Текст книги "Красный код (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
За белой лентой скованной льдом Москвы-реки, поднимался Кремль – тёмно-красный, зубчатый, с чёрными в рассветном свете елями. И на башнях – я вгляделся и не сразу поверил – стояли не звёзды. Орлы! Двуглавые, царские, тёмные силуэты на шпилях. Эй, а где звезды?
Как там было в песне?
…Кремлёвские звёзды не гаснут
Кремлёвские звёзды не лгут
Они ведь там не напрасно
Они свой пост не сдают…
Видимо, еще не успели повесить.
От этой детали – маленькой, пронзительной – у меня вдруг сжало горло. Вот же он. Тридцать пятый. Настоящий. Не декорация, не рендер – город, в котором прямо сейчас, под этими крышами, спят, топят печи, доносят, любят, боятся. Город, который через шесть лет будет гореть от бомбёжек фашистов. И я готов что угодно сделать, чтобы этого не случилось.
* * *
Я вернулся обратно на чердак, привалился к знакомой трубе. Крысы куда-то пропали, меня снова потянуло в сон.
И темнота почти сразу открылась кабинетом.
Я не вошёл в него – я просто был там, сразу, как бывает только во сне: стоял у стены, которой не чувствовал, и не мог пошевелиться, да и не хотел. Длинный кабинет. Зелёное сукно стола, лампа под колпаком – точь-в-точь как ночник в комнате Ивана, только большая, – и слоистый табачный дым под потолком, плавающий медленно, как вода. Пахло трубочным табаком и почему-то свежей выпечкой.
За столом, спиной ко мне, стоял невысокий человек в сером кителе и смотрел в тёмное окно. В стекле отражалось лицо – рябое, усталое, с тяжёлыми веками. Я узнал его сразу, как узнают во сне: без удивления, всем нутром, с холодом под ложечкой.
Товарищ Сталин.
На столе, поверх бумаг, лежала одна – короткая, на полстранички. Я не мог её прочесть, но во сне я знал, что там написано. Там был я.
Сталин снял трубку телефона – не оборачиваясь, глядя всё так же в окно, – и сказал негромко, с мягким, тягучим акцентом, от которого каждое слово будто прогибалось посередине:
– Ежов? Спышь?
Пауза. Дым слоился под потолком.
– А в Маскве, панимаешь, нэ спят. В Маскве па крышам бэгают. – Голос был почти ласковый, воркующий. – Малчышка. Васемнадцать лэт. Ушёл ат арлов Ягоды, как ат слэпых катят. Двоих палажил – и ушёл. Ты мнэ скажи, Никалай… это что у нас тэпер называется – канвой?
Трубка заквакала – торопливо, мелко, захлёбываясь.
– Нэ нада мнэ дакладов, – оборвал Сталин, и ласковость кончилась; голос сел ниже, на ту ноту, от которой у меня во сне заледенела спина. – Даклады патом будэшь писат. Ты мнэ адно скажи: как малчышка, сын арэстованного, бэз аружия, дэлает из органов пасмэшище? А? Если малчышка так может – что сдэлает враг? Настаящий враг, падгатовленный, а, Никалай?
Он помолчал, слушая трубку, потом выбил трубку в пепельницу.
– Да что мнэ твой Ягода⁈ Ты курируешь НКВД!
Ежов опять начал оправдываться.
– Найты, – сказал он тихо. И это тихое было хуже любого крика. – Из-под зэмли дастать. Хоть всю Маскву пэрэвэрнитэ. Лично мнэ даложишь.
И положил трубку, не прощаясь.
Ежов там, на другом конце провода, наверняка сидел сейчас, не понимая, отчего Хозяин среди ночи, сам, из-за какого-то сопляка его дернул.
Сталин встал, подошел к окну. А потом – медленно, очень медленно – начал поворачиваться. Ко мне. Туда, где я стоял у стены, которой не было. Жёлтые, тигриные глаза скользнули по кабинету и – я знал: сейчас, вот сейчас найдут, и почему-то это было страшнее всего на свете, страшнее крыш, страшнее пуль, подвалов Лубянки…
Я заорал – и у меня не было голоса. Рванулся – и не было тела. А он шёл ко мне через кабинет, мягко ступая сапогами, и дым расступался перед ним, и лампа горела ярче, ярче, невыносимо. И тут я проснулся рывком, весь в поту – в ледяном поту, при том что зуб на зуб не попадал. Сердце молотило. Секунду я не понимал, где я, и всё ждал, что из чердачной темноты шагнёт серый китель.
Тьфу ты. Сон. Просто сон!
Или… не просто?
Я сидел, привалившись к трубе, и никак не мог отделаться от послевкусия – слишком уж он был подробный, этот сон. Не рваная каша, как обычно, а цельная сцена: кабинет, лампа, пепельница, интонации. Так не снится – так показывают. Может, это фича? Какой-нибудь скрытый чит «Красного кода» – сюжетные вставки, кат-сцены во сне, чтобы игрок видел, что происходит за кадром? Логично же: я сплю – игра гонит мне синематограф про то, как наверху отреагировали на мой побег. Красиво, дорого, страшно. С другой стороны – а что я такого увидел, чего не знал? Что Сталин в ярости? Что меня будут искать всей Москвой? Это мне ещё ИИ за трудодень расписал, мозг просто переварил справку и склеил из неё кино, подставив лицо из учебника… Всё объяснимо.
Так, стоп, Лёха. Возьмём за рабочую версию: либо сон, либо сюжетная кат-сцена. И проверить это очень легко. Просто написать вопрос куратору. Это у вас баг или фича?
Глава 10
Написав куратору короткое письмо с вопросом, я занялся раскидыванием стат. По здравому размышлению, взял себе «Тихий шаг» – сейчас скрытность для меня важнее всего. Два новых пункта ввалил сразу в здоровье. Верхняя планка шкалы увеличилась, а вот текущее состояние осталось, увы, прежним. Проще говоря, мне было по-прежнему хреново.
Интерфейс мигал тревожным, постепенно здоровье начало падать.
С трех пунктов до двух.
Состояние раны: ухудшение. Инфицирование: вероятность высокая. Рекомендация: квалифицированная медицинская помощь – СРОЧНО.
Я стянул полушубок, рубашку. Повязка набрякла тёмным, по краю – нехорошая желтизна, плечо горело изнутри, глубоко, толчками. Я оторвал от рубахи новую полосу – стиснул зубы и перемотал заново, поверх. Больно было так, что в глазах поплыли зелёные пятна. Система бесстрастно подтвердила:
Кровотечение: временно прекратилось. Инфицирование: вероятность высокая. Требуется: доктор, антисептик, чистый перевязочный материал.
Доктор. Где я тебе возьму доктора, система, – с моими-то приметами на каждом посту?
И есть хотелось уже всерьёз – не сосало, а грызло, по-настоящему, до слабости в коленях.
Я пощелкал курком ТТ – туда, сюда, решился вызвать ИИ. Мне пришла одна идея, основанная на детективе «Шесть дней Кондора». Там главному герою тоже пришлось срочно прятаться и он нашел очень нетрадиционный способ…
Я вызвал Тима.
– Слушаю, Алекс.
– Задача. Мне нужен врач. Желательно женщина, одинокая. Живёт одна, в отдельной квартире – не в коммуналке, никаких соседей за стенкой. Москва, чем ближе ко мне – тем лучше. Найди мне такую.
Пауза. Непривычно длинная для Тима.
– Запрос принят. Тип: аналитическое исследование по населению локации. Требуется перекрёстный анализ: медицинские кадры, жилищный фонд, семейное положение, текущее местонахождение. Стоимость – тридцать семь трудодней.
Я поперхнулся.
– Сколько⁈ Ты мне почку ещё предложи продать. Что за цены?
– Обоснование: запрос не является справкой. Это исследование. Требуется обработка больших массивов исторических данных и построение вероятностной модели по неполным источникам. Затраты серверных ресурсов существенны.
– Да придумай ты её просто! – я чуть не сказал это вслух. – Ты же игра! Сгенерируй мне врачиху за углом, делов-то!
– Отказ. Мир «Красного кода» основан на исторической фактуре. Персонажи, адреса и обстоятельства не генерируются произвольно, а моделируются по данным эпохи. Придумать – нельзя. Найти – можно. Тридцать семь трудодней.
Вот же… Я посмотрел на кошелёк – 43. Посмотрел на здоровье – 2. Посчитал, сколько мне ещё висеть на этом чердаке с крысами и гниющим плечом. Арифметика выходила короткая: либо трудодни, либо жизнь. Жаба где-то в глубине заквакала было – «Лёшенька, да за такие деньжищи…» – и сдохла, не докончив. Даже ей было ясно.
– Заказываю. Делай.
Кошелёк: 43 → 6.
Идёт анализ…Секунд десять в углу зрения крутилась какая-то шестерёнка. Потом развернулось:
Результаты исследования. Критериям соответствуют (по убыванию релевантности):
Гортензия Павловна Мезенцева, 58 лет. Врач-терапевт, бывший земский доктор. Проживает одна (вдова), собственный дом, Сокольники. Расстояние: ~9 км. Примечание: принимает частно, негласно. Занимается нелегальными абортами.
Ольга Андреевна Строева, 27 лет. Врач Лечебно-санитарного управления Кремля, терапевт-ординатор. Не замужем. Отдельная однокомнатная квартира (ведомственная), Большая Полянка. Расстояние: ~1,2 км. Примечание: доступ к медикаментам ЛСУК.
Ревекка Соломоновна Гурвич, 44 года. Хирург, институт Склифосовского. Разведена, проживает с матерью. Мещанская. Расстояние: ~6 км. Примечание: проживание не одиночное – соответствие частичное.
Были еще и 4-е, 5-е номера… И чем ниже, тем хуже параметры.
– Фильтруй. Убери частичные соответствия. Убери всё дальше трёх километров – я не дойду.
Список мигнул и схлопнулся до одной строки.
Ольга Андреевна Строева, 27 лет. Большая Полянка. 1,2 км.
Кремлёвская врачиха. Я даже хмыкнул – вот она ирония. Лечсанупра Кремля – те самые, что пользуют цкашных, наркомовских, всю верхушку. Оттого и квартира отдельная в её двадцать семь: ведомственная однушка, за близость к телу власти. Судьба, ты издеваешься? Я бегу от людей Кремля – и прятаться иду к кремлёвскому врачу. Хотя… в этом даже был резон, холодный, шахматный: у неё медикаменты, у неё опытыне руки, у неё жильё без соседей.
Додумать я не успел.
Здоровье: 2 → 1. Состояние: критическое. Инфицирование прогрессирует. Без медицинской помощи – угроза жизни.
Единица. Меня прошиб пот, плечо скрутила новый приступ боли. Единица из девяти – я держался на последнем делении, как на последнем гвозде.
«Тим, маршрут! Срочно! До Строевой, самый короткий, дворами!»
– Маршрут построен. – В углу зрения развернулась схема: пунктир вёл с моего чердака вниз, нырял в проходные дворы, резал квартал наискось, выныривал на Большую Полянку. – Расчётное время: пятнадцать минут обычным шагом. Рекомендация: избегать улицы Серафимовича и набережной – усиленные посты.
Пятнадцать минут. Обычным шагом. У меня не было обычного шага – у меня были ватные ноги и единица здоровья. Значит, двадцать пять минут. Значит, вперёд, пока эта единица не превратилась в ноль где-нибудь в сугробе.
Начал срочно собиратьтся. Оторвал от полушубка красную поддёвку – изнанка у него была подбита линялым кумачовым сатином, спасибо неизвестному портному, – и соорудил из полосы что-то вроде повязки дружинника: намотал на левый рукав, поверх простреленного, заскорузлого от крови места. Бригадмил, содействие милиции – видел я таких на картинках в учебниках по истории. Повязка кривая, но красная, а красное в этом городе работало как пропуск: кто с повязкой – тот при деле, тот свой. Воротник поднял до ушей, шапку надвинул на брови. Между воротником и шапкой осталась щель для глаз – и хватит. Морда у меня сейчас всё равно была не для предъявления: серая, запавшая, с сумасшедшим блеском. Сойдёт за усердие по службе.
ТТ – за ремень штанов, под полушубок. Кастет – в карман. Удостоверение мертвеца – во внутренний, поближе.
* * *
Как я шёл – это отдельная песня, которую лучше не петь. Ноги дрожали и подламывались, ступени чёрной лестницы плыли, я держался за перила, как пьяный, и на выходе во двор постоял, прислонившись лбом к ледяному косяку, собирая себя в кучу. Потом – дворами, по пунктиру в углу глаза, почти бегом – если можно назвать бегом это ковыляние с заносами. Морозный воздух резал лёгкие. Единица здоровья висела в углу зрения и, казалось, покачивалась вместе со мной.
Лишь бы она была дома. Лишь бы врачиха была дома. Если её нет – всё, хана: второй раз я этот маршрут не пройду. Уж тем более куда-нибудь в Сокольники.
Милиции на улицах было – как никогда. Пара на углу Якиманки, постовой у аптеки, ещё двое медленно шли вдоль Полянки, заглядывая во дворы, и у каждого второго прохожего, кажется, спрашивали документы. Все второго и третьего уровня.
В какой-то момент, меня накрыло легким ужасом – вот сейчас, вот этот, с усами, повернётся, поднимет руку: «Гражданин!» – и всё… Но красная повязка делала своё дело. Плюс сработал «Тихий шаг». Постовой скользнул по мне взглядом – парень при повязке, торопится, служба, – и отвернулся к следующему. Я прошёл мимо него на негнущихся ногах, сердце стучало где-то в горле, громко, мне казалось – на всю улицу. Какая же, к чёрту, детализация… Каждый удар сердца я слышал. Каждую каплю пота между лопаток чувствовал. Кто это всё программировал – гений или садист?
На ходу, в тени подворотни, я наконец вытащил удостоверение. Раскрыл.
Тёмно-красная книжечка, тиснение, печать. «Народный комиссариат внутренних дел… Оперуполномоченный Горелов Виктор Степанович…» И фотография. Целая, чёткая, черно-белая, аккуратно прихваченная уголком печати.
С карточки на меня смотрел чужой человек. Совсем чужой. Узкое лицо, залысины со лба, светлые прозрачные глаза, тонкие губы – Горелову на фото было лет двадцать пять, но выглядел он старше, суше и жёстче меня. Ни с какого перепугу, ни в каком сумраке нас было не перепутать. Предъяви я эту корочку раскрытой – и первый же внимательный взгляд похоронит меня вместе с ней.
Я стоял в подворотне, привалившись к стене, и соображал. Выбросить фото нельзя – выдранная карточка кричит о подделке громче чужого лица. Заклеить нечем. Переклеить не на что – где я возьму своё фото в тридцать пятом, в фотоателье схожу, с ориентировкой-то на каждом столбе?
А потом я посмотрел на свой левый рукав. На бурое, заскорузлое.
Кровь. У меня же есть кровь.
Я стянул зубами рукавицу, подлез пальцами под повязку – плечо отозвалось злой вспышкой – и набрал на пальцы тёплого, липкого. И мазнул по карточке. Раз, другой – по лицу, по светлым глазам, по залысинам. Прости, Виктор Степанович. Потом, чтобы свежий мазок не блестел предательски, я прихватил с поленницы горсть снега, растёр по книжечке, промокнул рукавом, снова растёр – состарил, затёр, размыл. Теперь это было не «только что измазано», а «побывало в переделке»: бурые разводы, размокший уголок, лицо – сплошное тёмное пятно с угадывающимся овалом. Печать уцелела, фамилия читалась, должность читалась. А лица не было.
Раненый оперуполномоченный с залитым кровью удостоверением. Даже убедительнее, чем целое, – если подумать. А я теперь только так и собирался: думать перед каждым шагом.
Горелов Виктор Степанович. Ты мне сейчас очень пригодишься.
Вот и дом – старый доходный, надстроенный, с новыми этажами поверх старых. Подъезд. Лестница. Последний этаж – ну конечно, последний, кто бы сомневался. Я поднимался, вцепившись в перила, отдыхая на каждой площадке, и единица в углу зрения дрожала вместе со мной. Четвёртый… пятый… Вот эта квартира. Медная табличка с номером. Всё.
Я позвонил. За дверью – тишина. Ещё раз. Шаги.
– Кто там?
Щёлкнул замок, дверь приоткрылась на цепочке, потом – видно, вид мой был достаточно жалок и не страшен – распахнулась.
И у меня, честное слово, на секунду перестало болеть плечо.
На пороге стояла молодая женщина – и она была красива так, что это было почти неуместно, неправильно для этого города, этой зимы, этого моего состояния. Высокая, почти с меня ростом. Тёмно-рыжие волосы, собранные небрежным узлом, из которого выбилась прядь. Лицо с высокими скулами и раскосинкой в серо-зелёных глазах – что-то восточное, на четверть, на осьмушку, ровно столько, чтобы взгляд цеплялся и не мог отцепиться. Домашний тёмно-синий халат с закатанными рукавами, под ним белая блузка; фигура – я запретил себе смотреть, но уже посмотрел. Высокая грудь рвет декольте. На шее, на шнурке, – очки. Пахло из квартиры чаем и почему-то яблоками.
– Кто вы? – Голос низкий, спокойный, но пальцы на двери напряглись.
Я прислонился плечом к притолоке – не для образа, просто иначе бы упал.
– Оперуполномоченный НКВД Горелов, – сказал я негромко и раскрыл перед ней книжечку. – Виктор Степанович. – Тёмно-красная корочка, печать, тиснение; глаза её метнулись по строчкам. – Я ранен. За мной гонятся предатели, проникшие в органы. Мне очень нужна ваша помощь, Ольга Андреевна… – она вздрогнула, услышав своё имя, – и поверьте: вы можете спасти товарища Сталина.
Глаза её распахнулись – огромные, серо-зелёные, на пол-лица. Секунду она смотрела на меня – на серое лицо, на кривую красную повязку, на бурое пятно, проступившее сквозь рукав, – и в этих глазах друг друга сменили испуг, недоверие и что-то ещё, стремительное, чему я не успел подобрать имя.
– Проходите, – сказала она. – Конечно…
Глава 11
Что было дальше, я помню кусками.
Помню, что шагнул через порог – и прихожая поехала вбок, мягко, как палуба. Помню её вскрик – не испуганный, а короткий, командный: «Держитесь!» Помню, что пол оказался ближе, чем я рассчитывал, и был застелен половиком, за что я ему отдельно благодарен.
Дальше снова рывками. Она тащила меня, восемнадцатилетнего балбеса в мокром полушубке, по коридору – сильная, оказывается, – и приговаривала сквозь зубы что-то про «нет, ну почему я, а?». Над ней, плывя и двоясь, висела строка, которую я всё пытался прочесть и не мог собрать в фокус:
ОЛЬГА АНДРЕЕВНА СТРОЕВА. Ур. 4. [род занятий: врач ЛСУК] · [состояние: тревога / собранность] · [отношение: ▓▓▓▓]
Отношение скрыто. Ну конечно. Самое нужное – и не видно. Качай, Леха, интеллект и будет тебе счастье.
Потом был диван, и её руки, быстрые и точные, стягивали с меня полушубок, пиджак, задубевшую рубаху – и на пол, глухо стукнув, вывалился ТТ.
Она испуганно отдёрнулась от пистолета. Секунду смотрела на оружие, потом на меня – и в серо-зелёных глазах я увидел, как она стремительно пересчитывает всё заново: раненый, оружие, кровь, НКВД…
– Табельное, – прохрипел я. – Положите куда-нибудь. Пожалуйста.
Она взяла ТТ двумя пальцами, как дохлую крысу, и унесла куда-то. Вернулась уже с другим лицом – рабочим. Врачебным. И с чемоданчиком.
– Так. Терпите и не дёргайтесь. Морфия у меня дома нет.
Дальше было больно. По-настоящему, по-взрослому больно, до искр и мычания в подушку. Она размотала мою самодельную повязку, присвистнула сквозь зубы – «кто ж так перевязывает, тут же ткань в ране, вся рубаха ваша тут» – и стала чистить. Пинцет, что-то жёлтое, едко пахнущее
– Риванол – услужливо подсказала система и подняла мне здоровье на единичку. Нет, надо же… Какая забота!
Потом была перекись, шипевшая в ране, как газировка, снова пинцет. Из раны она вытянула бурые волокна – обрывки моей рубахи, которые я сам туда затолкал своей перевязкой, и вокруг них уже начиналось нагноение.
– Повезло вам, – сказала она, не поднимая глаз от работы. – Ещё сутки, двое с этим – и говорили бы мы с хирургом. Или с прозектором. Навылет, кость цела… Кто вас так?
– Свои, – соврал я.
Она вскинула глаза – на секунду.
– Которые мне совсем не свои! – поправился я
– Вы сказали – предатели. Там, в дверях. И что-то про… – она понизила голос, хотя мы были одни, – про товарища Сталина. Вы в горячке это или…
Я прикрыл глаза. Надо сочинить стройную легенду.
– Не в горячке. – Я говорил тихо, медленно, как говорят очень уставшие люди, которым нечего терять. – Вокруг товарища Сталина – заговор. В НКВД. И выше, в ЦК. Готовится переворот. Я вышел на них по службе – случайно, по смежному делу. Почти собрал доказательства. Но они узнали первыми, устроили засаду – я шевельнул простреленным плечом и поморщился, что вышло очень убедительно, потому что было правдой. – Была перестрелка, но удалось уйти.
– Но почему я? И как вы меня нашли⁇
– Давай на ты, – сократил дистанцию я и вздохнул. Рана болела, но умеренно – Я курирую ЛСУК от НКВД. Точнее мой начальник. Есть адреса и телефоны всех надежных сотрудников. Нас заставляют учить их наизусть.
– Так уж надежных… – усомнилась Ольга – Может наоборот? Чья лояльность под сомнением? Чтобы потом при выезде на обыск не надо было искать адрес в личном деле?
Как она мне чудно подыгрывает! Осталось только отвести глаза, еще раз вздохнуть.
– Короче я ушёл. Пока эти люди в органах – мне нельзя ни в управление, ни домой, ни к своим. Каждый, к кому я приду, – под ударом. Я и к тебе-то…
– Тихо. Не дёргайся, я сказала. – Она уже бинтовала – туго, ровно, красиво, не чета моим узлам. – Заговор… – повторила она еле слышно, и с непонятной интонацией. Как будто что-то похожее она уже думала сама, ночами, и запрещала себе думать. – А кто из наших… участвует?
– Извини, я не могу об этом говорить.
– Понимаю. Но как же товарищ Сталин⁈
– Сейчас заговорщики нырнут на дно, затаятся. Пару дней у нас есть, а там я что-нибудь придумаю.
«Вы получили новое достижение! Врет как дышит». Интеллект +1
Черт… Лучше бы трудодней отсыпали.
Ольга молча закрепила повязку. Потом набрала шприц – объяснила: «Противостолбнячная. Рана грязная, я обязана». Уколола под лопатку, легко, не больно.
И интерфейс снова ожил – мягко, зелёным:
Здоровье: 2 → 3. Кровотечение: устранено. Рана: обработана (квалифицированно). Инфицирование: локализовано. Прогноз: положительный. Регенерация: ускорена (медицинская помощь, тепло, покой).
Получен бонус: «Спасённый в последний момент». Условие: медицинская помощь получена при критическом уровне здоровья. Награда: одна справка (краткая) – бесплатно.
Бесплатная справка. Я чуть не рассмеялся – продолжается пир щедрости от системы. И снова ни одного завалящего трудодня. Они там в Скайнете режим экономии врубили? Бета-тестеры нарубили много бабла в игре и надо готовить цифровые рубли? Ладно, закажем справочку, раз дают. Как говорится, на безрыбье и рак рыба.
Тем более мне нужно было знать, у кого я в руках.
«Тим. Справка. Ольга Андреевна Строева. Кто она, основные биографические сведения».
– Принято!
СПРАВКА (бонусная). Строева Ольга Андреевна, 27 лет. Родилась в 1907, Саратов. Отец – Савченко Андрей Ильич, врач, профессор медицины Саратовского университета; умер в 1921 от сыпного тифа, заразившись в тифозных бараках, где работал добровольцем. Мать умерла в 1922 (голод в Поволжье). Воспитывалась у тётки в Москве. Окончила 1-й Московский медицинский институт (выпуск 1930). С 1931 – замужем за Строевым П. Н., военным лётчиком-испытателем. Овдовела в 1933: муж погиб при облете самолёта. Детей нет. С 1934 – врач-ординатор Лечебно-санитарного управления Кремля (зачислена по ходатайству; учтены заслуги погибшего мужа). Проживает одна, ведомственная жилплощадь. Характеристика по месту службы: дотошна, дисциплинированна, предана делу, замкнута. Взысканий не имеет. Увлекается игрой на пианино.
Я дочитал – и мне стало горько и больно. Не от раны.
Вот же эпоха! Двадцать семь лет – и уже всё: отец сгорел в тифозном бараке, спасая чужих; мать унёс голод; муж разбился, испытывая самолёты для страны, которая через пару лет, может, объявит его посмертно кем-нибудь не тем. Осталась ведомственная однушка, «замкнута, взысканий не имеет» – и глаза, в которых горькое неудивление, когда при ней говорят слово «заговор». Она не наивная дурочка, которую я обманул красной книжечкой. Она просто из тех, кому больше нечего терять, кроме работы, – и кто поэтому особенно хорошо понимает тех, кому бежать некуда.
А я ей врал. Складно так. Даже ачивку получил, герой… Я почувствовал, как краснею.
Ольга приложила ко лбу ладонь.
– О, да у тебя температура! Держи градусник – мне был выдан гаджет большого размера, я засунул его подмышку.
– Тебе бы помыться. Только рану мочить нельзя.
Я активно закивал, принюхиваясь. Да, пахло от меня не очень. Сутки с крысами наедине не придают аромата…
– Прямо как в сказке: напоила, накормила и спать уложила.
– Да, вот такая я баба-яга. С дровяным титаном вместо печи.
Мы посмеялись, обсудили, что раньше наши предки, из тех, у кого не было отдельной бани, мылись прямо в печи, запихиваясь ногами вперед в горнило-топку. С тех пор наблюдается явный прогресс! Ольга сходила, затопила титан, по возвращению посмотрела градусник.
– Тридцать семь и пять. Можно мыться.
* * *
Ванная у Ольги была размером с приличный шкаф и половину занимал он.
Титан. Я такое видел только на картинках, и то не уверен. Высоченный, под потолок, цилиндр – медный, судя по тусклому рыжему отблеску, – на чугунных ножках, внизу чёрная дверца топки, сверху трубы, уходящая в стену жестяная гофра дымохода. Рядом с ним чугунная ванна на львиных лапах казалась существом попроще, дворнягой при породистом псе. В топке уже гудело и гул этот был живой, обстоятельный: огонь ворочался за дверцей, потрескивал, тянул воздух через поддувало. Я опять поставли пять баллов дизайнерам.
У стены стоял низкий деревянный поддон с дровами – берёзовые чурки, наколотые ровно, любовно, и рядом берестяная растопка в жестянке. Была и кочергка с железным совком для пепла.
Я приоткрыл дверцу топки – просто чтобы посмотреть. В лицо дохнуло жаром, оранжевым, шевелящимся. Внутри рушились и вспыхивали угли. Я подбросил чурку и она занялась с краю сразу, весело.
Горячая вода как процесс. Не кнопка, не кран, не бойлер в шкафу, о котором вспоминаешь раз в год, когда отключают воду на лето. Полчаса огня, дров, гула – чтобы один человек один раз помылся. У нас дома вода была просто всегда – как воздух, как вайфай. А тут чтобы постираться или помыться надо напрячься. Впрочем, бумеры, из тех, кто застал подобное, всплакнут от ностальгии и закинут на игровой счет еще бабок.
Но в этом всем было своё… не знаю. Достоинство, что ли. Огонь работал, вода в медном пузе тихо начинала гудеть, прогреваясь, по ванной плыл запах берёзового дыма, горячего металла и хозяйственного мыла – и от этой смеси делалось так спокойно, как не делалось ни от одного умного дома из цифрового будущего.
Я стянул ботинки, штаны, майку, обмотался полотенцем, что висело на гвоздике – как в дверь постучали.
– Не заперто, – сказал я, не подумав.
Дверь приоткрылась ровно на ширину руки. В щель просунулись стопка – полотенце для лица, вафельное, застиранное до мягкости, и поверх него бельё: рубаха, кальсоны, всё чистое, глаженое, сложенное по-аптечному ровно.
– Вот – Голос у неё вдруг сел. – У меня осталось мужское бельё…
Пауза повисла такая, что было слышно, как гудит титан.
– От погибшего мужа, – мягко закончил я за неё. – Я читал досье, Оля. Сочувствую.
– Это давно в прошлом, – сказала она наконец, ровно, слишком ровно. – Размер вроде совпадает. – И, уже сдавая дверь назад, не удержалась, глянула в щель – быстро, по касательной, по голому торсу, по повязке, – и я увидел, как она вспыхнула. Не порозовела – именно вспыхнула, густо, до самых ушей, до шеи. – Осторожно там с раной! Не мочить!
Дверь закрылась чуть быстрее, чем требовалось. За ней что-то немедленно и очень деловито загремело на кухне – так шумят посудой люди, которым срочно нужно чем-то погреметь.
Я хмыкнул и посмотрел на себя в мутноватое зеркальце над раковиной. Ну да. Восемнадцатилетнее тело Ивана, жилистое, с кубиками пресса было спортивным. Есть от чего краснеть.
Мылся я долго и криво – по частям, одной рукой, стараясь держать левое плечо над водой. Вода из смесителя шла криво – настоящий кипяток пополам с ледяной, хозяйственное мыло пахло резко, до слез в глазах. Мочалка тоже была не айс – лыковая, жёсткая, как наждак, – и после неё кожа горела. Я смывал с себя чердак, крыс, кровь, страх, копоть двух суток – и чувствовал, как вместе с грязной водой в слив утекает что-то ещё, тяжёлое.
А когда домылся и сидел на краю чугунной ванны, распаренный, замотанный в вафельное полотенце, – я наконец сделал то, до чего всё не доходили руки.
«Тим. Полный статус. Всё: статы, навыки, достижения, задания. Сводкой».
– Принято.
И передо мной, в клубах пара, развернулся я сам – весь, в цифрах, как есть:
ИВАН («Алекс»). Уровень 2.
Интеллект – 4 (3 + 1: достижение «Врет как дышит»)
Сила – 5
Скорость/Реакция – 4
Здоровье – 3 из 9 (регенерация: ускорена – мед. помощь, тепло, покой)
Риск – 4 из 5 (понижен)
Кошелёк: 6 трудодней
Навыки:
«Тихий шаг» (ветка «Тень», ур. 1) – пассивно: скрытность передвижения. Применений: 1 (успешно).
Достижения:
«Дерзость города берёт» – первым атакован противник со скрытым уровнем (+3 ТД)
«Первая кровь» – нанесён первый урон противнику (+1 ТД)
«Врет как дышит» – убедительная ложь под давлением (+1 Интеллект)
Бонус «Спасённый в последний момент» – использован (справка).
Задания:
«Сорваться» – выполнено (побег из-под ареста). Награда получена.
«Трофей» – выполнено (обыск тела). Награда получена.
«Наследство» – АКТИВНО. Тайник у Тайницкой башни Кремля. Награда: вариативна. Риск: высокий.
Я сидел, глядя на этот куцый послужной список, и думал, что цифры – самая честная автобиография. Двое суток в игре, полет нормальный?
Глава 12
Когда я вытирал пар с запотевшего стекла и размышлял, надо ли бриться или нет, а если надо, то чем, звякнул конвертик во внутреннем интерфейсе.
Отправитель: куратор проекта. Тема: Re: Вопрос по механике игры.
'Алексей, добрый день.
По вашему вопросу. Проверили. Это баг – и, скажу честно, странный. Недокументированный. Событие «сон» с участием неигрового персонажа такого ранга не входит в сценарные пакеты вашей сессии и не должно было отрисоваться вообще. Техотдел поднимает логи неписи «Сталин» – посмотрим, что его триггернуло и почему контент собрался такой связный. Возможно, гуляет что-то в генеративном слое. Будем разбираться, это теперь моя головная боль, не ваша.
Практических рисков для вас мы не видим: на геймплей, статы и выплаты это не влияет. Если повторится – просто зафиксируйте детали (что видели, что говорилось) и вышлите репортом. Не пытайтесь «взаимодействовать» с такими снами и не тратьте на них трудодни.
Теперь важное, чтобы вы не волновались. У нас начинаются выходные, плюс у техотдела перенос серверов на новый кластер. По вашему игровому времени коммуникации не будет чуть больше недели. Это штатно. Не пугайтесь тишины: капсула под круглосуточным мониторингом дежурной смены, ваши витальные показатели в норме (даже лучше, чем на входе). Репорты можете слать в обычном режиме, в понедельник я все гляну чохом.
И последнее. Ваша мама передала для вас письмо – прикладываю как есть, не читал (политика конфиденциальности). Держитесь там.
С уважением, Аркадий Петрович'.
Ниже, отчёркнутое линией, шло вложение. Я открыл – и с первых строк услышал её голос. Так ясно, будто она стояла над душой.
'Алексей!
Ну и как это называется?!? Мне звонит незнакомый человек, представляется куратором, сообщает, что мой сын пару месяцев будет «недоступен, потому что участвует в важном тестировании». Потом присылает фотографию, на которой ты лежишь в каком-то саркофаге, обмотанный проводами, как покойник. Я чуть с ума не сошла, пока он мне объяснял, что так и задумано. И только потом, увидела твое письмо в почтовом ящике. Так нельзя!
Лёша, а как же учёба⁈ У тебя хвост по матанализу с осени, у тебя в скоро начнется семестр, ты мне клялся, что закроешь все долги. Ты понимаешь, что академотпуск дают один раз, а отчисляют – навсегда? Я звонила в деканат, сказала, что ты болеешь, выйти в сентябре на пары не сможешь. Мне было стыдно врать, имей в виду. Если в октябре ты не появишься в университете, тебя отчислят! Я этого не переживу.
