Текст книги "Красный код (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Ругал Петро дорогу – «тут як не яма, так вибоина, а як не вибоина, так яма, дорожники, бодай им добре було». Жаловался на «старого коня» – полуторку, которая, по его словам, «ще самого Будьонного возила, не меньше». Расспрашивал, надолго ли я в Тирасполь, сам напросился или загнали, и, не дожидаясь ответа, уже рассказывал про своё село под Первомайском, про сестру, что вышла за тракториста, про то, какие в Одессе девчата – «тильки свисни, зразу дєсять оглянеться», – и снова, без перехода, про ямы на дороге.

Город расступался неохотно – сперва каменные фасады центра, потом одноэтажные окраины с палисадниками, потом акации в белом весеннем цвету вдоль обочины, а дальше и вовсе – степь: вспаханные поля, редкие хутора, пирамидальные тополя вдоль шляха, вытянувшиеся, как на поверке.

При очередном упоминании «дєвчат» рука сама потянулась к нагрудному карману гимнастерки, где со вчерашнего дня лежал сложенный вчетверо листок. Карандашные строчки, лёгкие, летящие, – почерк человека, привыкшего к линиям. Зоя Тихославская, кинофабрика, отдел декораций….

Катер, огни Одессы над тёмной водой, патефон и протяжное про кочегара, что умер в чужом море. Голубые глаза, разглядывавшие меня в упор, спокойно и без жеманства. Двор под фонарём, Гриша-биндюжник, обиженно хлопнувший ставень тёти Ады, которая хотела «продолжение банкета». И Зоя, присевшая на приступок, торопливо пишущая на коленке, – будто боялась передумать.

Полуторку тряхнуло на ухабе, ящик между ног качнулся, и я вернулся обратно к дороге, к границе, к новому взводу…

* * *

Петро оказался болтушкой, я и поддакивать перестал, только мычал в нужных местах да изредка подкидывал вопрос, направляя этот мутный поток суржика в нужное мне русло. Потому что про полк, куда я ехал, я не знал ровным счётом ничего, а лучшего источника, чем трепливый водитель, ещё поискать. Штабные цедят каждое слово кося глаз на особиста, а красноармеец Колыванов сыпал без цензуры, и к концу первого часа дороги я знал о своём новом месте службы больше, чем из любой сводки.

Полк, к которому был приписан мой взвод, оказался Кировским – и таким стал недавно. Раньше ходил просто номерным, а как в декабре в Смольном застрелили Кирова, так имя и присвоили, за заслуги. Теперь он «именной», гордиться велено, ну красноармейцы и гордятся, а куда деваться. Даже в ленинской комнате сделали отдельную стенгазету про главу Ленинграда. Петро ходил, читал, проникся. А я проникся тем, как раскрывается игра. Бери нужного непися, поддакивай ему и экономь на трудоднях Тиму. Очень полезный навык для геймера!

Полк был кадровый, полнокровный – не то что тыловые, где на роту два бойца да писарь. Три стрелковых батальона, в каждом по три роты, а к ним, как водится, отдельный взвод пулеметчиков со своими «максимами» – гроза учений. Была полковая батарея – короткоствольные пушчонки на конной тяге, «полковушки», которыми артиллеристы форсили перед пехотой. Петро вспомнил команду связи с катушками да телефонами, конных разведчиков – лихой народ, гарцевали по гарнизону, задирали нос. Ну и сапёры куда я был приписан. Именно там находился мой секретный взвод. Были еще полковая школа, где из грамотных бойцов ковали младших командиров; и весь неизбежный тыл – кухни, обоз, лазарет, библиотека, склады…

Все подразделения базировались в Тирасполе, на окраине города, в «Красных казармах» – бывшей царской военной слободе. Плюс рядом были доты и дзоты укрепрайона, которые в ходе учений полк быстро должен был занять и отразить атаку подлого румына. Ну это было в сценариях тех учений, в которых участвовал Петро. Понятно, что другой конвертик в штабе, где полк, не обороняется, а наступает через Днестр в Румынию – никому не показывали.

Про командование Колыванов говорил с той смесью страха и любви, какая бывает у солдата к хорошему, но крутому начальству. Комполка, Олейников – из старых, ещё Гражданскую прошёл, мужик, по словам Петро, справедливый, но лютый: голос не повышает, а провинившийся сам бледнеет и падает в обморок. Хозяйство держит крепко, полк на хорошем счету в дивизии, чуть ли не первый по стрельбе и другим показателям. Комиссар, Шведко – этот, наоборот, говорун, любитель собраний и красного словца, вечно про бдительность и классового врага, но, по всему, безобидный. А вот особиста Петро поминал вполголоса и без имени, будто боялся накликать, – и от этого мне сразу сделалось знобко: с этим товарищем мне ещё предстояло тесное знакомство.

Но интереснее всего было то, что Петро, сам того не понимая, вывалил про мой собственный взвод.

Его во всём гарнизоне считали чудным, ни к селу ни к городу. Собрали недавно, минувшей осенью, не из молодняка, как обычно, а наоборот – сгребли по ротам старослужащих. Отобрали лучших – и тем оголили роты, отчего командиры до сих пор косятся и зубами скрипят. А что с этим взводом делать дальше – толком никто не знал. На стрельбах и маневрах он не с полком, и не с ротой саперов, сам по себе. Подчинение мутное – вроде и при полку квартирует, а команды идут из разведотдела дивизии. Ни в наряды его толком не суют, ни на хозработы, – берегут для чего-то, а для чего, ни Петро, ни, похоже, само начальство сформулировать не могли. Ходили слухи – то ли на границу их пустят, за реку, то ли ещё какая тайная затея. Красноармейцы промеж себя звали взвод по-разному, чаще насмешливо, а бойцы задирали нос: мол, мы не пехота, нас зря не гоняют.

Я слушал и мысленно усмехался. Вот оно как. Гуляев в штабе назвал это «сапёрно-маскировочный», по справке Тима – «зародыш спецназа», а тут, на земле, всё выглядело куда прозаичнее: непонятная команда старослужащих, которую сколотили под большую идею где-то наверху, спустили в полк и забыли объяснить, зачем. Классика. Хорошая новость – люди отборные. Плохая – они уже полгода варятся без дела и без ясной задачи, а хуже этого для красноармейцев нет. Мне их принимать, мне и придумывать, чем занять. Иначе, как говорится в военной пословице, «солдат без дела – потенциальный преступник».

Глава 32

Степь тянулась долго, однообразно и оттого убаюкивающе, и я уже начал клевать носом под ровное тарахтение мотора и нескончаемый говор Петро, когда впереди, слева от дороги, блеснуло.

Сначала я подумал – марево, обман зрения, разлитое по горизонту дрожащее серебро. Но чем ближе, тем яснее проступала вода – широкая, вытянутая вдоль степи, лежащая в низких берегах без единого деревца, только камыш стеной по кромке да редкие мазанки на дальней стороне.

– Кучурганський лиман, – с гордостью объявил Петро, будто лично его тут выкопал. – Гарний, га? Оце вода. Тут риби, ой как мнохо – хоч руками лови. Карась, тарань, сазан отакенний. – Он отпустил на секунду баранку, показал руками рыбину размером с доброго поросёнка, и полуторку тут же повело к обочине. – Ой… – Он перехватил руль, выровнял. – Мужики з села тут неводом тягнуть, а потом на базар в Одессу везуть. Живуть, не бидують.

Лиман шёл вдоль дороги долго. Вода стояла тихая, слепящая под полуденным солнцем, и по ней, у самых камышей, скользили птицы – цапли на длинных ногах бродили по мелководью, важные, как чиновники на прогулке, а над ними кружило, вилось, вскрикивало что-то белое, крикливое, чаечье. Пахнуло тиной, рыбой, гнилым камышом.

– Тут так, до самого Днистра, – Петро махнул рукой куда-то вперёд. – Вода, плавни… Ото тильки степ скинчиться – и почнеться сира земля, вербы, комари отаки, – он опять показал, на этот раз комара размером с воробья. – Кубло.

Солнце разошлось, по ощущением было градусов пятнадцать. В Москве еще небось снег стоит, сугробы, а тут… Я мысленно запретил себе вспоминать про Ольгу, повздыхал. Как жизнь то повернулась… Точнее игра. На всякий случай проверил почтовый ящик. Пусто.

Петро потянул носом, покосился на солнце, потом на меня.

– Товарищу командире, а шо, як станемо? Полудень, отам, за поворотом, верби над водою, тинь. Перекусимо трохи, коня железного остудимо. Га?

Я и сам был не прочь. Кости ныли от тряски, гимнастёрка прилипла к спине, а ящик радиостанции, который я всю дорогу придерживал между колен, уже порядком надоел своими пинками.

– Становись, – сказал я. – Только сначала глянем там все. Мало ли что…

– Та кому вона тут здались, – беззаботно отозвался Петро, сворачивая с дороги к купе старых верб, склонившихся над мелкой протокой. – Тут людей на версту нема.

Он заглушил мотор. Сразу навалилась тишина – плотная, звенящая, какая бывает только в степи в полдень: стрёкот кузнечиков, плеск воды в камышах, где-то далеко – колокольчик отбившейся коровы. Петро выволок из-под сиденья узелок, развернул на подножке: краюха хлеба, шматок сала в тряпице, пучок зелёного лука, пара варёных яиц, круто посоленных. Я достал свой сухой паёк, выданный в штабе, – консервы, галеты. Сложили всё вместе, по-солдатски, в общий кон. Пили воду из фляжки Петро, своей я не обзавелся. Как еще и много чем. Например, саперной лопаткой, биноклем, противогазом…

Ели молча, обстоятельно, макая лук в соль, отрезая сало тонкими ломтями складным ножом. Ящик рации я поставил рядом, у ноги, придерживая локтем, – привычка уже въелась. Петро жевал, щурился на воду, был непривычно тих – видно, устал крутить баранку.

– Слышь, Петро, – спросил я, кивнув на дальний берег. – А спокойно тут вообще? Граница же рядом.

– Та спокийно, – он махнул салом. – У нас тихо. Це не тридцятий рик, коли банди по плавнях сидили, контрабанда, стрилянина. Зараз усе перекрито. – Он понизил голос, будто нас кто-то мог услышать в пустой степи. – Тут прикордонники ходять, застава недалеко. Могут документи спитать. Дило звичне.

Я кивнул, отложил это в памяти. Пограничники. Ещё одна публика, перед которой нельзя проколоться. Хотя командирская форма и бумаги Ковалёва пока открывали все двери – глядишь, откроют и эту. С погранцами надо дружить…

Доели, Петро собрал крошки в кулак, кинул птицам, старательно свернул тряпицу. Еще напились тёплой воды на дорожку. Водитель с сожалением поглядел на протоку – видно, охота была искупаться, – но при командире не решился, только сполоснул лицо и шею, крякая от удовольствия.

– Ну, поихали, – вздохнул он. – До темна б доихати.

Сели, тронулись. И вот тут-то, едва мы выбрались обратно на дорогу и отъехали от лимана с полверсты, оно и случилось.

Спереди слева грохнуло – коротко, гулко, как выстрел, – и полуторку резко повело в сторону, потащило к обочине. Я на нервяке рванул Наган из кобуры, активировал Тихий шаг, Звериное чутье. Остро пожалел, что не взял Стрелковую подготовку. Как мне сейчас поможет Рукопашный бой, если на нас устроили засаду⁈

Петро выматерился, навалился на руль, вцепился, тормозя и сбрасывая ход. Машина, вихляя, проскакала по колдобинам и стала, осев на левый бок, будто устало подломив «ногу».

Было тихо, никто в нас не стрелял.

– Наскочили на шось, – мрачно констатировал Петро. – Ото ж я казав – дороги, бодай им.

Потом водитель увидел Наган в моей руке, удивился:

– Вы шо⁈

– Думал нападение

– Да ни, колесо пробили.

Мы вылезли. Переднее левое колесо сидело на ободе, покрышка расплылась в стороны бесформенным чёрным блином, и из неё, шипя уже почти неслышно, выходил последний воздух.

– Далеко ещё? – спросил я, убирая Наган.

– Та верст двадцять, може двадцять пять, – Петро присел на корточки, потыкал в мёртвую резину. – На ободи не доидемо, обид загубим. Треба миняти. Ех… – Он поскрёб затылок, сдвинув пилотку на лоб. – Ну шо, командире, поможете? Одному тут пупа рвати до вечора.

– Показывай, – сказал я, снимая гимнастёрку и вешая её на борт. Ящик рации я поставил тут же, в тени под кабиной, на виду. – Что делать-то?

Работа предстояла долгая и грязная, но, слава богу, не бортовать камеру в поле, а просто сменить колесо на запасное, в сборе.

– Стий, командире, не гарячкуй, – осадил меня Петро, когда я сунулся было к домкрату. – Усе по порядку, а то без ниг останемось. Сперш – щоб не поихала.

Он деловито подобрал два увесистых камня, подсунул их под задние колёса, спереди и сзади, – чтоб полуторку не покатило, пока возимся. Только потом достал из-под сиденья инструмент: винтовой домкрат, кривой ключ-баллонник, обрезок толстой доски. И первым делом – не поднимать. Первым делом насадил ключ на гайки пробитого колеса, пока оно ещё твёрдо стояло на земле.

– Отак. Поки на земли стоить – вона не крутиться, гайку й зирвеш, – пояснил он, наваливаясь. – А пидиймеш, повисне – колесо за ключем крутитися буде, як дурне, и хоч ти лусни. Наваливайсь, командире.

Гайки сидели насмерть – закисли от грязи и дождей. Мы навалились на ключ вдвоём, в четыре руки, всем весом, упираясь ногами в землю. Первая поддалась с визгом, будто нехотя выругавшись. За ней вторая, третья, пока все не стронулись с места – не отвернули до конца, а только сорвали, самую малость. Пот заливал глаза, мошкара с лимана лезла в лицо, в рот, липла к потной коже. Петро сопел, чертыхался на своём суржике, поминал недобрым словом и дорогу, и завод, и того конструктора, что «гайки таки придумав, шоб чесний чоловик мучився».

Вот теперь – домкрат. Петро подложил под его пятку тот самый обрезок доски – «а то в землю пиде, гэть по саму шапку», – подсунул под ось, закрутил рукоятку. Медленно, с натугой, лязгая железом, подломленный угол машины пополз вверх, пока пробитое колесо не оторвалось от земли и не повисло, чуть покачиваясь. Отвернули сорванные гайки уже легко, пальцами, стащили тяжеленное колесо – грузовое, литое, зараза, я и не думал, что оно такое неподъёмное, – отвалили в сторону.

Петро подкатил запаску. Насадили на шпильки, наживили гайки от руки, крест-накрест. Опустили домкрат – и вот теперь, когда колесо снова уперлось в землю и держалось намертво, дотянули ключом до отказа, тоже накрест, чтоб «ривно село, а то бити буде».

– Оце й усе, – Петро распрямился, кряхтя, вытер руки пучком травы. – А камеру в парк довезем, там заварю, як положено. У мене вулканизатор є, сира гума, вся приспособа.

Опустили дырявое колесо в кузов, к прочему скарбу. Я разогнулся, чувствуя, как ноет надорванная поездом спина, оглядел чёрные от грязи руки. И в углу зрения мягко всплыло:

Освоен практический навык: полевой ремонт автотранспорта (начальный уровень).

Самостоятельная замена колеса выполнена по правилам.

Незначительный бонус к взаимодействию с младшим командным и рядовым составом («рукастый командир – свой командир»).

Я усмехнулся. Свой командир, ачивка к репе с рядовым составом. Пригодится во взводе.

– Ну, командире, – Петро глядел на меня уже иначе, с уважением, вытирая руки пучком травы, – а ви хват. Другой командир стояв би збоку, покрикував, а ви – ось, в грязи по ликоть. Такого хлопци поважати будуть.

– Поехали, Петро. До темна, ты говорил.

Умылись в протоке, отскребли как могли резиновую грязь. Я натянул гимнастёрку на мокрое тело, поставил рацию обратно в кабину, между колен. Тронулись.

И степь наконец начала меняться. Ушла сухая полынная гладь, пошла земля посырее, позеленее – вербы, тополя, огороды, бахчи с уже зелёными плетями. Замелькали хутора почаще, потом – большие сёла, белёные мазанки под камышовыми и черепичными крышами, колодцы с журавлями, гуси на выгонах, важно уступающие дорогу под гудок. Народ пошёл навстречу – подводы, гружённые сеном, пешие бабы с корзинами, босоногая детвора, махавшая машине. Молдаване, украинцы, тут и там мелькало смуглое, южное; речь на обочинах мешалась – украинская, русская, и та певучая, незнакомая мне.

– Молдовани, – пояснил Петро, кивая. – Тут их бохато. Народ гарний, роботящий, вино роблять – отаке.

Водитель причмокнул, показал большой палец.

А потом за очередным поворотом, за зелёной поймой, открылся город.

Тирасполь лежал на низком левом берегу, растёкшись садами и белыми домиками, с редкими каменными зданиями в центре, с водокачкой, с колокольней старой церкви, с дымами над крышами. За ним, за широкой лентой Днестра, туманно синел уже другой берег – правый, высокий. Румынский.

Въехали в город. Улочки узкие, пыльные, мощённые где булыжником, где вовсе никак, в колдобинах и лужах. Акации, шелковицы, палисадники за низкими заборами. Базарчик на углу – бабы с молоком, черешней, ранними овощами, гвалт, торговля. Вывески – где по-русски, где на молдавском латиницей, где вовсе выцветшие, ещё, кажется, царские, с ятями. Прошла телега, прогромыхал редкий грузовик, процокала пролётка. У чайной курили поддатые мужики, провожая нас глазами. Пахло пылью, акацией, конским навозом, дымом, печёным хлебом – живой, тёплый, южный дух небольшого приграничного города, что жил своей неспешной жизнью в двух шагах от чужой земли и, кажется, давно к этому привык.

– Ну ось и приихали, – объявил Петро, сворачивая. – Зараз до казарм. Отам, на краю.

Мы выехали на окраину, где город редел, переходя в сады и пустыри, – и вот он. Военный городок. За кирпичной оградой, за воротами с красной звездой и часовым в будке, тянулись длинные приземистые здания старой кладки – алой, кое-где выщербленный кирпич, узкие окна в ряд, покатые крыши. «Красные казармы». Их так и звали, я уже знал, – по цвету кладки, что легла тут ещё при царе, под пехотный полк Российской империи. Крепкие, гулкие, на века строенные стены; широкий утоптанный плац, на котором маршировала, вскидывая ноги, коробка бойцов под зычные команды старшины; конюшни, склады, поодаль – стрельбище с валами. Флаг над штабным крыльцом. Тумба с бойцом-часовым у ворот, вытянувшимся при виде командирской фуражки.

Петро притормозил у контрольно-пропускного, заглушил мотор.

– Прибули, товарищу командире. Кировський полк. Ваш дом тепер.

Я сидел ещё секунду, глядя сквозь ворота на плац, на красный кирпич, на марширующую коробку. Вот, значит, где мне предстоит принять взвод. Вот они, Красные казармы. Я подхватил ящик рации за лямки, толкнул дверь кабины и шагнул на пыльную землю военного городка.

Глава 33

Часовой у ворот – молоденький, с примкнутым штыком, – при виде командирской фуражки вытянулся, но с места не двинулся, только зыркнул строго.

– Краском Ковалёв, из штаба дивизии. С назначением, – я протянул через окно кабины предписание. – К командиру полка.

Часовой глянул на бумагу, шевеля губами – явно недавно выучил буквы – качнул головой в сторону будки:

– К дежурному, товарищ командир. КПП налево.

Мне стало любопытно, я вызвал интерфейс. В углу мигнуло:

Красноармеец (часовой). Уровень 3. Роль: караульная служба.

Да… Такой нас не защитит.

Дежурный по полку оказался немолодым, кряжистым старшиной с усталым лицом человека, который не спал полночи и уже считает минуты до смены. Он проверил бумаги вдумчиво, водя пальцем по строчкам, сверил печать, записал меня в толстый растрёпанный журнал, макая перо в чернильницу-непроливайку. Я опять не удержался, глянул уровень.

Дежурный по полку, старшина. Уровень 6. Роль: комендантская служба, распорядок.

– Ковалёв… сапёрно-маскировочный, – прочёл он, и в голосе мелькнуло что-то – не то усмешка, не то сочувствие. – А, этот. Ну-ну. – Больше ничего не пояснил. – В штаб ступайте, товарищ командир, к начальнику. Зовут его Иван Григорьевич Плахов. Прямо через плац, потом направо, крыльцо под флагом. Красноармеец проводит.

– Машину куда?

– Кто там водителем? Петро?

– Да

– Он знает, куда. Сам встанет на разгрузку

Я попрощался с Петром, забрал чемодан и почапал к штабу, сгибаясь под тяжестью ПР2. Вот же гробина…. Пока шли через двор, я оглядывался, впитывая. Военный городок жил своей размеренной жизнью. На плацу всё маршировала коробка – молодняк, судя по нескладным движениям недавний призыв, – а перед ними хрипел, надрываясь, взводный. У длинной коновязи бойцы чистили лошадей, и оттуда тянуло конским потом, навозом, дёгтем. Кто-то тащил на двоих дымящийся бак с кухни, кто-то катил бочку, у склада шла неспешная приёмка мешков под ленивую перебранку с каптёром. Пожилой боец мёл дорожку веником, больше поднимая пыль, чем создавая чистоту.

Всё старое, обжитое, притёртое – кирпич стен в выщербинах, выбеленные извёсткой бордюры, деревянные щиты с лозунгами, где облупившийся Ворошилов звал крепить оборону. Пахло тем особым духом казармы, что, наверное, одинаков во все времена: щами, махоркой, сапожной ваксой, хлоркой из сортира. Я шёл и думал: полк как полк. Тихий, сонный, приграничный. И где-то тут, в этом сонном хозяйстве, – мой взвод, которого никто не знает куда пристроить. Похоже, мне тут придется всех расшевелить.

Штаб встретил полумраком и духотой. Начальник сидел в кабинете за столом, заваленным бумагами, папками, сводками, – пожилой, грузный, совершенно лысый, с влажным блестящим черепом а-ля Котовский, по которому то и дело проходился скомканным несвежим платком. Двигался он медленно, говорил медленно, и вообще, казалось, весь состоял из усталости и «отстаньте от меня».

Начальник штаба полка. Уровень 12. Роль: штабная работа, планирование, кадры.

– Ковалёв, значит… – Иван Григорьевич взял мои документы, отставил на вытянутую руку, поискал на столе очки, не нашёл, махнул рукой и стал читать так, близоруко щурясь. – Из дивизии… курсы… та-ак. – Читал он долго, обстоятельно, шевеля губами, потирая лысину платком после каждой бумаги, будто вычитанное надо было стереть со лба. – На маскировочный, стало быть. К нам. Ну садись, чего стоишь.

Я сел. В кабинете было нечем дышать – окно открыто, а толку нет, ни ветерка, только муха билась о стекло да откуда-то из недр штаба доносился стрёкот пишущей машинки.

– Ты, значит, откуда сам будешь? – принялся он расспрашивать, отложив бумаги. – Родители кто? Учился где? На курсах как, взысканий не имел? – Вопросы шли лениво, для порядку, и я отвечал заученной легендой – сирота, из-под Тамбова, комсомол, курсы, – гладко, без запинок, уже почти веря в неё сам. Начштаба слушал вполуха, кивал, потирал череп. – Молодой ты, конечно. Ну да у нас все молодые нынче. – Он опять вздохнул, будто это его лично огорчало. – Ладно. Оформим.

– Товарищ начтшаба, – я решился, – Мне бы командиру полка представиться.

– Надо, – согласился он без энтузиазма. – Да только нету его. В лазарете Олейников. Спину прихватило, радикулит, третий день лежит пластом, встать не может. – Он поморщился сочувственно, потёр поясницу, видно, примеряя чужую хворь на себя. – Так что ступай туда, там и представишься, коли невтерпёж. Только его сейчас лучше не злить, он и здоровый-то не сахар, а хворый…

Я кивнул, но не двинулся. Оставалось главное – то, за что Гуляев обещал трибунал.

– Есть ещё дело. Со мной секретное имущество из разведотдела дивизии, под личную ответственность – я ткнул пальцем в ПР2 – Приказано по прибытии немедленно сдать на узел связи, под роспись.

Начштаба оживился ровно настолько, чтобы приподнять бровь.

– Секретное… а. Рация, что ль, ихняя новая? Слыхал, слыхал, шумели про неё. – Он тяжело поднялся, кряхтя, оправил гимнастёрку на животе. – Ну идём, свожу. Узел тут рядом. Заодно разомнусь, а то сижу, как сыч, спина уже хуже, чем у Олейникова.

Узел связи занимал отдельную комнату в торце штабного здания – за обитой дверью, с табличкой. Внутри было тесно, на стеллажах стояли аппараты, вился провод, что-то попискивало морзянкой под наушниками у дежурного телефониста. За столом над раскрытым журналом сидел начальник узла – совсем молодой краском, младше меня, тонкошеий, с оттопыренными ушами и старательным лицом отличника. При виде начштаба он вскочил так, что уронил табурет.

Начальник узла связи полка, младший командир. Уровень 6. Роль: связь, шифровальное хозяйство, учёт секретной техники.

– Товарищ начштаба! Дежурный по узлу…

– Вольно, вольно, не гори. – Начштаба махнул платком. – Вот, принимай гостя с гостинцем. Из дивизии, секретное, по описи. Оформь как след, чтоб комар носа не подточил. Я пошёл, у меня еще дела – И, кивнув мне, выплыл за дверь, промакивая череп.

Молодой краском засуетился, выправил табурет, представился – Мэлс Зарубин.

– Мэлс? – удивился я странному имени

– Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин! – с гордостью произнес лопоухий

– Николай Ковалев – представился я, затаскивая на стеллаж ПР2. Потом вспомнил про папиросы, достал «Беломорканал», предложил угощаться. Этот тут же сломало лед, краском взял две, одну сразу заложил за ухо. Телефонист тоже не постеснялся, 4 штуки вытащил.

– Мне бы позвонить в дивизию, доложиться Гуляеву – я кивнул на телефонный аппарат

– Ступин, дай связь! – тут же распорядился тезка. И началось шоу. Телефонист хрипел в трубку, коммутатор был занят, потом не отвечал… Наконец, связь появилась, я поговорил с Гуляевым. Прибыл, начальству доложился, технику сдал, приступаю к службе…

Тем временем Мэлс открыл рацию, с почти детским восторгом стал сверять комплектность по акту: рация, ключ, лампы запасные, батареи, индуктор. Всё сошлось. Он выписал квитанцию, пришлёпнул сургучную печать, дал мне расписаться, расписался сам, занёс в журнал секретного учёта.

– Шифры, – сказал я, закончив разговор с дивизией и вспомнив наставления Гуляева. – К ней шифры отдельно придут, из разведотдела.

Краском вдруг заморгал, полез в другой ящик стола, порылся.

– Так пришли уже. Пакет с фельдъегерем на прошлой неделе. Лежит вон, опечатанный, за мной числится. Я думал – под что, а оно вон под что, под твою станцию, стало быть…

Ну понятно. Бардак был, бардак есть и дальше будет. Армия без этого никак.

– Слушай, Мэлс, а на городской комутатор у вас выход есть? – я снова кивнул на телефонный аппарат – Знакомой позвонить хочу.

– Ну ты и ходок! – удивился Зарубин – Только в округ прибыл, уже подружку завел? Ступин, дай связь с городом. Номер телефона есть?

Я достал бумажку, продиктовал номер Зои.

Телефонист забубнил «барышня, барышня», дозвонился. Деликатный Мэлс, кивнул Ступину на выход, предложил перекурить.

– Это Ковалев – сказал я в трубку, после того, как закрылась дверь за связистами

– Ой, как хорошо, что ты позвонил – образовалась девушка – Как доехал?

– С небольшими приключениями. Колесо пробили. Мать за вчерашнее не ругала?

Зоя тяжело вздохнула – Ругала. И сказала, что краском это плохая идея.

В трубке шипело, слышно было плохо, а Тихославская еще и голос понизила.

– У вас две минуты! – вклинился в разговор женский голос. Телефонистка? – Не занимайте линию

Ничего себе детализация у игры…

– Ало, ало… – Зоя повысила голос – Ты меня слышишь?

– Слышу. Краском плохая идея, одна извилина и та от фуражки.

– Коль, ты не обижайся, она и флотских тоже не любит. Вообще всех военных.

– Странно, что она родила тебя от поручика.

– Именно поэтому. Наплакалась. Мужа постоянно нет дома, то учения, то война…

Какая же она все-таки прямая. Лупит правду-матку. Ольга была поделикатнее. Хотя казалось бы врач, в этой профессии быстро становишься циником.

Мы еще немного поболтали с Зоей, потом телефонистка потребовала заканчивать разговор и я начал прощаться.

– Напишешь мне? – поинтересовалась Тихославская

– Лучше получу увольнительную и приеду в Одессу

– Буду ждать!

А дочка то идет по стопам матери…

* * *

Лазарет стоял в глубине военного городка, в тени старых акаций, – беленькое одноэтажное здание, попрохладнее прочих, с марлей на окнах от мух и запахом карболки, йода и кипячёного белья, что шибанул в нос ещё на крыльце. Внутри было чисто, тихо, гулко. И – неожиданно весело.

В коридоре, у шкафа с бинтами, две медсестры, смеясь и подшучивая, разбирали стопку простыней. Обе разом обернулись на стук моих сапог, оценивающе посмотрели. Молдаванки, обе как на подбор – кровь с молоком, чернобровые, румяные, грудастые, в белых косынках и халатах, туго перехваченных в талии. Одна, постарше, повыше, глянула на меня смеющимися чёрными глазами и что-то сказала другой вполголоса по-молдавски, отчего та прыснула в ладонь.

Медсестра лазарета. Уровень 6. Роль: уход, перевязки, младший медперсонал.

Медсестра лазарета. Уровень 5. Роль: уход, перевязки, младший медперсонал.

– Новенький командир, – протянула старшая, оглядев меня без всякого смущения, с ног до головы, по-хозяйски. – Гляди-ка, Домника, только приехал – уже к нам. Что, товарищ командир, захворали с дороги? Так у нас быстро на ноги поставим. – И, стрельнув глазами: – Или сразу слегли, как нас увидели?

– Сражен, – вздохнул я, прижав руку к груди. – Наповал. Вы меня, товарищи медики, ранили в самое сердце, прямо с порога. Готовьте койку. Срочная операция!

Обе так и покатились.

– Ой, а резвый! – всплеснула руками младшая, Домника. – Только приехал, а уже… – она махнула рукой, подбирая русское слово, не нашла, засмеялась опять.

– И без кольца, гляди, – подхватила старшая – Опасный, значит. Такому только волю дай. – Она подбоченилась, качнула головой. – Ну, сердечный вы наш, идёмте уж, пока не померли от любви. Вам к Олейникову небось? Представляться? – Она разом посерьёзнела, хотя в глазах ещё плясали чертенята. – Идёмте. Только он нынче лютый, спина мучает. Вы с ним поласковей.

Она провела меня по коридору, стукнула в дверь палаты, заглянула:

– Товарищ командир, к вам тут. Новенький, краском из дивизии. Представиться просится.

Изнутри донеслось что-то среднее между рыком и стоном – низкое, сиплое, скрипучее.

– Пущай.

Я вошёл. На койке, поверх одеяла, полусидя-полулёжа, привалившись к горе подушек, располагался командир полка Олейников. Немолодой, жилистый, с длинным породистым лицом, глубокими складками у рта, залысинами и цепким, насмешливо-колючим взглядом из-под густых бровей. Что-то в этом лице было знакомое до странности – и я не сразу сообразил, что он до дрожи похож на одного актёра. Гармаша! И голос такой же. Хриплый, скрипучий, с надтреснутой сипотцой, каким хорошо играть и работяг, и генералов, и уголовников.

Командир Кировского полка Олейников. Уровень 24. Роль: командование полком. Гражданская война, Польский поход. Ранения. Особые качества: воля, авторитет, жёсткость.

– Ну? – проскрипел он, разглядывая меня из-под бровей. – Что встал? Докладывай.

– Товарищ командир полка! Краском Ковалёв, прибыл из штаба дивизии для дальнейшего прохождения службы. Назначен командиром сапёрно-маскировочного взвода. – Я вытянулся, отчеканил как по уставу.

– Маскировочного… – Олейников хмыкнул, и хмык перешёл в шипение сквозь зубы – спину, видно, стрельнуло. – С-с-с… Явился. Ну наконец-то. А то сидит у меня во взводе орава дармоедов, а командира на них полгода найти не могут. Всё Москва мудрит, всё пишет. – Он смерил меня взглядом ещё раз, придирчиво, невесело. – Молод ты для них, вот что скажу. Съедят и не подавятся, если слабину дашь.

– Справлюсь, товарищ командир.

– Поглядим. – Он вдруг завозился, крякнул, сцепил зубы и начал приподниматься на локтях, сползая с подушек. Лицо перекосило от боли, на лбу вздулись жилы.