
И тут я вспомнил про тайник. Тайницкая башня. Замурованная галерея под ней – сухая, тайная, забытая, о которой «мало кто знает». Пятнадцать минут ходьбы. Там не найдут – туда даже не подумают искать: кто ищет беглеца ПОД Кремлём?
Идея была настолько дикая, что я даже засмеялся – и тут же оборвал сам себя. Стоп. А жить там как? Январь. Под землёй – камень, лёд, минус. Ни печки, ни еды, ни воды. У меня простреленное плечо, тройка здоровья и замедленная регенерация от голода и холода – я в этой галерее не отсижусь, я в ней тихо кончусь за пару дней, и крысы там, поди, не чета здешним. Мне нужно тепло. Еда. Питьё. Перевязка, лекарства какие-никакие – рана хоть и навылет, а загноится и всё, приехали: в тридцать пятом от заражения крови умирают, пенициллин ещё не изобрели… стоп, изобрели? – я мотнул головой, не сейчас.
Тепло, еда, лекарства, крыша – и всё это без документов, с приметами на каждой тумбе, в городе, который вот-вот перетряхнут до подкладки.
Что же делать? Куда, чёрт возьми, податься? Я сходил на крышу, посмотрел на просыпающийся город. После чердачной пыли морозный воздух ударил в лёгкие, чистый до звона. На скате, в затишке за дымоходом, лежал снег – нетронутый, слежавшийся, искристый. Я сгрёб горсть здоровой рукой и стал есть – талый холод обжигал зубы, сводил горло, и это было лучшее, что я пил в обеих своих жизнях. Ещё горсть. Ещё. Жажда отпускала понемногу, нехотя.
А потом я поднял голову – и забыл про жажду.
Москва лежала передо мной вся – утренняя, морозная, в розовом дыму рассвета.
Солнце ещё не встало, но восток уже горел – холодным, розово-золотым январским огнём, и в этом свете город был не похож сам на себя. Ни высоток. Ни стекла. Ни рекламы. Низкий, приземистый город – море крыш, белых от снега, с чёрными колодцами дворов, и над каждой второй крышей – столбик дыма: топились печи, тысячи печей. Дымы стояли в морозном безветрии вертикально, как свечи, по всему городу до горизонта.
