Текст книги "Красный код (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
И вот ещё что. Этот твой куратор проговорился, что за тестирование «хорошо платят». Алексей, я тебя прошу: если ты влез в эту историю из-за денег – из-за моих дел, из-за этого проклятого аппарата, – то немедленно прекрати. Слышишь? Я взрослая женщина, я разберусь сама, у меня есть варианты (и не спрашивай какие). Твоё дело – доучиться. Мы не для того с отцом… ладно… не будем о плохом.
Ешь нормально, если вас там вообще кормят, в этой вашей виртуальности… Куратор сказал, тебе можно написать ответ, – напиши.
Целую. Сердитая на тебя мама.
p.s. Тимофей твой, между прочим, тоже там лежит, мне его мать звонила. Два дурака. p.p.s. Фотографию из саркофага я распечатала. Повешу над монитором'.
Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз отдельно постскриптум.
И сидел, улыбаясь, как дурак. Мама! Прорвалась ко мне в 35-й! Сердитая. Ладно, она отходчивая, простит меня с универом. Я знал, что поступаю правильно.
За стеной раздался стук посуды, я свернул письмо.
* * *
Ели мы на кухне – точнее, ел я, а она больше смотрела, подперев щёку, и подкладывала. Кухонька была крошечная, но уютная: клеёнка в цветочек, буфет со стеклом, за окном синели сумерки, и на плите доходила гречневая каша с постным маслом, к которой полагались хлеб, крепкий чай с колотым сахаром и – «ты кровь потерял, не спорь» – стопка красного вина, откуда-то из кремлёвских, видно, пайков. Я ел так, что самому было стыдно, а ей, кажется, наоборот – она чуть оттаяла, глядя, и даже раз улыбнулась, когда я попросил добавки. Улыбка у неё была прямо как у Моны Лизы.
На стене бормотала радиоточка – чёрная тарелка репродуктора. Марш, потом что-то про уголь и встречный план, соц. соревнования, потом снова бравурная музыка. Мы почти перестали её слышать.
И тут марш оборвался, и другой голос – дикторский, ровный, с расстановкой – произнёс:
«Внимание. Управлением рабоче-крестьянской милиции города Москвы разыскивается гражданин, который может быть свидетелем серьёзного происшествия. Приметы: на вид восемнадцати-двадцати лет, рост средний, телосложение худощавое, волосы тёмные, был одет в овчинный полушубок со следами повреждений, вязаную шапку. Всех, кому известно местонахождение данного гражданина, просят сообщить в ближайшее отделение милиции или постовому. Повторяем…»
Ложка звякнула о тарелку. Моя.
«Свидетель серьёзного происшествия». Красиво работают. Не «опасный преступник», не «враг» – свидетель: чтобы каждая бабка у подъезда, каждый дворник, каждый добрый гражданин сдавал меня с чистой совестью, помогая, а не донося. Меня искали под легендой – как я прятался под легендой. Симметрично. По-честному, можно сказать.
Я поднял глаза. Ольга смотрела на меня – прямо, не мигая, и лицо у неё было белое. Полушубок со следами повреждений висел у неё в прихожей. Худощавый, тёмные волосы, восемнадцать-двадцать – сидело за её столом и держало её ложку.
Секунда тянулась год.
– Вот так они и ищут, – сказал я тихо, пожимая плечами. – Под легендой о свидетеле. Понимаешь?
Она молчала. Долго. Потом встала, подошла к репродуктору – и повернула регулятор. Тарелка смолкла на полуслове.
– Доедай, – сказала она ровно. – И спать. Тебе нужен покой!
Она постелила мне на том же диване – простыня пахла свежестью, – задёрнула штору, переставила графин с водой поближе. Всё это молча, точными движениями, не глядя мне в глаза. Потом надела пальто, серый платок – преобразившись из домашней в строгую, казённую, – и уже в дверях сказала, не оборачиваясь:
– Мне на суточное дежурство. Еда на кухне, воду я поставила. Из квартиры – ни шагу, к окнам не подходить. – Пауза. – Виктор Степанович.
И вышла. Щёлкнул замок – снаружи, на два оборота.
Я лежал в темноте чужой тёплой квартиры, слушал, как затихают её шаги на лестнице, и думал об одном. Только об одном.
Она заперла меня – от чужих или для своих? Сейчас она спустится, выйдет в морозную ночь, дойдёт до угла – а на углу пост, я сам его видел, – и ей достаточно четырёх слов. «Он у меня дома». Всё. Наряд, чёрный ход, никаких перестрелок – бери тёпленького, сонного.
Сдаст или не сдаст?
Я перебирал всё: как она вытаскивала волокна из раны – не сдаст; как побелела под радио – сдаст; как выключила репродуктор – не сдаст; как заперла на два оборота – …
С этим я и начал засыпать. Здоровье: 3. Регенерация: ускорена. А вот шкала «доверие Ольги» в моём интерфейсе не значилась. Самая нужная шкала – и её не было.
* * *
Сутки без неё я провёл как образцовый арестант: ел, спал, поправлялся.
Здоровье ползло вверх – 3… к вечеру 4, – рана дёргала всё реже, жар спал. Можно было изучить квартиру.
Одна комната, но какая: высоченный потолок с лепниной по кругу – наследство доходного дома, – и всё жильё выстроено вокруг пианино. Оно стояло у глухой стены, чёрное, старое, с латунными подсвечниками на передней панели и потёртостью на крышке слева – там, где её тысячи раз открывала одна и та же рука. «Беккеръ», с твёрдым знаком, дореволюционное. На пюпитре – раскрытые ноты, Шопен, ноктюрны, и поверх типографских значков – карандашные пометки, торопливые, явно профессиональные. Я тронул клавишу – тихонько, одним пальцем. Звук вышел глубокий, живой.
Остальное было скромно до аскетизма, и оттого каждая личная вещь кричала. Этажерка: медицинские учебники, подшивка «Терапевтического архива», Пушкин, Чехов – и зачитанный до бахромы Грин, «Алые паруса», с трамвайным билетом вместо закладки. Узкая кровать, застеленная по-больничному ровно. Комод, на нём – фотография в простой деревянной рамке: молодой парень в кожаном лётном шлеме, сдвинутом на затылок, смеётся у крыла биплана, весь – солнце, ветер и бессмертие. Строев П. Н., надо полагать. Погибший муж. Рядом с рамкой – мужские часы на потёртом ремешке. Я взял их – стрелки стояли. Не завод кончился: стекло было в мелкой сеточке трещин, и время под ним остановилось на без четверти четыре. Я понял, что держу в руках, – и осторожно, как гранату, поставил часы обратно.
Пианино с Шопеном, Грин с алыми парусами, разбитые часы лётчика. Вся она была в этих трёх вещах – женщина, которая ждала, что за ней приплывут, дождалась, а потом все уплыло. Мне стало тесно в груди, и я пошёл на кухню – помыть посуду.
* * *
Ольга вернулась на следующий вечер – я услышал два оборота замка и на всякий случай положил руку на ТТ. Его я забрал с комода еще вчера, даже сумел разрядить и почистить какой-то тряпкой с кухни.
Она вошла, и я сразу понял: что-то случилось. Лицо было как у человека, который сутки просидел в комнате, где очень плохо пахнет, и старался не подавать виду.
Ольга молча сняла пальто, прошла, вымыла руки, села напротив меня на кухне. Посмотрела – впервые за всё время не как врач на больного и не как женщина на подозрительного гостя. Как соучастник на соучастника. Я прямо всем нутром почувствовал, что надо выпить. По сотке. Но увы, в квартире Ольги кроме початой бутылки красного вина ничего не было. Ладно, сойдет и грузинское.
Я сходил, достал бокалы из серванта, разлил.
– Быстро ты тут освоился.
– Что случилось?
– Расскажи мне ещё раз, – сказала она тихо. – Про заговор. Только теперь – правду. Всю, которую можешь. У меня подругу арестовали сегодня. Врача общей практики.
Я обалдел.
– Как ее зовут?
– Вера Холодкова.
Прямо ии запрашивай, что отвечать… Так он трудодней спишет. А у меня и так их мало!
– А за что арестовали?
– Кто бы нам что объяснял. Пришли ваши в форме, вызвали главврача, переговорили с ним и потом ее увели.
– И все?
– И все
Ольга пригубила вино, а у меня система запушила выпадающее сообщение:
ВНИМАНИЕ! ВАМ ПРЕДЛАГАЕТСЯ КВЕСТ «ВЫПАСТЬ ИЗ КЛУБКА». ПОМОГИТЕ ОЛЬГЕ ИЗБЕЖАТЬ АРЕСТА. НАГРАДА ВАРИАТИВНА. ПРИНИМАЕТЕ? ДА/НЕТ
Конечно, да. Даже не сомневаюсь.
Новый пуш, теперь уже информационный.
Анализ угрозы. Событие: арест Холодковой В., ЛСУК. Основание (текущая фаза дела): «распространение злостных провокационных слухов» – разговоры об обстоятельствах смерти Н. С. Аллилуевой.
Прогноз по делу «Клубок»: в течение 2–3 недель следствие переквалифицирует базу дела. Формула перехода: «распространение клеветнической информации могло создавать террористические намерения». Сплетни, которыми обменивались сотрудники ЛСУКа, станут эпизодами подготовки террора. Репрессивная машина набирает ход, из короткого дела, связанного с доносом о заговоре, следствие, пытаясь повысить собственную значимость в глазах Сталина, оправдаться за провалы, начинает массово фабриковать обвинения по другим статьям.
Исход для объекта «О. Строева»: показания Холодковой о передаче слухов Строевой – вероятность фиксации в протоколе: высокая. Вызов Строевой на допрос свидетелем – вероятность: высокая, горизонт: два дня. После допроса статус свидетеля может быть переквалифицирован в обвиняемую и сразу арестована. Адвокат на следствие не допускается. Вы – единственная надежда объекта!
Ваше задание: подготовить О. Строеву к допросу в статусе свидетеля. Не допустить: самооговора, подтверждения факта сплетен, перехода в статус обвиняемой. Таймер: активен.
Я дочитал – и понял, что Ольга смотрит на меня уже давно.
– Ты сейчас где был? – спросила она тихо. – У тебя глаза… стеклянные делаются иногда.
Внимательная! Осторожнее с лицом, Лёха.
– Думал, – сказал я. – Оля, слушай меня. Тебя вызовут на допрос. Не «может быть» – вызовут, это вопрос дней. Вера на допросе начнет валить всех, с кем она общалась. На предмет смерти Аллилуевой.
– Она-то тут причем⁈ – удивилась Ольга – Жена Сталина покончила с собой три года назад!
– Но вы же между собой все это обсуждали?
– Допустим
– И в негативном ключе? Дескать, довел жену, так?
Ольга побледнела.
– Не отвечай, все и так понятно. У нас следствие умеет хорошо выбивать показания, зацепится за любой компромат. Тем более наверняка, у них в папочке уже давно лежат доносы по Аллилуевой. Теперь им дадут ход.
Глава 13
Ольга залпом допила вино, посмотрела на бутылку. Теперь уже стеклянные глаза были у нее. Я на автомате разлил еще.
– И что мне делать?
– Учиться. – Я отодвинул чашки, освобождая стол, как перед операцией. – Прямо сейчас. Я буду следователем. Ты – свидетелем. Играем всерьёз, до тех пор, пока я тебе не поверю. Готова?
– Это… как в театральном кружке? – Она нервно усмехнулась.
– Да. Только провал – не двойка. Начали.
– Я… я немного опьянела. И есть хочу – Ольга жалобно на меня посмотрела – Может завтра?
– Завтра тебя могут уже забрать в НКВД. А то, что опьянела и хочешь есть – это даже хорошо, привыкай. Допросы могут идти весь день и ночью тоже, ты будешь на них голодная, без стакана с водой, а следак может даже обедать перед тобой, представляешь? Первое, второе, компот… Потом еще и поужинает – ему из столовой управления принесут. И каждый раз, когда ты будешь сглатывать слюну, он тебе ласковым голосом будет говорить, да не мучай ты себя! Подпиши признание по-быстрому, и езжай домой. За сплетни максимум получишь условку в суде, а может и вообще пальчиком погрозят и оправдают.
– Не оправдают?
– Не оправдают. И условку не дадут. Дело переквалифицируют, сплетни станут террористическим мотивом. И ты под ними уже подписалась. Дальше опытный следак раскрутит тебя на раз, два, три. Коготок увяз, птичке конец.
– А как же адвокаты? Протест?
– Забудь. Защитник в принципе не допускается на стадию предварительного следствия – ни к обвиняемому, ни тем более к свидетелю. Адвокат появлялся только в суде, с момента предания суду. Да еще небось и будет тоже тебя убеждать все подписать. Те, которые государственные, от коллегии по назначению играют на стороне следствия. Запомни.
Я подвинулся к Ольге, положил перед собой лист бумаги – «протокол», сделал «морду кирпичом». Потом вспомнил грузного Сезина с его ровным, страшным голосом, от которого было хуже, чем от крика, – и заговорил в похожем тоне:
– Фамилия, имя, отчество.
– Строева Ольга Андреевна… – врач выпрямилась.
– Возраст? Полных лет
– Двадцать семь.
– Где проживаете?
– Большая Полянка. 12
– Где работаете?
– Врач Лечебно-санитарного управления Кремля, терапевт-ординатор.
– Вы знакомы с Холодковой Верой?
– Да, мы вместе работаем…
– Холодкова показала, что систематически передавала вам клеветнические измышления о смерти жены товарища Сталина, Аллилуевой Надежды Сергеевны. Подтверждаете?
– Нет! – выдохнула она. – Ничего такого не было!
– Стоп. – Я поднял ладонь. – Не верю. И он не поверит. Смотри, что ты сделала: у него в папке – протокол, где Вера чёрным по белому показала «рассказывала Строевой, обсуждали». Ты говоришь «не было» – значит, одна из вас лжёт следствию. Вера уже призналась, ей смысла врать нет. Значит, лжёшь ты. Всё, ты «запирающийся свидетель», с тобой начинают работать по-жесткому. Понимаешь? Прямое «нет» – это подарок ему.
– Но если я скажу «да»…
– То подпишешь, что слушала антисоветскую клевету и не сообщила. Недонесение. Тоже подарок. – Я постучал пальцем по столу. – Тебе нельзя ни «да», ни «нет». Тебе можно только «не помню». Разговоры были – вы подруги, это не скрыть и не надо скрывать. А вот содержание… Вера говорит много, быстро, обо всём подряд, за чаем, вполуха – какие темы, кто упомнит? Повтори.
Она помолчала, собирая.
– Мы с Верой… общались, да, мы вместе работаем. О чём она говорила в тот раз – не помню. Вера говорит много и обо всём. Если бы при мне звучало что-то анти… антисоветское – я бы прекратила такой разговор и сообщила руководству.
– Уже лучше. Последняя фраза – золото, её запомни. Дальше. – Я снова «надел Сезина». – Не помните, значит. А вот Холодкова помнит хорошо. Назвала дату: семнадцатое января, ваше совместное ночное дежурство, комната отдыха процедурного кабинета. Было дежурство?
– Бы… было, кажется…
Я развел руками:
– «Кажется» – это как у Станиславского, не верю. Дежурства – в графике, он проверит по журналу – никогда не мнись и не ври: дежурство было – «да, было». Мнёшься на проверяемом – он решит, что ты врёшь и в остальном.
– Дежурство было, по графику. Пили чай, как обычно. О чём говорили – не помню: обычные разговоры, работа, бытовое.
– Вот. Вот так. – Я кивнул и тут же, без паузы, сменил тон на участливый, почти ласковый: – Ольга Андреевна, ну что ж вы так зажались. Мы же понимаем: Холодкова – болтушка, наговорила лишнего, вы-то человек проверенный, вдова героя-лётчика. Вы просто подтвердите, что она вам говорила про Аллилуеву, – и мы вас отпустим, вы свидетель, к вам никаких претензий. Ей вы уже не навредите, она сама всё рассказала.
– Я… – Ольга дрогнула. Я видел, как её повело: тон, жалость к Вере, «отпустим». – Ну если она сама уже…
– НЕ ВЕРЮ! – Я хлопнул ладонью по столу так, что она подпрыгнула. – Оля! Вот здесь ломаются девять из десяти. Это его любимый ход: добрый голос, «вы же ей не навредите, она уже призналась». Враньё. Каждое твоё «подтверждаю» – это новый эпизод в её деле и первый эпизод в твоём. Добрый следователь опаснее злого, запомни: злого боишься, доброму веришь. Ответ один, тот же самый, хоть ласково спрашивают, хоть с матом: «такого разговора не помню». Как заезженная пластинка. Твоя сила – в скуке. Следователь любит эмоции, любые: страх, слёзы, возмущение – из эмоций он вьёт верёвки. Из скуки вить нечего.
Она выдохнула, потёрла лицо ладонями. Кивнула. И – я это увидел – что-то в ней щелкнуло: страх пошёл в работу, как у хорошего врача на тяжёлой операции.
– Такого разговора не помню, – сказала она ровно, чуть устало, глядя мне в переносицу. – Если бы при мне говорилось подобное – я бы разговор прекратила.
– … Верю, – сказал я. И не соврал.
Мы гоняли все это два часа. И по итогам я даже получил награду за упорство – скиллы на выборы.
– Выберите новый скилл:
Игра на гитаре Игра на пианино Игра на флейте
Ну такое себе… Квест не закрылся, если Сезин меня примет, я ему что? На флейте сыграю? Вот на Лубянке поржут следаки… Что-то тут разрабы недокрутили. Но дареному коню в зубы не смотрят – что-то выбрать надо было, выбрал пианино. Благо оно и так стояло в комнате.
Закончив с «театральным кружком», мы поели. Ольга быстро почистила картошку, бахнула ее с луком и кусками колбасы на чугунную сковородку.
Жарёха вышла царская – румяная, с золотым луком и сочными кружками колбасы. Мы её и ели со сковороды, двумя вилками, как студенты в общаге, и это почему-то было ужасно вкусно. Ольга разлила по второй, потом, кажется, по третьей.
И тут меня накрыло. Я даже не сразу понял, что это. А потом сообразил: я пьянею. В игре. Комната чуть поплыла, звуки стали круглее, теплее, лицо Ольги напротив – ближе. Здоровье в углу зрения мигнуло:
Опьянение: лёгкое. Реакция снижена. Тревожность снижена.
Ну надо же. Полное погружение, чтоб его: меня и здесь развезло с трёх бокалов грузинского. И знаете, что странно? Мне было хорошо. Впервые за… сколько я тут? Трое суток? Впервые за трое суток мне было просто хорошо, тепло и не страшно. Спасибо тебе, Скайнет, за этот вечер.
– Ты чего улыбаешься? – спросила Ольга.
– Хорошо у тебя, – честно сказал я. И это было правдой – Отдельная квартира, в туалет в очередь стоять не надо, в городскую баню мыться ходить не надо. Читай книжки, пой песни за пианино…
– Играешь? – поинтересовалась Строева
Проверим, что там накодили разработчики. Я встал, прошел в комнату. Сел на большой круглый табурет. Ольга примостилась на стуле рядом, с интересом меня разглядывая. Я откинул крышку – клавиши, пожелтевшие, тёплые на ощупь. И мысленно потянулся к навыку: играть.
Интерфейс отозвался услужливо: Навык «Игра на фортепиано», уровень 1. Выберите произведение из доступного репертуара.
И развернулся список – школьная классика, простенькое, для начального уровня. Я мысленно ткнул наугад – что-то знакомое, Бетховен, «К Элизе».
И мои руки заиграли сами.
Это было чудно и жутко одновременно. Я не играл – играли руки Ивана, вернее, играла система через них, а я был пассажиром: пальцы сами находили клавиши, кисть покачивалась, а я только смотрел на это сверху, изнутри, как во сне. Ноты всплывали в углу зрения и гасли, отыгранные. «К Элизе» поплыла по комнате – простая, светлая, чуть печальная.
Чем дальше, тем больше в раненом плече разгоралась боль, но я ее не замечал, продолжать играть.
Ольга замерла, закусила губу. Она была где-то далеко, там, вместе с музыкой.
Я закончил с Бетховеном, осмелел. Ткнул в списке дальше – Шопен, тот самый, ноктюрн, что стоял у неё на пюпитре. Руки перестроились, и полилось другое – глубокое, ночное. Ольга смотрела на меня во все глаза, и на лице у неё было написано такое изумление, что я чуть не рассмеялся. Игра-то многозадачная. Интересно, дадут мне какой-нибудь музыкальный квест? Но нет, система молчала.
– Виктор… – покачала головой Ольга, как я доиграл последние ноты. – Ты же оперативник НКВД… откуда?
– Мама учила, – соврал я легко, уже привычно. И тут мне стукнуло в голову – от вина, не иначе.
«Тим, – позвал я мысленно. – А из будущего можно? Ну, музыку. Не из этого репертуара».
– Можно, – отозвался тут же ИИ. – Полный каталог мировой музыки. Но произведения вне исторического периода – сверх базового лимита с тарификацией: одна композиция – один трудодень с повышающим коэффициентом.
Вот так вот. Не стать мне Битлами в одно лицо.
Один трудодень. За песню! Да еще с кэфами. Жаба немедленно вспрыгнула на плечо и заверещала: «Лёша! С ума сошёл⁈ Трудодень – это сотка цифровых рублей!» Я мысленно щёлкнул жабу по лбу. Ладно, один раз живём в Красном коде. Впрочем, в репорт я на эту систему нажалуюсь.
«Давай. Крис де Бург, „The Lady in Red“».
Кошелёк: 8 → 7.
И руки сами легли по-новому.
Из-под пальцев поплыла мелодия, которой в этом мире не было и не будет ещё полвека – тягучая, нежная, обволакивающая, из тех, под которые обнимаются в полумраке. Я вёл её, глядя на Ольгу – рыжие волосы в свете лампы, зелёные глаза, – и до меня доходило, что я, кажется, делаю что-то не то. Или как раз то?
Она слушала, приоткрыв губы. Грудь вздымалась, кулачки сжаты. А когда музыка стихла, спросила тихо:
– Что это⁈ Это ты сам? Сочинил?
– Нет. Слышал где-то. – Я улыбнулся. – Красиво, да?
– Очень, – сказала она и не отвела взгляд.
Между нами повисло что-то – тёплое, тугое, звенящее, как струна. И я, чтобы не спугнуть, чтобы не дать этому оборваться, сделал ход конём.
«Тим. Что-нибудь в четыре руки. Простое. Чтобы можно было вдвоём».
– «Собачий вальс», расширенная версия. Или Диабелли, детские дуэты. Первое – бесплатно, в базовом репертуаре.
– Иди сюда, – сказал я Ольге и подвинулся на табурете. – Ты же умеешь, я видел ноты.
– Я не… – начала она, но уже шла, и уже садилась рядом, тесно, потому что табурет был один и маленький, и её плечо прижалось к моему, а бедро – к бедру, и от неё пахло тем самым, яблочным, домашним…
– «Собачий вальс»! Моя основная мелодия, – сказал я севшим вдруг голосом. – Твой аккомпанемент. На счёт три.
Мы заиграли. Нескладно сначала, она сбивалась, смеялась, я подхватывал, наши руки перекрещивались на клавишах, задевали друг друга, и вот уже пошло, поехало, простенький дурашливый вальс запрыгал по комнате – а мы играли и ухахатывались, и я чувствовал каждое её движение боком, плечом, всей прижатой стороной. Она повернула голову – сказать что-то, – и оказалось совсем близко. Слишком близко.
Мы перестали играть одновременно. Последняя нота повисла и растаяла.
Тишина. Только титан где-то тихо потрескивал остывая, да тикали на комоде чьи-то другие, живые часы с кукушкой.
Я поднял руку – медленно, боясь, что она отшатнётся, – и убрал ей за ухо ту самую выбившуюся прядь. Она не отшатнулась. Она смотрела на меня, и в серо-зелёных глазах уже не было ни настороженности, ни страха – ничего, кроме неё самой, и чего-то беззащитного, распахнутого, что бывает у людей, слишком долго живших в одиночку.
– Витя, – прошептала она. – Не надо. Я же ничего про тебя не знаю.
– Знаешь, – сказал я. – Ты знаешь главное.
И это была, наверное, единственная чистая правда, что я сказал ей за всё время, – хотя я и сам не знал, что́ считаю главным.
Я поцеловал её. Осторожно, едва касаясь, спрашивая. Она замерла – на один долгий удар сердца, – а потом ответила, подалась ко мне, и её ладонь легла мне на щёку, тёплая, чуть дрожащая. Табурет предательски крутанулся под нами, мы чуть не съехали, и это вышло смешно, и мы улыбнулись друг другу в губы, не размыкаясь, и от этой улыбки всё стало просто.
Она встала, потянув меня за здоровую руку. Лампа осталась гореть на кухне – сюда, в комнату, доставал только тёплый жёлтый отсвет да синева зимней ночи из-за окна. У кровати она вдруг застеснялась, замерла, прикрыв ладонью пуговки на блузке, – и я сам стал их расстёгивать, медленно, неловко одной рукой, вторая всё ещё плохо слушалась. Зато не болела.
Под блузкой было бельё – простое, тонкой белой бязи, с узкой полоской ручного кружева по краю, с крючочками на спине вместо всего, к чему я привык. Оно было целомудренное и оттого почему-то волновало сильнее любого другого – как письмо, запечатанное сургучом. Я возился с крючочками, она тихо смеялась над моей однорукой неуклюжестью, помогала, и вино ещё пело в крови, и её кожа в полумраке была как тёплый свет…
Глава 14
Мне снова снилось странное.
Я понял это не сразу – потому что на этот раз не было ни кумача, ни зелёной лампы. Был кабинет попроще, деловой, накуренный до сизого. В нем шло совещание.
За столом сидел человек с усиками щёточкой, в гимнастёрке с ромбами, и лицо у него было брезгливо-усталое, как у врача, которому надоели симулянты. Вылезла плашечка – Генрих Ягода, нарком внутренних дел СССР, уровень 47. Ничего себе у него ранг! А сбоку, у окна, стоял курил у форточки второй – маленький, худой, с зачёсанными назад волосами, и слушал молча, не вмешиваясь. Николай Ежов. Секретарь ЦК ВКП(б), глава Комитета партийного контроля (КПК). Уровень 35.
Навытяжку перед столом стоял Сезин. Тот самый – грузный, нквдэшник, что руководил обыском у Синелобовых. Только сейчас голос был не ровный: подрагивал.
– … приняты все меры, – говорил Сезин, глядя поверх головы наркома. —. В квартире фигуранта выставлена засада, круглосуточно. Мать опрошена – показаний по местонахождению сына не дала, говорит, что ничего не знает. У всех известных родственников – тоже засады: тётка на Таганке, двоюродные в Марьиной Роще. Пусто.
– Собака? – не поднимая глаз, спросил Ягода.
– Нашли место на чердаке, где он отсиживался. Следы крови. Кто-то из оперативников в него попал. Собака след потеряла, товарищ народный комиссар. В ночь после побега прошёл снегопад, замело. Но, – Сезин сглотнул, – Ушёл, видимо, к утру.
– «Видимо». – Ягода наконец поднял глаза, и Сезин под этим взглядом словно стал меньше ростом. – Мне не нужно «видимо». Мне нужен фигурант! А еще пистолет, что он забрал у погибшего сотрудника, удостоверение.
– Просто позор! – буркнул Ежов, затягиваясь папиросой
– Дальше! – Ягода проигнорировал реплику
– Вокзалы прочёсываются усиленными нарядами. Основные шоссейные выезды из города перекрыты, машины досматриваются. Ориентировки разосланы по всем отделениям, постам, дворникам. – Сезин перевёл дух. – Лично допросил арестованного Синелобова – тот показал, что парень спокойный, тихий, к политике равнодушен. Проговорился: сын занимался боксом. В обществе «Динамо».
Ягода чуть подался вперёд.
– Бокс, – повторил он. И тонко усмехнулся. – Да еще у нас, в Динамо! Вот тебе и «тихий, спокойный». Вот откуда у мальчика поставленный удар – с одного раза, наповал. – Он побарабанил пальцами по сукну. – Тренера опросили?
– Так точно, товарищ народный комиссар. И тренера, и ребят из секции. В клубе есть наш человек. Если фигурант объявится там – за помощью, за деньгами – нам тут же сообщат.
– Хорошо. – Ягода откинулся в кресле и повернулся вполоборота – теперь он говорил не столько Сезину, сколько молчащему у окна Ежову, объясняя, отчитываясь, и оттого голос его стал вкрадчивее. – Слышите, Николай Иванович? Работа идёт. Все информаторы по городу сориентированы на него, до последнего дворника и банщика. Барахолки, вокзалы, ночлежки – под наблюдением. Мальчишка один, раненый, без денег, без документов, в чужом городе, зимой. – Он развёл руками. – Куда он денется? Долго он так не пробегает. День, два.
Ежов у окна покачал головой. Он не повысил голоса – наоборот, сказал тихо, ровно, и от этой ровности Сезин у стола покрылся испариной:
– Вы это второй день говорите. «День-два».
– Николай Иванович…
– Дело на контроле у Хозяина. – Ежов повернул голову, и я увидел его глаза – светлые, пустые, внимательные. – Лично. Вы понимаете, что это значит?. – Он покривил тонкие губы. – Если будете так тянуть, Генрих Григорьевич, – то и сами долго не пробегаете.
Ягода потемнел лицом.
– Вы мне не угрожайте, – процедил он. – В своём наркомате я как-нибудь…
– Я не угрожаю. – Ежов чуть склонил голову набок, почти ласково. – Я вас информирую. В ЦК за этим делом следят пристально. Очень пристально. И за тем, как вы его ведёте!
В кабинете стало так тихо, что я услышал уличный шум. Ягода смотрел на Ежова, Ежов – на Ягоду, и между ними, в сизом дыму, висело что-то такое, от чего у меня, у невидимого свидетеля, бежали мурашки по коже. Я и без всяких справок ИИ понимал, что вижу: не поиск беглеца я вижу. Я вижу, как один хищник примеряется к горлу другого.
* * *
Я проснулся.
Резко, будто вынырнул, – с колотящимся сердцем, весь в поту, липком и холодном. Темно. Тепло. Рядом тихо, ровно сопела Ольга, уткнувшись мне в здоровое плечо, разметав по подушке рыжие волосы. За окном – чернота, ночь, до рассвета уже не далеко.
Что за чёрт!?!
Я лежал, глядя в потолок, и ждал, пока уймётся сердце. Опять. Опять этот сон – подробный, связанный, с деталями, которых я не мог знать и не знал: бокс в «Динамо», тётка на Таганке, информатор в секции. Откуда? Во сне все было такое выпуклое, настоящее, как будто мне показали кино, снятое кем-то, кто там был.
Стоп!
Осторожно, чтобы не разбудить Ольгу, я выпростал руку из-под её головы, подложил подушку и выбрался из-под одеяла. Поёживаясь, добрался в темноте до уборной, плотно притворил дверь, сел на унитаз и потянулся к конвертику.
Наговорил тихо, одними губами, чтобы не слышала за стеной:
– Аркадий Петрович, репорт. Внеочередной. Опять сон – второй уже, из той же серии. Не Сталин на этот раз, а Ягода с Ежовым, доклад по моему розыску. И снова – куча деталей, которых мне никто не давал: конкретные адреса, факты биографии, оперативные подробности. Я это не заказывал у ИИ, слышите? Оно само вылезло. Проверьте по логам, я вас очень прошу, потому что мне это уже не нравится. Такое ощущение, что кто-то или что-то показывает мне закадровую картинку – что происходит там, где меня нет. Если это баг – то очень уж… прицельный.
Я замолчал. Говорить про Ольгу? Не скажу, все-равно по логам узнают.
Куратор же велел репортить всё – впечатления, странности, поведение неписей. А близость с неписью – это, вообще-то, тоже данные, за которые, наверное, платят. Полное же погружение, они там наверняка галочки ставят: реалистичность взаимодействий, эмоциональный отклик, вот это всё.
А как подать? По-деловому, как тестер? Мол, и так, вступил в близкий контакт с персонажем…
Ольга оказалась стеснительной до жути. Ее пришлось долго ласкать, разогревать, прежде чем она позволила снять окончательно с себя трусики и войти в нее. И даже тогда некоторое время лежала сжав глаза и переодически пытаясь сжать ноги. Удивительно, но это только заводило еще больше. Все эти сжатия-разжатия, ахи и вздохи (правда без стонов), привели к тому, что очень быстро разрядился. Правда не в нее, а на живот. Что прямо моментально расслабило Ольгу, видимо, она боялась залететь. А я же упав на подушку, первым делом запросил ии – можно ли забеременеть в игре неписи от игрока?
На что Тим ответил – «Недокументированная особенность, информация отсутствует». Ну если ИИ не знает, должен знать куратор.
Я быстро наговорил и про секс с Ольгой. Дабы не впасть в очередные сомнения, сразу нажал «Отправить». Ответа придется ждать целую неделю, может даже больше, но это и к лучшему.
Внезапно перед глазами вспыхнуло красивое окошко с советским гербом. Поплыла музыка: медная, нарастающая, парадная, из тех фанфар, под которые открывают съезды и режут ленточки. Я аж вздрогнул на холодном краю толчка.
Внимание всем участникам «Красного кода»!
Объявляется масштабное внутриигровое событие: «ОСНОВНОЙ ЗАКОН».
Страна вступает в конституционную эпоху. Начата подготовка новой Конституции СССР. Впервые за историю проекта у вас есть возможность повлиять на Основной закон государства – внести предложения, которые войдут (или не войдут) в текст, определяющий судьбу страны на десятилетия.
