Текст книги "Красный код (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Дом её оказался в глубине квартала – типичный одесский двор-колодец, с галереями, с бельём на верёвках, с одним тусклым фонарём над аркой. И вот тут, у самой арки, из тени шагнул нам навстречу человек.
Здоровенный, на голову выше меня, косая сажень в плечах, в морском бушлате, распахнутом на груди, с тяжёлыми кулаками и бычьей шеей. Во рту папироса, пахнет какой-то сивухой. Опять моряк, из портовых, явно из тех, кого лучше обойти стороной. Он качнулся и уставился на нас мутным, недобрым взглядом.
– Явилась, – процедил он, глядя на Зою. – А это ещё что за хахаль? С кем это ты шляешься, а? – Он надвинулся, дохнул новой порцией перегара. – Пока я, значит, в рейсе горбачусь, ты по катерам с кавалерами раскатываешь? С командиром спуталась?
– Следи за языком! – осадил его я.
Зоя добавила:
– Гриша, иди проспись. Ты мне никто, чтоб отчитывать. Сколько раз говорить.
Я глянул на плашку уровня. Ничего себе… Шестерка! Мне бы, по-хорошему, отступить, увести Зою, не связываться. Но что-то во мне – то ли остатки хмеля, то ли злой азарт, то ли давно копившееся желание проверить наконец в деле эту самую «самооборону без оружия», с которой я начал ветку развития, – толкнуло вперёд.
– Краском⁈ – морячок сжал кулаки, выплюнул потухшую папиросу мне на сапоги – Нашел себе девку на ночь?
Общались мы громко, в окнах дома-колодца появились лица.
– Ты бы полегче с барышней, морячок, – сказал я, заступая между ним и Зоей. – Она ясно сказала: иди проспись. Или я помогу тебе сделать баиньки.
Он оторопел на секунду – не ждал, что сухопутный вякнет, – а потом побагровел.
– Чего-о? Ты кому это, шкет? – Он навис надо мной, тыча пальцем. – Да я тебя, кубарика, одной левой в асфальт закатаю! А ну пшёл отсюда, покуда цел, и бабу мою не трожь!
– Не твоя она, ты ж слышал.
Двор продолжал оживать. Такое развлечение… В окнах галерей вспыхивал свет, отдёргивались занавески, высовывались головы – в халатах, в бигудях, – и над двором понёсся тот самый одесский аккомпанемент, без которого тут ни одна свара не обходится.
– Тю, шо там такое?
– Та Гришка-биндюжник опять до Зойки прикопался!
– Он уже не биндюжник, на судне ходет
– Мадам Каплан, зовите Абрашу, шо ж это делается, зараз убьют человека, позор нашему дому!
– Ой, командирчика жалко, молоденький такой, бледненький, шо ж он лезет на этого бугая!
– А ты не свисти под руку, дай людям культурно подраться!
Гриша размахнулся – широко, тяжело, как бьют портовые, вкладывая всю тушу. Будь я прежним, снёс бы он мне голову. Но тело Ивана отреагировало само, а поверх легла ачивка: «Самооборона без оружия» щёлкнула в голове схемой, мгновенной подсказкой, и я не отшатнулся, а поднырнул под кулак, ушёл с линии удара – он просвистел над ухом, а бухой Гриша по инерции провалился вперёд.
Я поймал его руку, крутанул – не силой, а рычагом, как подсказала система, – и здоровенный морячок, к собственному изумлению, крякнув, полетел через бедро и грохнулся спиной о булыжник двора. Копчиком.
Двор ахнул.
– Вы гляньте! Гляньте, шо делается! Командирчик-то его приложил!
– Ах ты ж мать честная! Не надо Абрашу, тут и без него весело!
Гриша взревел, вскочил – быстрее, чем я ждал от такой туши, – и попёр снова, уже осторожнее, набычившись, выставив кулаки. Мы закружили. Он ударил – я блокировал, ушёл, поймал момент и сам, коротко, зло, врезал ему в корпус, под дых, а следом подсечкой снова свалил на землю. Приём, был другой, тело слушалось, схема работала, и с каждым удачным движением внутри крепла злая, азартная уверенность.
Мягко звякнуло в углу зрения:
Навык «Самооборона без оружия» повышен до уровня 2.
Опыт боевого применения засчитан.
И почти сразу следом:
Общий уровень повышен: Иван («Алекс») – уровень 5.
Пятый уровень! Прямо посреди драки, во дворе-колодце, под причитания одесских кумушек. Я едва не расхохотался.
Но Гриша уже поднимался снова – и на этот раз в его глазах, кроме злобы, была муть отчаяния и уязвленной гордости, а рука полезла за голенище сапога. Блеснуло. Нож – короткий, обоюдоострый – и двор ахнул уже по-другому, испуганно.
– Ой, нож! Убивают!
– Гришка, дурак, брось перо, посодют!
– Милицию, милицию зовите!
Гриша, тяжело дыша, набычившись, пошёл на меня с ножом, низко, умело держа лезвие, – и весёлая драка кончилась. Шкала риска скакнула до 4, но 5-ки почему-то не дошла. Система пока не видела критической ситуации. Биндюжник – это вам не по сталинским подвалам лазить.
И тут над двором раскатился свист. Резкий, заливистый, милицейский – тот самый, от которого у всякого, кто не в ладах с законом, ноги сами несут прочь.
– Милиция-а!
– Атас, Гришка! Заметут в мусорню! Тикай!
А тут, оказывается, у морячка есть болельщики…
Эффект был мгновенный. Гриша, только что грозно наступавший с ножом, разом переменился в лице – хмель будто выдуло, осталась одна трезвая, животная тревога. Одно дело – поучить конкурентна кулаками, и совсем другое – напасться с пером в руке на командира Красной Армии. Это уже не пятнадцать суток, это статья, это срок. Он торопливо сунул нож за голенище и, пригибаясь, ходко порысил в темноту, в подворотню, только его и видели.
Я стоял, переводя дух, ещё на взводе, готовый к продолжению, – а продолжения не было. Двор похохатывал, галдел, обсуждал. Свист повторился, уже лениво, и из-под арки, шаркая, вышел его источник.
Дворник!
Немолодой, в фартуке, с метлой в одной руке и свистком в другой, который на весь этот тарарам вышел навести порядок. И, не мудрствуя, дунул в свисток, как делал, поди, не раз при всякой дворовой сваре. Никакой милиции, зачем их тревожить…
– Ходют, понимаешь, дерутся, ножами машут, – заворчал он, оглядывая двор и меня. – А людям спать! Тут вам не биндюжная, тут приличные жильцы. А ну расходись, кому сказано! И вы, товарищ командир, шли бы отсюда подобру, нечего тут.
Двор грохнул хохотом.
– Абрам Соломоныч, да вы герой! Одним свистком всех разогнали!
– Так это ж наша новая милица, околоточный! Гроза портовых!
Я и сам не удержался, засмеялся – от отпустившего напряжения, от нелепости всего этого. Здоровенный Гриша с ножом удрал от старика с метлой. Вот это финал. Хорошо, что дворник, а не милиция, – с милицией пришлось бы объясняться, показывать документы, «товарищ пройдемте», а мне это было нужно как рыбе зонтик.
Зоя, всё это время молча стоявшая у стены, подошла ко мне. В свете фонаря лицо её было бледным, но глаза – живыми, и смотрела она на меня уже совсем не так, как на катере.
– Ты как? – спросила она. – Цел?
– Цел, – я усмехнулся, потирая костяшки. – Твой Гриша больше метлы испугался, чем меня.
– Он не мой, – тихо и твёрдо сказала она. И, помолчав, добавила, разглядывая меня: – А ты, оказывается, не такой уж сухопутный. И не такой уж грустный мальчик, каким прикинулся на катере. Ловко ты его. Где это командиров так учат?
Что-то в её голосе кольнуло – не подозрение даже, а внимание, цепкое, профессиональное, так художники подмечают несоответствия. Она видела, как я двигался, и это не вязалось с образом тихого невесёлого паренька, что не пьёт и вождей не видал.
– В секретных местах учат, – уклончиво сказал я. – Служба.
Она посмотрела на меня ещё секунду – так, будто хотела что-то важное сказать, но не стала. Только чуть улыбнулась уголком рта, той самой своей усмешкой.
Двор потихоньку разошёлся. Ещё пару минут в галереях повисела тишина ожидания – вдруг чего добавят, – но добавлять было нечего, и лица одно за другим убрались за занавески, свет гас, где-то стукнула форточка. Абрам Соломоныч поворчал напоследок про приличных жильцов, шаркнул метлой раз, другой, для порядка, – и утёк под арку, унося свой свисток. Последним, обиженно, хлопнул чей-то ставень.
– Не будет дальше осложнений с этим Григорием? – поинтересовался я, чтобы не молчать
– Нет, он в рейс скоро уходит
– А почему его биндюжником называли соседи?
– Так он грузчиком в порту начинал..
Зоя вздохнула, стрельнула в меня глазками, потом полезла в сумочку – торопливо, будто боялась передумать, – вытащила маленькую записную книжку в клеёнчатой обложке и огрызок карандаша. Присела на приступок под фонарём, положила книжку на колено. Писала быстро, не поднимая головы, и я видел только чёрный отлив стриженых волос да белую полоску шеи над воротником пальто. Последнее выглядело очень возбуждающе.
– Вот, – сказала она, вырвав листок. И тут же смутилась – я заметил, как она мазнула взглядом в сторону, на окна соседей и обратно. – Домашний адрес. И рабочий, кинофабрика, отдел декораций. Там телефон есть, в конторе, я записала номер. Будешь в Одессе – звони. Спросишь меня, позовут.
Я взял листок. Карандашные строчки, лёгкие, летящие – почерк человека, привыкшего к линии.
– А если из Тирасполя напишу? – спросил я.
– Тоже буду рада. – Она сказала это просто, но щёки у неё тронуло цветом даже в этом дохлом фонарном свете. – Только, Коля…
Она вдруг подступила ближе, заговорила шёпотом, почти в ухо:
– Пиши лучше на рабочий. Не на домашний. И на имя Зои Тихославской – это моя фамилия
– Почему на рабочий?
– Тут у нас… – Она оглянулась на тёмные галереи. – Тётя Ада с первого этажа. Ящики почтовые в парадном, замочки там одно название. Она лазит. И вскрыть может.
Я тоже понизил голос до шёпота:
– Стукачка?
– Думаем с мамой, что да. – Зоя сказала это ровно, как говорят о погоде. – По её доносу уже забирали соседа. С третьего этажа, Мойше Львович, часовщик.
Ага. Значит, есть мама. Вот отчего она не позвала меня к себе – не в приличиях дело и не в морячке Грише. Дома мать, дома семейство ЧСИРовцев хозяйство, где каждый посторонний в дверях – это разговор во дворе, а разговор во дворе – это тётя Ада с карандашиком.
В углу зрения бледно, ненавязчиво проступило:
Персонаж: Зоя Тихославская. Уровень 3. [род занятий: художник-декоратор кинофабрики] · [статус: лишенка] · [отношение: заинтересованность]
Отношение читалось. Впервые за всё время игры – читалось, не пряталось под инеем. Пятёрка интеллекта работала.
И тут же, ниже:
Получены контактные данные персонажа. Канал связи установлен: почта (рабочий адрес), телефон (кинофабрика).
Внимание: домашний адрес отмечен как небезопасный (наблюдение соседей, вероятность перлюстрации).
Спасибо, система. Я сам бы не сообразил. Надо написать репорт разрабам, совсем какая-то фигня околоспамовая валится…
– Понял, – сказал я. – Пишу на рабочий адрес, Тихославской.
Она кивнула – и вдруг, быстро, без разгона, поднялась на цыпочки и поцеловала меня в губы. Коротко, крепко, и я даже ответить толком не успел – только почувствовал холодные с улицы губы и тёплое дыхание, и запах чего-то незнакомого, фруктового.
А потом отступила на шаг, вскинула ладонь к виску – шутливо, как отдают честь в кино, – развернулась и быстро пошла к своей парадной, стуча каблуками по булыжнику.
Я так и остался стоять посреди двора с рукой на полпути к козырьку новенькой фуражки.
Из темноты парадного донеслось приглушённое – не то смешок, не то что-то ещё, – и дверь стукнула.
Глава 30
Сон почти сразу начался кабинетом. Тем самым.
Зелёное сукно, лампа под колпаком, слоистый папиросный дым под потолком. Я стоял у стены, которой не было, и меня опять никто не видел.
За длинным столом сидели трое.
Ближе всех – немолодой, полный, в круглых очках, с высоким залысым лбом и лицом умного, очень усталого человека. Плашка проступила сама: Литвинов Максим Максимович, народный комиссар иностранных дел. Уровень 41. Перед ним лежала папка, и он листал документы в ней.
Рядом – сухой, прямой, с жёстким узким лицом и светлыми, почти прозрачными глазами. Берзин Ян Карлович, начальник Разведывательного управления РККА. Уровень 39. Этот сидел чуть подавшись вперёд, разминая в руках папиросу.
Третий – с внимательным, мягким лицом интеллигента, с аккуратной бородкой клинышком, – единственный из троих что-то писал в блокноте, не поднимая головы. Артузов Артур Христианович, заместитель начальника Разведупра. Уровень 38.
А рядом прохаживался вдоль окна человек в сером кителе, с дымящейся трубкой. Его статы были скрыты. Но не узнать невозможно…
Докладывал Артузов – напористо, без бумажки.
– … по германскому направлению обстановка следующая. Зондаж через торговое представительство идёт успешно. Товарищ Канделаки принят на достаточно высоком уровне, интерес к расширению товарооборота с их стороны неподдельный. Немцы нуждаются в нашем сырье, мы – в их станках и оборудовании. Здесь у нас позиции сильные, можно надавить.
Закончив доклад, Артузов посмотрел на Сталина. Тот продолжал ходить вдоль окна.
– По линии наркомата, – вступил Литвинов, чуть приподняв ладонь с папки, – кредитное соглашение согласовано в основном. Условия для нас выгодные, товарищ Сталин. Остались технические детали, вопрос недель. Торгуемся за процентную ставку.
Сталин слушал, не оборачиваясь. Дошёл до угла, повернул обратно.
– Хорошо, – сказал он. – Станки – это харашо.
И, помолчав ровно столько, чтобы все трое успели расслабиться:
– А что слышно о планах Германии разорвать Версальский договор?
Тишина стала другой. Я стоял у своей несуществующей стены и почти физически почувствовал, как в кабинете изменилось давление.
Литвинов снял очки. Берзин выпрямился, убрал папирусу. Артузов перестал писать и медленно поднял голову.
– Товарищ Сталин, – осторожно начал Литвинов, – Версаль они подтачивают давно и последовательно. Выход из Лиги Наций, плебисцит в Саарской области в январе – всё это звенья одной цепи, никто не сомневается. Но открытый, публичный разрыв военных статей – это совсем другое. Это прямой вызов Франции и Англии. Пока что Берлин действует тихо, ползучим порядком, и в этом его расчёт.
– Значит, не пойдут?
– Я бы так не сказал. – Литвинов дёрнул щекой. – Я бы сказал: не пойдут, пока не убедятся, что им за это ничего не будет. А убеждаются они, товарищ Сталин, каждый месяц. Париж вял, Лондон торгуется. Рано или поздно они это проверят все на деле. Какой-то инцидент будет.
– Рано или поздно, – повторил Сталин. – Эта очень удобная формула, товарищ Литвинов. Под нэё можно падвэрстать всё.
Народный комиссар промолчал.
– Товарищ Берзин?
Начальник Разведупра ответил сразу, коротко, будто эту справку держал в голове наготове.
– По нашим данным: рейхсвер растёт, товарищ Сталин. Скрытое развёртывание идёт полным ходом – под видом полиции, спортивных обществ, отрядов СС. Готовятся кадры, накапливается унтер-офицерский состав, разворачивается промышленность. Авиация формируется открыто, вопреки запрету, и они этого почти не скрывают. – Он помолчал. – Но развернуть массовую армию – дело не месяцев. Это годы. Мы оцениваем, что к серьёзной войне они будут готовы к тридцать восьмому – сороковому.
– Я спрашиваю нэ о войне. Я спрашиваю об аб’явлении.
– Об объявлении, – Берзин чуть нахмурился, – сведений у нас нет.
– Совсем?
– Совсем, товарищ Сталин. Ни от резидентуры, ни от источников в военных кругах. Такое решение принимается узким кругом, а круг у Гитлера… – он поискал слово, – плотный.
Сталин остановился у стола. Ладонь его лежала на каких-то бумагах, и я знал, на каких. Он их не поднял и не показал.
– Можэт нам прекратить поставки нефти и зерна в Германию?
Все с удивлением посмотрели на вождя.
– Но тогда Гитлер прекратит переговоры по кредитам и станкам – возразил Артузов – Товарищ Сталин, у вас есть какие-то сведения насчет Версаля?
– У меня есть свои источники, – сказал он спокойно. – Информацию хачу проверить.
Надо было видеть лица! Не любопытство даже, а мгновенный профессиональный расчёт. У Хозяина есть канал мимо нас. Мимо НКИД, мимо Разведупра, мимо всех. Чей? Откуда? И почему он говорит об этом вслух?
Литвинов надел очки – медленно, чтобы выиграть время.
– Товарищ Сталин, если позволите. Если такие сведения действительно имеются… это меняет все расчёты по срокам наших переговоров. И довольно существенно.
– Именно, – сказал Сталин.
Артузов положил карандаш.
– Разрешите вопрос, товарищ Сталин.
– Спрашивайте.
– Насколько надёжен источник? – Артузов смотрел прямо, и в мягком его лице не было ничего мягкого. – Мы можем его перепроверить? Понимаете, при работе по германскому направлению нас регулярно пытаются кормить. Дезинформация – их обычный инструмент, и качественная. Если я буду знать хотя бы категорию источника, я смогу выстроить проверку правильно.
Сталин посмотрел на него – долго, с той самой тяжестью, от которой во сне у меня похолодело под ложечкой, хоть смотрел он и не на меня.
И не ответил.
Артузов выдержал взгляд секунду, потом кивнул сам себе и снова взялся за карандаш.
– Понял, товарищ Сталин.
– Вот и харашо, что поняли. – Сталин наконец сел, подвинул к себе пепельницу, стал выбивать погасшую трубку. – Значит, так, товарищи. На следующей неделе жду от вас точных свэдений. Не рассуждений! Мнэ надо понять позицию Гитлера.
Он поднял глаза.
– Если он пойдёт на разрыв Версаля – открыто, в марте или апреле, – это меняет всё положение в Европе. Всю расстановку. И тогда многое, что мы с вами планируем на пять лет, придётся планировать на два. Ви это понимаете?
– Понимаем, товарищ Сталин, – за всех ответил Литвинов.
– Идите.
Они поднимались, собирали бумаги, а Сталин сидел, не глядя на них, и ладонь его так и лежала поверх листа, который он никому не показал.
Дверь закрылась. Дым слоился под потолком.
И всё погасло.
* * *
Я лежал в темноте казарменной комнаты и не мог понять, где я и кто я.
Сначала – потолок. Опять он, как в ту первую ночь у Синелобовых, только этот был низкий, белёный, с косыми тенями от уличного фонаря, пробивавшегося сквозь незанавешенное окно. Снова пахло сапожной ваксой, хлоркой. Где-то в темноте кто-то ровно, обстоятельно храпел.
Голова гудела. Не болела – именно вибрировала, как трансформаторная будка, и в этом гуле ещё доплывали обрывки: зелёное сукно, слоистый дым, тихий голос с тягучим акцентом и трое за столом, которых огорошили вопросом.
Одесса. Штабное общежитие. Я – Николай Ковалёв. Который на самом деле бета-тестер Алексей Рублев. Нет, не потомок того знаменитого живописца, однофамилец.
Я сел на койке, спустил босые ноги на холодный крашеный пол и потёр лицо ладонями. Спал я, судя по всему, часа четыре, часть сна просидел в чужом кабинете.
Значит, вот как… Сталин запустил мое письмо в работу, собрал совещание. Выясняет – правда ли. Дал своим неделю все разузнать.
Я вызвал интерфейс – по привычке, чтобы зафиксировать, – и наговорил в конвертик короткий репорт: сон, состав участников, суть. Отправил в пустоту.
Часы на тумбочке соседа показывали без четверти шесть.
И тут за окном, во дворе, ударил горн. «Ту-ту-Ту-ту!»
И следом по коридору раскатился голос, поставленный так, что его было слышно, наверное, на бульваре:
– Па-адъё-ом! Строиться на физзарядку, форма – по пояс!
Соседняя казарма с комендантной ротой взорвалась. Заскрипели койки, кто-то застонал, кто-то матюгнулся вполголоса, и через минуту по коридору уже метались люди в исподнем, ища портянки, натягивая галифе, застревая головой в нательных рубахах. Я вскочил вместе со всеми – «Строевая выучка» щёлкнула в голове, подсказала руками, что и в каком порядке, – и уже через пару минут стоял, обтираясь холодной водой над жестяной раковиной в умывальной комнате, локоть к локтю с чужими мокрыми спинами.
Ко мне подошел усатый старшина, спросил побегу ли я со всеми на физзарядку.
– Обязательно!
Сила и скорость сами себя не прокачают. И как говорится, пока мы спим, наши враги апают уровни.
Вода была ледяная. Гул в голове от неё отступил и спрятался куда-то за уши.
Во дворе штаба нас построили по росту в две шеренги. Комендантский взвод в основном – молодые, стриженые, розовые от холода молодые красноармейцы, – а с краю пристроились мы, приезжие: я, ещё один краском из командирского общежития.
Перед строем прохаживался другой старшина. Крепкий, коренастый, с обветренным лицом и той особой старшинской выправкой, при которой человек как будто состоит из одних углов. Голос у него был лужёный.
– Равняйсь! Сми-ирно!
Строй хрустнул и застыл. Я успел за долю секунды до, поймав общее движение боковым зрением.
– Напра-во! На месте шаго-ом марш!
Пошли на месте – сто пар сапог по мостовой, ровно, гулко, отдаваясь в стенах соседних зданий.
– Бего-ом марш!
И побежали. Два круга по внутреннему двору, потом в ворота и вдоль ограды, по утренней Одессе – ещё тёмной, пустой, только дворники да редкие фигуры на углах. Дыхание пошло клубами пара. Сзади кто-то уже сипел, и старшина, бежавший сбоку, лениво подгонял:
– Не растягива-ай! Дыши носом, Прошкин, не пастью! Ты не собака!
Я бежал легко. Здоровье держалось на восьми, тело несло само, и я ловил себя на том, что мне почти хорошо. Мышцы работали, кровь разошлась, гул в голове окончательно вымыло.
Вернулись во двор. Дальше пошла та самая уставная зарядка, которую я до сих пор видел только в кино.
– Ста-ановись! На вытянутые руки разомкнись!
Разомкнулись. И начали – по счёту, под старшинское «раз-два-три-четыре».
Наклоны вперёд, руками до земли. Круговые движения руками – вперёд, назад. Повороты корпуса. Приседания, руки вперёд, спина прямая – тридцать раз, и на двадцатом у соседа справа задрожали ноги. Отжимания от земли на кулаках, потому что «на ладонях бабы отжимаются». Упражнения на пресс – лёжа, ноги держит напарник; мне достался тот самый Прошкин, дышавший пастью, и он честно давил мне на сапоги, отсчитывая вслух.
Старшина ходил вдоль шеренг и цеплялся ко всем без разбора – но, я заметил, без злобы, скорее по обязанности, как заведённый:
– Иванцов, спина! Ты не бабка на завалинке! Кто так приседает? Коленки внутрь не своди!
– Товарищ старшина, я…
– Разговорчики в строю! Ещё пять!
На меня он тоже поглядел. Подошёл, встал сбоку, посмотрел, как я отжимаюсь, – я держал темп ровно, не частил и не отставал, – хмыкнул в никуда и пошёл дальше. Ничего не сказал. И это, пожалуй, была лучшая оценка, какую мне тут могли выдать.
Закончили турником. Перекладина стояла в углу двора, отполированная тысячами ладоней до блеска. Подходили по очереди, подтягивались, старшина считал вслух и объявлял результат, а строй слушал. Красноармейцы выдавали кто десять, кто двенадцать; один здоровяк вытянул все двадцать, да еще и потом сумел сделать подъем-переворот.
Строй одобрительно загудел.
– Товарищ командир? – старшина повернулся ко мне.
Я подошёл, взялся. Ладони легли на холодное железо.
И тут я сообразил, что понятия не имею, сколько раз смогу.
Подтянулся. Раз, два, три – легко, будто и не вешу ничего. На восьмом пошло тяжелее, на десятом руки начали гудеть, но я дожал ещё два и спрыгнул на двенадцатом, чувствуя, как горят плечи.
Строй посмотрел на меня уже иначе.
В углу зрения мягко проступило:
Физическая подготовка. Норматив выполнен в составе подразделения.
Прогресс: Сила 5 → 6
Примечание: регулярные занятия ускоряют рост физических характеристик. Пропуск занятий обнуляет накопленный прогресс за период.
Ага. Значит, качаться и физкультурить теперь придется регулярно. Дробный прогресс, накопительный. И, что характерно, прогорающий, если сачковать.
Хитро придумано, разрабы.
Только что же молчит куратор⁈
Глава 31
Через полчаса, отмывшись под ледяной водой и наскоро перекусив в штабной столовой – перловка с тушёнкой, после вчерашнего окуня что-то совсем не то – меня у лестницы поймал дежурный.
– Товарищ Ковалёв! Гуляев зовёт. Бегом, велел.
Бегом не бегом, но пошёл быстро, гадая по дороге, что на этот раз. «Вызывает срочно» в армии редко что-то хорошее значит.
Комната двенадцать встретила иначе, чем в прошлый раз. Суеты нет, Гуляев возле стола разглядывает большой серый ящик. С медными уголками по рёбрам, с ручкой сверху и двумя широкими брезентовыми лямками, продетыми в кольца, – точь-в-точь заплечный мешок, только великаний, вроде небольшого гроба, поставленного на попа.
– А, Ковалёв! Заходи, дверь прикрой. – Гуляев тронул крышку ящика ладонью, бережно, чуть ли не с нежностью. – Гляди, что тебе выписали.
– Радиостанция?
– Она родимая! ПР2. – Гуляев произнёс это с явным удовольствием, растягивая слова, как фокусник, готовый достать кролика. – Слыхал про такие? То-то. По штату она даже дивизии не положена, а у нас – есть. Мастерские Разведупра выпустили опытную партию, десяток штук на всю Красную Армию, половина осела в Москве, для показа начальству. Округу – три штуки. Ни в Киевском особом, ни в Белорусском ещё и не нюхали такого, а у нас – вот они, лежат. – Он хлопнул по крышке, что-то звякнуло внутри. – И одна из трёх – тебе. Взвод твой – первый в округе, кому такую в руки доверили. Гордись, да не задирай нос.
Гуляев откинул шпингалеты, поднял крышку. Внутри, в гнёздах, обшитых войлоком, лежало хозяйство: сама рация – тяжёлый металлический ящик с ручками настройки и шкалой, ключ на отдельной колодке, моток антенного провода, пара запасных ламп в открытой коробке, батареи – плоские, с чёрными наклейками, и что-то вроде ручной мельницы с рукояткой сбоку.
– Ты радиодело изучал, но на всякий случай напомню – начальник разведотдела штаба взял книжечку-инструкцию, начал показывать мне ПР2 – Диапазон – короткие волны, три поддиапазона, переключаешь вот этим. – Гуляев тыкал пальцем в шкалу. – Режим – только телеграфный, ключом работаешь. Про голос забудь, микрофона тут нет и не будет – конструкторы посчитали, что тяжести и питания на разговоры не напасёшься, а ключ и на слабой батареей тянет далеко. На ключе работать умеешь?
– Учили, товарищ командир.
Он ткнул в батареи:
– Питание – анодная и накальная, комплект, да про запас ещё столько же. Сядут – не беда, вот этим крутишь, – постучал по «мельнице», – индуктор ручной, солдатская механика, не подведёт, были бы руки да сила. Крутить, правда, придётся долго и упорно.
В интерфейсе звякнула, всплыла бесплатная справка от ачивки:
Накальное питание («накал») – низкое напряжение (единицы вольт), которое разогревает нить накала внутри лампы, как спираль в лампочке. Пока нить не раскалится, лампа не работает вообще. На накал ставили толстую батарею (или аккумулятор).
Анодное питание («анод») – высокое напряжение (десятки, а то и сотни вольт), которое подаётся на анод лампы и заставляет через неё идти рабочий ток – то есть собственно усиливать и генерировать сигнал. Ток здесь маленький, но напряжение высокое, поэтому анодная батарея – это набор из множества последовательных элементов.
Грубая аналогия: накал – это «розжиг», разогрев лампы, чтобы она вообще ожила; анод – «рабочее» высокое напряжение, на котором она делает свою работу. Без накала лампа холодная и мёртвая; без анода – тёплая, но бесполезная.
– А по весу как, товарищ командир?
– Со всем хозяйством, с батареями, с антенной – двадцать шесть кило с гаком.
Да… Тащить эту гробину будет сложно…
Гуляев усмехнулся в усы, поняв мои сомнения.
– Мощность десять ватт, Дальность – днем до 100 километров, ночью, когда эфир чище, до тысячи километров, если антенну на дерево повыше закинешь. Тут написано, что такая дальность достигается через отражение ионосферы – командир разведчасти поводил пальцем в книжечке-инструкции – Нет, ну надо же до чего прогресс дошел… Скоро будем звонить голосом на другой континент!
В углу зрения бесшумно всплыло:
Получен предмет: радиостанция переносная (обр. 1935 г., мастерские Разведупра).
Диапазон: коротковолновый, три поддиапазона. Режим: только телеграфный (ключ), голосовая связь не предусмотрена.
Питание: сухие батареи (комплект + резерв), ручной индуктор.
Дальность связи: до 1000 км (ночь), до 100 км (день) – при благоприятных условиях.
Вес комплекта: 26,4 кг.
Статус: секретно, единичный образец. Учтено по описи войсковой части.
– Теперь – к делу, самому скучному. – Гуляев потянулся к папке, выложил на стол несколько разлинованных книг и официальных бумаг. – Тут распишись – журнал учёта секретной техники по отделу. Тут – акт приёма-передачи, в двух экземплярах, один тебе, один мне в дело. И вот здесь ещё, у особиста отдельная роспись потребуется: проинструктирован, головой отвечаешь за сохранность и неразглашение.
– А где особист? – поинтересовался я, внутренне холодея
– В полку. Приедешь, как раз познакомишься с ним.
Гуляев тяжело вздохнул. Видимо, ничего хорошего от знакомства он не ждал. Поди этот товарищ поучаствовал в «карьерном росте» начальника разведотдела. Арестовав предыдущего….
Расписался четыре раза, с той же завитушкой – «Ковалёв», – которой уже начинала обрастать чужая фамилия, будто своя.
Закрыв последнюю книгу, Гуляев поднялся, кивнул на ящик:
– Бери, неси аккуратно. И вот что, Ковалёв. – Он вдруг стал совсем серьезным, ткнул пальцем в крышку. – Я не для красного словца распинался. Уронишь по дороге, утопишь на переправе или ещё как – пойдёшь под трибунал, и меня следом потащишь. Так что смотри в оба!
– Есть не утопить, товарищ командир.
Поднял ящик за лямки, прикинул вес на плечах, шагнул к двери.
– В дороге глаз с неё не спускай, – уже вдогонку сказал Гуляев.
Какой же он нервный!
– Ни на минуту не оставляй, хоть до ветру пойдёшь – с собой бери, рядом ставь. Секретное оборудование, как я уже сказал, головой отвечаешь. До полка доберёшься – сразу, на узел связи, к их начальнику. Сдашь под роспись, они опечатают, оприходуют по всей форме. Сам не крути, не балуйся – команду на работу дадут отдельно, когда шифры пришлют. Всё ясно?
– Так точно, товарищ командир.
– Ну, ступай.
* * *
Полуторка стояла во внутреннем дворе, урчала натруженным мотором, воняла бензином и разогретым железом. Кузов был наполовину забит каким-то скарбом – мешки, ящики, свёрнутый брезент, – и рядом со всем этим хозяйством, покуривая, стоял чернявый молодой солдат, пилотка сдвинута на затылок, зубы белые, улыбка до ушей.
– Красноармеец Колыванов. Петро – представился он, вскинув руку к пилотке и быстро выбрасывая папиросу в урну – Шо везём, товарищ командир, га? Важное, чи шо?
– Оборудование. Служебное, – коротко ответил я, устраивая чемодан в кузов. На автомате проверил Наган в кобуре, что забрал из оружейного сейфа, мысленно пересчитал патроны в ТТ за ремнем. Если не будет серьезной заварушки – отобьюсь.
– Ясно, ясно, не наше дило, – весело согласился водитель. – Сидайте краще в кабину, товарищу командире, бо ззаду розтрясе на цих вибоинах так, шо кишки з горлом поминяються мисцями.
Забрался в кабину, пристроил ящик радиостанции между ног, придерживая лямку рукой, – так, чтобы даже на ухабе не мотало далеко. Петро сел рядом, мотор взревел, полуторка дёрнулась и покатила со двора.
В дороге водитель, не дожидаясь вопросов принялся трещать без остановки на суржике, легко перескакивая с одного на другое. Понимать его было не так легко, как я ожидал, но постепенно приноровился.
